Для тебя – противоядие

Любовь подобна дереву: она растет сама собой, глубоко пуская в нас корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце. И вот что необъяснимо: слепая страсть — самая упорная. Она особенно сильна, когда она безрассудна. Виктор Гюго, «Собор Парижской Богоматери».

Будучи самым богатым холостяком Мондштадта, Дилюк всегда показывает себя только с самой благородной стороны. Однако под этой маской скрывается воин с закалённой в пламени железной волей, который не остановится ни перед чем ради защиты Мондштадта. Не стоит надеяться на пощаду, он будет безжалостен до самого конца. Чёрный листочек, на котором золотыми буквами было выбито довольно мало информации: «Для тебя — противоядие. Только две ночи и никогда вновь». Дилюк нахмурился, сегодня была вторая ночь. И больше никогда. Скрываться было бесполезно, скрывать личность при встрече — тем более. Кэйа умеет мстить, но хуже то, что он умеет чувствовать. «Господин Дилюк словно бокал дорогого вина, под завязку набитый льдом. С первого глотка — божественный вкус, но чем дальше, тем больше мёрзнет мозг» — пел шестипалый Хосе, пока не был выставлен из таверны барменом Чарльзом. И даже с таким характером ему требовалась подготовка. Все ночи не проходят бесследно, ничто не бывает забыто. Особенно его маленькая — такая ли уж и маленькая, да? — месть по отношению к Альбериху. В воздухе Мондштадта всегда витает запах алкоголя. Если последовать за этим запахом, можно непременно прийти к винокурне «Рассвет». Под названием винокурни, гордо вырезанным на деревянной табличке, есть короткая фраза, гласящая: «Сохраняя верность традициям». Большинство считает, что эта фраза символизирует вино, остающееся верным своему первоначальному вкусу. Но старым рыцарям она напоминает о долгой истории взаимной поддержки между винокурней и городом. На винодельне время от времени устраивают праздники. Во время празднеств всегда найдутся восторженные отцы, желающие сделать молодого одинокого хозяина винодельни своим зятем и представляющие ему своих нетерпеливых дочерей. Обычно это заканчивается насмешками других гостей: «Слава Архонтам, что господин Дилюк остаётся женат на своей винодельне! Мы можем быть всегда уверены в том, что вино в наших бокалах не переведётся». Неважно, кто или что попадается ему на пути, реакция Дилюка всегда безупречна. Дилюк — это экстраординарный джентльмен во всех аспектах. Всё верно, дочери были в безопасности. А вот один проклятый приёмный сын клана Рагнвиндр, известных в Мондштадте винодельных магнатов, очень даже вряд ли. Очень. В очередной раз покрутив между пальцами чёрную визитку, Дилюк вздохнул. — Даже если не хочешь туда идти, — Люмин мягко мотнула головой в сторону коридора, — тебе придётся. Она самозабвенно натирала хрустальные наборы, чему-то изредка улыбаясь. Словно её мысли с каждым горестным вздохом Дилюка становились всё более забавными и смелыми. Дороги Мондштадта, может, и вели к винокурне… Но здесь… Здесь дорога вела всякий раз к закрытому клубу Путешественницы. И не по аромату терпкого вина или сладкого напитка, нет. По собственным, щемящим душу, ожиданиям. Он отдал одну обещанную ночь вчера, значит, сегодня у него её заберут сполна. Очередной усталый вздох сопровождался тихим бормотанием Люмин за барной стойкой. Она продолжала крутиться, суетиться и тщательно подбирать напитки для сегодняшнего вечера. В конце концов, ожидание того стоило. Несколько необычного цвета коктейлей были поставлены на поднос, а затем отправлены в дальние комнаты постояльцев сегодняшней ночи. Словно читая мысли Дилюка, Люмин нахмурилась: — У вас часть безалкогольных напитков. Часть алкогольных с лимонными сиропами. Я помню ваши вкусы. Люмин гордо задрала подбородок. Да, эта ночь полна сюрпризов, деталей и тщательной постановки. Но чего же ему ждать от этих мучительных часов, не только ведь идеального убранства комнаты и вкусных напитков с закусками. Дилюк пристально вглядывался в изящное лицо Путешественницы. И что-то в её взгляде говорило ему: нет, не только в напитках речь. Это был последний его спокойный вздох сегодня.

