Для тебя – противоядие

«Сумерские учёные в большинстве своём скрывают, что для кого-то талант порой может стать бременем. Впрочем, не исключено, что эта точка зрения всего лишь отговорка — в действительности судьбу в первую очередь определяет характер. Подобные рассуждения относятся к числу теорий, которые Кавех упорно пытается опровергнуть» — Аль-Хайтам Известный в Сумеру архитектор, светоч даршана Кшахревар, неоспоримый авторитет в своей отрасли. Как же часто он слышал подобные слова в свой адрес? Кавех скривился, с неприязнью отпихивая от себя булочку с корицей. Не до неё было. Да ещё и в такое время! Он медленно, смакуя со всей силой, как лучшее угощение в мире, принялся растягивать ругательства. Они слетали с его губ, как бабочка с насиженного и наскучившего цветка. И брань не кончалась. Не кончалась совсем. Люмин потирала плечи, слушая недовольство Кавеха из-за аль-Хайтама. После турнира всё лишь усилилось, а ещё… Это стало чем-то вроде традиции. Злиться и высказываться друг другу с Люмин. Однако в таких обстоятельствах слушать приходилось впервые. Превознося пятую точку кверху и вытягивая руки вперёд, молодой человек продолжал изгибаться на коврике. Казалось, он идеально проводит каждое движение, плавно переходя с одного подхода в другой. — Он у меня уже в печенках сидит! Каждый раз наш разговор заканчивается одинаково! Каждый раз он находит способ меня довести! Кавех негодовал, но приподнимать таз не бросил. Очередная поза из йоги, заставила Люмин задуматься: а не пора ли ей закрыть глаза? Она чётко помнила ранние наставления Кавеха: «Независимо от того, какой вид йоги ты выберешь, обязательно прислушивайся к своему телу и выполняй только те позы, в которых чувствуешь себя комфортно. При регулярной практике ты вскоре будешь пожинать многочисленные плоды этой древней практики». Поэтому встал вопрос: какие плоды собирается пожинать сам Кавех от таких поз, где видна одна пятая точка? Что-то Люмин подсказывало, какие именно плоды он имел в виду. Но вслух вспоминать она это не стала, конечно же. Лучики солнца продолжали переливаться, создавая на витражах забавные блики. Казалось, все огромное помещение залито светом и маленькими лучиками-зайчиками, которые перепрыгивали с одной стороны в другую. Множество ковриков, где должны были разместиться ученики для прохождения очередного занятия в эко-баре, пока пустовали. — Тебе не кажется, что мы пришли слишком рано? — Люмин перевела взгляд на дверь. — Ничего подобного! — сразу возмутился Кавех и дёрнул тазом. — Просто… Просто я хотел снять стресс. И лучше сделать это перед занятием. Люмин не была удивлена тем, что Кавех ходит на курсы, о которых сама она узнала несколько часов назад. И всё же, было так много вопросов. От банального: а для кого ты тренируешь гибкость? До искреннего удивления: почему тебе разрешают приходить сюда ещё до самих занятий? Часто здесь стресс снимаешь? Впрочем, она сама не стала рассказывать, зачем ей понадобилось их посетить. Да ещё и записать на некое пробное занятие Скарамуччу. Благо, хватило общих деталей. Кавех тем временем сменил позу и продолжил: — Мы друг друга раздражаем, и я постараюсь как можно скорее съехать из его дома! Уже собираю вещи. И больше никто не будет помогать ему с уборкой! Люмин вздохнула, придерживая улыбку при себе. — И картины с собой заберу! Если в его жизни и были какие-то эстетические переживания, отныне их не будет! Казалось, Кавех был непреклонен, но Люмин хорошо знала его чувства разочарования и нервозности. Это всё давно требовало выхода. Ещё какого… Постепенно начали приходить другие ученики, размещаясь возле специальных ярко украшенных ковриков. Люмин посмотрела на припрятанные чёрный конверт в сумке. Она знала, давно знала: пригодится ведь. Хотя — Кавеху? Хм… И всё же, глядя на уставшего и явно запутавшегося в собственных чувствах друга, сказала: — Знаешь, есть одна идея, как тебе помочь с твоей… — она едва заметно улыбнулась, доставая конверт: — проблемой. Известный в Сумеру архитектор, светоч даршана Кшахревар, неоспоримый авторитет в своей отрасли…. Иногда был просто прекрасным другом, но чаще всего — незабываемым, отличным. Если он и желает чего-то нового, пусть испытает. Даже если будет стыдно. Всем будет стыдно.

