Без пяти минут полночь

      Осознанное сопереживание текущему эмоциональному состоянию другого человека без потери ощущения происхождения этого переживания.       Что поднимает человеку настроение?       Когда мелкий Вэй Ин грустил и вредничал, мама делала юаньсяо* с чем-нибудь интересным. Открывать для себя вкус каждого нового кругляшка было настолько весело и увлекательно, что все расстройства улетали сами собой: какая грусть, если в этом пирожке нашёлся мандарин, а там орешки, в третьем персиковый джем, а в четвёртом вообще финики! Они сидели за столом втроём, пили чай со сладостями, и в мире не оставалось никаких печалей.       Уже незадолго до назначенного времени вылавливая шумовкой сварившиеся шарики и добавив в мысленный список покупку фритюрницы, парень с ёкнувшим в груди смущением вспоминает, какое вообще-то значение имеют юаньсяо, но быстро прогоняет эти мысли. В конце концов это просто пожелание долгой и счастливой жизни.       Лань Чжань ведёт себя как обычно немногословно, изящно-утончённо и как ни в чём не бывало. Вэй Ин даже на какое-то мгновение поддаётся сомнению: а был ли вчерашний вечер? Но потом делает вывод, что за ночь мужчина просто передумал рассказывать: счёл ли слишком личным или наоборот пустяковым – кто знает. Но юноша старается отпустить этот момент, в конце концов кто он такой, что бы настаивать на откровенности? Расскажет, если захочет.       В качестве подарка Лань принёс коробочку брендового зелёного чая, хотя парень несколько раз повторил вчера, что ничего не нужно. Упёртый.       Если юаньсяо и удивляют мужчину, то он тактично не упоминает об этом и пробует всю предложенную еду без опаски, что очень льстит Вэй Ину. Особенно вспоминая их первые совместные трапезы. Впрочем не удивительно: пусть времена сейчас достаточно спокойные и они уже знакомы какое-то время, но где гарантия, что за улыбкой не скрывается мошенник, попытающийся при возможности отравить или усыпить и например обокрасть? Граничит с паранойей, но что поделать. Это за себя Вэй Ин уже знает, что никогда бы так не сделал, да и Ланю доверился чуть ли не с первого взгляда – не сказать серьёзней, что вообще-то втрескался, хотя сейчас не о том, – но доверие требуется заработать. И юношу очень греет, что у него получается.       Тем большее его охватывает удивление, когда вместо того, чтобы привычно сесть рядом на диванчик, старший приносит стул из кухонной зоны и садится напротив парня, в результате они оказываются будто разделены низким столиком с перенесёнными на него чайничком и чашками. Вэй Ин поджимает ноги под себя, почувствовав от такого положения зябкость, и молча ждёт, не пытаясь начать разговор или включить телевизор для фона.       – Лет семь назад Мин-цзе рассказала, что в детстве, лет до пяти, я видел какие-то странные сны, – тихо начинает свою историю Лань Чжань, глядя куда угодно, но только не на хозяина дома. – Не то кошмары, не то просто слишком яркие. Я этого сам не помню. А-Мин говорила, что я описывал какого-то человека, с которым ругался или дрался, но на её вопрос: «Злой ли это человек?» – я отвечал, что человек добрый, но грустный.       Мужчина ненадолго замолкает, смачивая горло крепковатым чаем и приводя мысли в порядок.       Вэй Ин чувствует, что сердце начинает биться как-то тяжело, стиснуто, оторвать взгляд от гостя совершенно невозможно. Не может же быть, чтоб он...       – Скорее всего в какой-то момент эти сны прекратились, потому что я их не помнил и в сознательном возрасте не видел ни одного похожего. Но три недели назад... Юноша туго сглатывает ставшую вязкой слюну. Четыре недели назад – всего лишь! – вот на этом самом диване он рыдал в плечо Лань Чжаня, а до этого мужчина рассказал довольно тяжёлую для себя историю. Не могли ли эти воспоминания спровоцировать неприятные сны?       – Во сне я и правда ругался с человеком. Вокруг были какие-то не то развалины, не то скалы, вся атмосфера тяготила. Если в пять лет я видел такую же обстановку, то не удивительно, что пугался и рассказывал об этом цзецзе. Так вот этот человек... Это прозвучит странно, – он наконец переводит взгляд на юношу и очень внимательно смотрит, будто реакция на следующие слова для него критически важна, – но тот человек был чем-то похож на тебя, Вэй Ин.       Горло перехватывает, так что парень даже не может спросить что-нибудь, удивиться хотя бы – что угодно, он будто пойманная за хвост мышь, замершая под веником и ожидающая решающего мгновения. Пальцам, бессознательно впившимся в жёсткую драповую обивку дивана, безумно холодно.       