***

Здесь было тихо, мягко и… мрачно. Он сжал холодный бокал крепче, словно жаждал впитать в себя его горчащую свежесть. Не помогло. В руках Дилюка оказалось всё производство вина, но сам он его никогда не любил. По его требованию винокурня «Рассвет» разработала ряд безалкогольных напитков, чему все не пьющие алкоголь, но желающие причаститься к питейной культуре мондштадтцы были несказанно рады. Одним из таких напитков был яблочный сидр. Месячные продажи его могли потягаться с вином из одуванчиков. Одни думают, что чрезвычайно высокие требования господина Дилюка к вину не позволяют ему пить то, что и остальная публика. Другие считают, что он не притрагивается к вину потому, что оно напоминает ему об отце. Сам же он особо настойчивым поясняет: от вина мутнеет разум, что сказывается на работе. Но непонятно одно: чем же таким хозяева винокурен занимаются, что им нельзя ни капли? Дилюка перекосило от этой мысли. Действительно, чем хозяева занимаются? И что-то ему подсказывало, что сегодня — ничем приличным. Ни капельки. Быть прикованным к столу, одетым лишь в чёрное белье… Интересное занятие у владельцев винокурни. В конце концов, он так крепко задумался, что совсем не заметил, как дверь в комнату с тихим шорохом отворилась, впуская главного антигероя этой ночи. И лишь когда хриплый голос разрезал тишину, время начало свой бег. — Поздно думать, — на губах тут же заиграла усмешка. Кто-то сегодня определённо будет мстить. Со всей силой. Казалось, что перед тем, как прийти сюда, Кэйа полностью подготовился ко сну. Каждый его шаг был нарочно ленивым, по-кошачьи плавным и мягким. Но это было напускное, это было притворством, позволяющим немного притупить внимательность. Дилюк хотел что-то сказать, но замер, поджимая губы. Кэйа выставил руку вверх, словно заранее предостерегая от лишних бесед: — Сегодня я не повторяюсь. Не играю и не делюсь. Ты знаешь, я не люблю ложь, слишком уж она банальная. Поэтому сегодня и без неё тоже. Не надо юлить, — он сделал шаг вперёд, а в колком взгляде появился странный блеск. — В тебе должна быть только правда и мой член. Дилюк поперхнулся. Вот так просто, без предисловий и объяснений. Удар словами по самолюбию и сдержанности, надо же. Мягкий тон Кэйи был похож на мёд, но почему-то теперь он казался ядом. Дилюк подумал, что не знать о том, что сегодня будут делать с ним — не такая уж и плохая идея. — За каждый поступок следует платить, знаешь ли. — Я и заплатил, по-своему, — Дилюк не сожалел. Быть может, разве что смутился. Но показывать этого не стоило. — В этом было мало искренности, мало, — Кэйа сделал вид, будто задумался, — мало движений. Дилюк тут же вскинул брови вверх. Мало движений? Звучало оскорбительно. Ему захотелось убить Альбериха прямо на месте, но это желание исчезло так же быстро, как и появилось. Ведь Кэйа уже преспокойно сбросил с себя рубашку, зачем-то разминая плечи. Это ожидание, казалось, давило на Дилюка даже больше, чем край деревянного огромного стола впивался в его ягодицы. — Лучше бы тебе сразу лечь на него. На стол. И руки туда же, — Альберих усмехнулся и размял шею рукой, — ах да, какая жалость. Они же скованны. Скрипнув зубами, Дилюк резко мотнул головой в сторону. Тут же опешил. Во взгляде Кэйи не было и намёка на привычную колкость или игривость. Только мрачный, бесконечно злой настрой. Он требовал отмщения каждой клеточкой своего смуглого тела. Какой позор. Унижение за унижением. Ладони вспотели, тело одеревенело. Но всё же, Дилюк остался полусидеть, полустоять рядом со столом. Прикованные к углу руки не давали полноценно двинуться вперёд, разве что — упасть назад, спиной на холодную поверхность. Вчера… он правда делал постыдные вещи, на которые никогда бы не решился в здравом рассудке. Сегодня же всё было иначе. Кое-как дотянувшись к своему угощению, ранее предоставленному от Люмин, он прикрыл глаза. Залпом осушив бокал, Дилюк запоздало понял, что допустил ошибку. Он перепутал стаканы, хотя до этого так долго их разглядывал. — Ха-а, — чувствуя, как кровь разгоняется по телу, он откинул голову назад, не заботясь о том, как растрепались его алые волосы по плечам. Легкий толчок от чужой руки вынудил почти лечь спиной на злополучный стол. — Сгибай ноги. Если такой умелый, будь готов к большему. Сегодня Кэйа правил этим вечером, этой ночью. И каждая минута становилась всё более неловкой. Жаркой. Тесной. Их лица горели, взгляды не сталкивались друг с другом. Словно это давно было под запретом, словно лишнее это было. Но на этом унижения не закончились. Откровенно говоря, это было только начало. Холодная поверхность стола слегка бодрила, но спина всё равно нагревалась до смешного быстро. Сердце билось, как сумасшедшее, выводя эмоции наружу. Снова было жарко. Снова было тесно. Снова неловко. — Делай уже, что собирался и проваливай, — прохрипел Дилюк, лениво смотря в потолок. Признаваться в чём-то не хотелось. Он словно разум решил отключить. Кэйа провёл холодными пальцами по напряжённому животу Дилюка. Каждый кубик пресса очертил, лениво выводя пальцами. Остановился лишь у края темного нижнего белья. — Я беру то, как забирали у меня. Как же я могу отказать тебе, коль так искренне просишь? Глаза Дилюка мерцали даже в полутьме привычным гневом и раздражением. Но было там и ещё что-то, чего Кэйа так и недопонял, не рассмотрел. Раздражение? Ожидание? Да быть сего не могло, нет. Кончики смуглых пальцев наконец коснулись чужой одежды. С треском бельё было уничтожено. Дилюк стиснул зубы сильнее, чтобы не выругаться вслух. Он твёрдо решил молчать и сдерживаться. Было одно «но», судя по поднявшемуся мужскому достоинству. Очень весомое «но». Словно читая его мысли, Кэйа усмехнулся: — Знаешь, из твёрдого сегодня здесь единственная вещь, — пальцы коснулись горячей, почти пылающей мужской плоти. Он задел подушечками головку. Оскалился: — Но это не вещь. Дилюк зажмурился, закусывая губу до крови. Противостояние может продолжиться молча. Пальцы сжались, а ногти врезались в кожу. Ощущение чего-то вроде твёрдой палки, упирающейся в его бёдра… было слишком отрезвляющими, что ли. А Альберих лишь потёрся членом о его тело, ещё даже не сняв штаны. — Начать вот так сразу? — Кэйа усмехнулся и качнул головой. — Скучно. Сперва надо поиграть. Улыбка медленно перетекала с мягкой в самый настоящий оскал. Дилюк не хотел знать, почему его касались влажные, испачканные в какой-то цветочной жидкости руки. Почему они щипали, поглаживали и словно втирали какое-то масло, вбивали ему это под кожу. Он не хотел чувствовать нестерпимый жар, глупое жжение где-то под рёбрами. Многого он сегодня не хотел. Кэйа провёл мокрыми руками по его члену. Многого не хотел, но… Вероятно, не этого. Этого он хотел. Как бы противны эта мысль и допущение не были. Тихий стон сорвался с его губ, почти не различимый, больше похожий на рваный выдох. — Ты отлично принимаешь мои пальцы. Ты всегда был жадным, — и снова проклятая усмешка, врезающаяся, как осколки в кожу. Дилюк ничего не сказал, утопая в скользящих и рвущих мысленные запреты моментах. Он хорошо чувствовал, как эти треклятые пальцы касались уже не только его члена, но и ягодиц. Как Альберих резко раздвинул его бёдра, вставая между ними. Как приподнял его ноги, как резко выдохнул. С Кэйей легко разговаривать и приятно общаться. Единственное, на что он не проливает свет, — это его прошлое. Даже когда магистр требовал информацию о его прошлом, Кэйа избегал прямых вопросов и давал ответы, в которые едва можно было поверить. Сегодня он тоже не хотел давать никаких ответов. Он хотел просто брать. Понять, что за алые волосы мелькали перед его растерянным взглядом вчера, было просто. Принять это — куда сложнее. И всё же, он пришёл сюда. «Для тебя — противоядие». И ему оно было надо. Он жаждал избавиться от этого яда, от этого желания, которым почти удавился вчера. Он хотел… Кэйа хотел Дилюка больше, чем мог помыслить об этом ещё день тому назад. С этими мыслями, он медленно двинул пальцами вперёд, как бы забывая обо всём. Как бы соглашаясь на большее. И зачем-то — мысленно прося прощение. Переносить это ощущение было тяжело. Но боль была меньше, чем ожидалось, и чем дольше это продолжалось, тем больше Дилюку казалось, что нельзя так выгибаться. Это был протест или очередная жадность? Он и сам себя не понял. А метаться хотелось сильнее, хотелось двигаться. Пока движения пальцев не остановились совсем, как удар молнии по ясному небу. Это было нечто большее. Кэйа убрал руку, но лишь для того, чтобы Дилюк услышал