Ему всему холодно.       – Не знаю, каким я видел этого человека в детстве, но в недавнем сне он был моим ровесником, скорее всего. Поэтому меня удивляет ваше сходство. Я хотел бы предположить, что моё подсознание по какой-то причине поместило твой образ в этот сон, но никак не могу отделать от ощущения, что это не так.       – В-вчера ты снова видел это? – тихо и внезапно охрипше спрашивает Вэй Ин.       – Да, – кивает Лань Чжань. Меж его бровей залегает небольшая складочка, а золотые глаза будто впиваются в кожу. Кружка в твёрдых пальцах уже пуста, но на стол её не отпускают. – Но было изменение: тот человек, он... Падал? Не могу сказать точно. Не то с крыши, не то просто оседал на землю, а я никак не мог его поймать, но мне... это было будто жизненно необходимо. Поэтому вчера я... Прости, что выдернул из дома без предупреждения.       Юноша мотает головой, тяжко выдыхая. В отличие от Ланя, он помнил все те события слишком хорошо. Что ж, две новости: скорее всего человек перед ним – и правда перерождённый Ханьгуан-цзюнь, но, благо, события тех времён для него лишь обрывки снов и иллюзии. И это к лучшему, наверное.       Вот только большой вопрос: как сам Лань Чжань относится к этим фантомам? И не захочет ли он держаться подальше от человека, что вновь их спровоцировал?       – Вэй Ин... – на лице мужчины вдруг проявляется беспокойство, он будто порывается встать и подойти ближе, но остаётся на месте, позволив себе лишь чуть податься вперёд.       – Это и правда очень... неприятные сны, – глухо говорит юноша. – Здесь скорее мне нужно извиняться. Видимо тот разговор... Всколыхнул старые негативные ассоциации. Прости.       Страх.       Его по рукам и ногам сковывает липкое, ледяное ощущение. На протяжении своей новой жизни, ещё с тех пор, как осознал себя мелким пацаном лет пяти, Вэй Ин старался принять прошлое, как-то разделить воспоминания и текущие события, жить новую жизнь так, чтобы не причинять боли и зла ни единому существу. Он никогда не брал в руки флейты, принципиально не учился свистеть – хотя чёрт бы это побрал, но он и так знал, как это делать, – не пытался управлять теми слабыми потоками силы, что иногда видел, если случайно уходил в медитативное состояние. Не учился боевым искусствам, предпочтя баскетбол в школе и редкие пробежки под настроение в качестве спортивной составляющей. Ничего, что роднило бы его с тем ужасным прошлым.       Ничего, что могло бы косвенно помочь ему причинять физическую боль другим.       Больше ни за что.       Но сейчас получается, что та его жизнь, а может именно близость к Лань Чжаню и его эмоциональный выплеск, причиняет этому хорошему человеку боль психологическую, что ничем не лучше.       Сморгнув отрешённое состояние, в которое юноша ненадолго выпал, он вдруг понимает, что стул напротив пуст. Сердце, застыв на какое-то безумно долгое мгновение, вдруг кидается в бешеную болезненную скачку, так что рука сама дёргается к груди, сжав тонкую ткань футболки: он ушёл? Вот так молча? Но он бы услышал звук закрывающейся двери даже сквозь свои мысли, и такового не было. Услышал бы? Стоп, а он вообще...       Паника не успевает поглотить: тихий звяк со стороны кухни, мягкие шаги, и в поле зрения парня появляется стакан воды. Видимо, во вскинутом на мужчину взгляде плещется что-то совсем отвратительное: он вздрагивает, рефлекторно отступает на полшага, но потом ставит стакан на столик и очень аккуратно садится на тот же стул.       – Вэй Ин, прости. Я правда не хотел показаться тебе сталкером или кем-то вроде того. Я действительно не пытаюсь преследовать тебя или... – Лань Чжань выглядит потерянным и печальным, скользя взглядом по забытым кружкам, остывшему чайничку, пульту от телевизора, стопке чистых листов, закреплённых на плашке, неровно придвинутым к ней трём карандашам разной длины. – Если ты... Если тебя это пугает, если ты пожелаешь, чтобы я исчез из твоей жизни, то я не посмею противиться и не буду пытаться...       – Нет!!.. – голос сам срывается на крик, заставив вздрогнуть их обоих.       Вэй Ин, с трудом взяв себя в руки, хватает со стола стакан и в несколько глотков ополовинивает: в горле действительно ужасно пересохло, руки видимо дрожат, но Лань решил, что юноша напуган его словами, только вот это не совсем так!       – Подожди немного, – наконец выдыхает парень, со звонким стуком отставляя стакан на стол, – всё не так. Ты, – он смотрит прямо в золотые глаза и чувствует какое-то давно забытое ощущение покалывания на подушечках пальцев, – меня не пугаешь. Если ты решил так просто от меня отделаться, то не сработает: тебе придётся сказать об этом напрямую.       – Я не хочу отделываться от Вэй Ина! – вырывается возмущённое негодование у мужчины, что немного ослабляет давящую хватку на сердце.       – Ну, раз не хочешь, и у нас сегодня вечер откровений, – немного бравируя, хмыкает юноша, – то я расскажу тебе сказку. Только можешь сначала из спальни принести плед с кровати, что-то меня немного...       Лань Чжань молча уходит, менее чем через минуту возвращаясь обратно с чёрно-красным клетчатым покрывалом, и накидывает его на заметно дрожащего младшего. А потом, немного посомневавшись, устраивается в пол-оборота у другого края небольшого диванчика. Вэй Ин, подумав, укутывается и разворачивается спиной к подлокотнику, обхватив руками колени, чтобы, при желании, прямо смотреть на визави.       Он рассказывает не спеша. Жил-был в старые времена мальчик, сирота, взяли его под крыло добрые люди...       – Вэй Ин, откуда ты знаешь эту историю? – спрашивает мужчина, когда почти час спустя история завершается смертью главного героя и по совместительству злодея.       – Звучишь и выглядишь так, будто тоже знаешь некоторую часть этой сказки, – увиливает от ответа парень. Его перестал колотить мандраж, и сейчас плед частично скинут на пол, частично закинут на спинку дивана, а сам он устроился по-турецки, насколько хватило ширины сиденья для этого. Но между ними двумя всё ещё остаётся небольшое пространство, которое будто по непроизнесённому договору ни один не пересекает.       – Она очень похожа на одну из легенд нашего рода. Старые книги подновляются и изучаются каждым следующим поколением, поэтому я их тоже читал. Только ты называешь этого человека злодеем, но в нашей истории он описан как герой, который отдал всё во имя других людей и их блага.       – Это с какой стороны поглядеть, – тихо отзывается Вэй Ин. – Да и может это какой-то другой персонаж – сказка же.       – Вэй Ин.       Юноша молча отрывает взгляд от едва видимого абстрактного рисунка на светлых обоях и смотрит на Лань Чжаня.       – Ты рассказал эту историю для того, чтобы мне что-то пояснить. Верно?       Из груди сам собой вырывается тяжкий вздох:       – Верно.       – Я прошу прощения, но тебе придётся сказать немного прямее.       В этом одновременно слышится и передразнивание его собственных недавних слов, и просьба объяснить.       – Если мы говорим о странных вещах, то вот одна из них: эту историю я знаю с самого детства. Но её никто никогда не рассказывал мне по одной причине: тем злодеем – или героем, как не назови – в прошлой жизни был я. Вот и всё пояснение, – он беспомощно пожимает плечами, снова убегая взглядом и чувствуя холод. – Сны, описанные тобой, очень сильно и слишком точно пересекаются с моими воспоминаниями. Так что возможно ты видел те плохие сны из-за меня или вроде того. Спокойно жил, забыв все эти ужасные вещи тысячелетней давности, но снова встретил бедствие вроде меня – и вот, мучишься кошмарами.       Какое-то время они оба молчат, погружённые в собственные мысли. Вэй Ин не решается смотреть на человека рядом с ним. Несколько часов назад в его голове махали крыльями бабочки, он собирался сказать, что неровно дышит к Лань Чжаню, что хотел бы узнать, есть ли у него хоть небольшой шанс на взаимность, причём не только ту, что уже была в его руках в виде крепнущей дружбы, но чуть большей, чуть иной...       – То есть мы были знакомы в той жизни? – что-то в тоне мужчины заставляет Вэй Ина вскинуть взгляд и присмотреться: вместо ожидаемого непонимания, неприятия или откровенного опасения как в обществе возможно буйного психа, в знакомом лице и глазах отражается... Удовлетворение?       – Можно и так сказать, – осторожно кивает юноша.       – Значит вот почему ты так отреагировал при нашей первой встрече. И некоторые твои комментарии... Я не мог их понять до этого момента.       Вэй Ин неопределённо пожимает плечами.       – А кто такой* А-Ли?       – Откуда... – изумление парня настолько искреннее и всеобъемлющее, что не хватает даже сил на нормальный вопрос.       – В день твоего, м-м... эмоционального выплеска, ты просил прощения у родителей и у А-Ли.       – О-ох. Давай заварим свежего чаю. Это ещё рассказ на час минимум, но мне точно сначала нужен чай.       Лань Чжань не возражает.