звук расстёгивания ремня. Тёмные волосы мазнули по его прессу, очевидно, Альберих наклонился и придвинулся ближе. Трение между бёдер усилилось. А их лица наконец-то встретились. — Знаешь… — мрачно бросил Кэйа, выдыхая в искусанные губы, почти чужие. Но почти свои. — Я бы хотел солгать или притвориться. Но есть моменты, когда можно просто помолчать. Всё это ощущалось слишком нереально. И как только он, плавно качнув бёдрами, вошёл, Дилюк отчётливо почувствовал лёгкую боль, покалывание. И жадность, проклятую жадность. — Ха-а, — опуская голову к шее Дилюка, Кэйа прикрыл глаза. Прикусил податливую кожу. Она была такой тонкой и молящей к прикосновениям. Провокация без слов, и он не смел противиться. Его тело… Его член был настолько горячим, что ощущать всё внутри было невыносимо. Каждый его толчок отдавался ужасным щекочущим чувством. — Нужно было сделать так ещё вчера, — прошептал Кэйа, упираясь руками о стол. Его грудь потёрлась о грудь Дилюка, призывая к более тесному контакту. Дилюк же не хотел сказать что-то большее, что-то значимое. Он и так уступил в слишком многом. — Подними ноги, сцепи их на моих бёдрах, — Кэйа бросил это нетерпеливо. Останавливаясь лишь для того, чтобы поправить волосы, прилипшие к мокрому лбу. Длинные пряди не слушались и падали обратно. Не видя альтернатив, Дилюк негласно согласился. Всё время Кэйа бормотал какую-то чушь. А сейчас резко стало тихо. Сегодня между ними было это. Что-то странное. Личное. Не навязанное. Эта ночь была их началом. Вот только не совсем понятно, началом чего? Омерзительно перед глазами вновь скользнули воспоминания из прошлого. Все мондштадтцы знали их, как двух самых привлекательных молодых джентльменов города. Безупречный Дилюк, элегантный фехтовальщик, на уверенном лице которого всегда играет дружелюбная улыбка. Другим джентльменом с экзотическим видом Кэйа Альберих хотел быть, а не казаться. Когда-то он был другом, опорой и «мозгом» Дилюка во всех столкновениях, которые они встречали плечом к плечу. Они были почти как близнецы, знали мысли и движения друг друга, не нуждаясь в словах. Они защищали Мондштадт при свете солнца и луны. Это длилось до того мрачного дня, когда гигантское чудовище напало на конвой, который сопровождал Дилюк. В первый раз Кэйа не выполнил свой долг… Единственный раз. Когда Кэйа наконец добрался до позиции Дилюка, было уже слишком поздно. «Мир полон неожиданностей». Тот роковой день заставил двух сводных братьев навсегда разойтись в разные стороны. И как оказалось, «навсегда» длилось ровно до одной дороги, ведущей к закрытому клубу Путешественницы. — Не кажется ли тебе, что мы пересекли какую-то черту? — бросил Кэйа, не сбавляя темп и продолжая двигаться. Дилюк снова хотел промолчать. Но что-то в нём воспротивилось. Стараясь придать голосу ровного звучания, он глухо просил: — Кажется. Многих своих эгоистичных реакций Кэйа стыдился. Ранее, довольно давно и пожираемый виной, он постучался в комнату к Дилюку. Проливной дождь смыл пелену обмана и тайное стало явным. Кэйа во всем сознался. Он сознался, кто он на самом деле. Он знал, что Дилюк придёт в ярость. Братья обнажили мечи, на этот раз друг против друга. «Вот и наказание за жизнь во лжи», — подумал тогда Кэйа. Но только они скрестили клинки, как впервые по телу Кэйи разнеслась и забурлила могучая сила элементов. Многие годы он оставался в тени своего блестящего брата, но впервые предстал перед ним в своём истинном естестве. Обжигающе холодная, хрупкая элементальная энергия устремилась от его меча к пламени Дилюка. От столкновения голубого льда и красного пламени поднялся вихрь, потрясший их обоих. Именно в этот безмолвный миг Кэйе был дарован Глаз Бога. Теперь же, вбиваясь в тело сводного брата, всё виделось иначе. Жёстче и ярче. Более ясно. Выше и резче. Все воспоминания сливались в единую точку. Ту, на потолке. И они бы её рассмотрели, если бы не впивались взглядами друг в друга, чего столько времени избегали. Их губы болезненно прижимались друг к другу. Сдаваясь, принимая. Отдаваясь. Не желая зажимать язвительные выпады внутри себя, Кэйа всё же бросил: — Можно ли и в этот раз сказать, что мы скрестили с тобой мечи? Дилюк поперхнулся воздухом. Да, в этот момент они оба кончили. А ночь только началась…