***

Архитектор и выдающийся выпускник Кшахревара, Кавех имеет хорошую репутацию среди студентов даршана. Его часто считают примером для подражания. К сожалению, его карьера не была такой гладкой, как можно было бы ожидать. То же самое можно сказать и о других аспектах жизни Кавеха. Он растянулся на диване, обречённо поднимая глаза к потолку, будто у того точно были ответы даже на самые сумасшедшие его вопросы. Время тянулось, закручивалось в тугой узел, тлеющий где-то в мозгу в виде одного маленького, но важного понимания: сколько это же время ни трать, встать всё равно придётся. Ореол, слухи, слава… всё это лишь сопутствующие пустяки. В своём мастерстве Кавех выходил за рамки обыденности каждый раз, когда вставал с этого треклятого дивана. Он вкладывал все свои силы в работу, стремясь к идеальному воплощению идеала эстетики и архитектоники. Архитектор не является конечным исполнителем строительных работ, но отвечает за все аспекты, а потому должен тщательно перепроверить все детали дизайна, безопасность и функциональность здания. Как ведущий специалист в своей области, Кавех также уделял особое внимание связи искусства с гуманизмом. Для него оторванные от реальности проекты классифицируются как фантазии, а находить воплощение в жизни должны лишь проекты, имеющие истинную ценность. Трудно поверить, что такой гениальный архитектор мог разориться из-за одного-единственного проекта. К счастью, мало кто знает об этом, и большинство посвящённых держали это в секрете. Его жизнь далека от идеала. Он так долго и так давно пытался ее наладить. Пытался быть лучше. Пытался… Кавех вздохнул, горестно прикрывая глаза. И как бы ни пытался он изничтожить одну коварную, совершенно нелепую мысль в своей голове… Она никуда не делась. Наоборот, прочно закрепилась среди идей с пометкой «Особо опасна». Примечательно, что во всех подобных идеях Кавех участвовать должен был не один. Он с силой сжал приглашение, ранее подаренное Люмин. «Для тебя — противоядие. Только две ночи и никогда вновь». Одна ночь — и больше никогда прежде… Звучало не так и плохо, для красивого прощания. Даже лучше, чем две. Ему хватит одной, определённо.

***

Ему было обидно, нестерпимо. И ему было зло. Он даже не хотел это скрывать. Даже сегодня возле дворца Алькасар-сарай или в стенах Академии можно услышать, как студенты Кшахревара обсуждают Кавеха, своего знаменитого предшественника. Для них он гений, выдающийся архитектор, которому не было равных на протяжении всех последних десятилетий. Невероятное мастерство позволило Кавеху вписать своё имя в анналы Академии. При встрече со студентами из Кшахревара практически наверняка придётся выслушать, как сильно они восхищаются достижениями своего предшественника: чего стоит один дворец Алькасар-сарай, построенный по его проекту. А реставрация культового маяка в Порт-Ормосе, а реконструкция системы транспортных и подъёмных устройств в том же Порт-Ормосе! А ещё он первым предложил метод экологической оптимизации пространства! Все эти достижения сделали имя Кавеха нарицательным при определении успеха на архитектурном поприще. Многие коллеги мечтают о такой карьере: блестящий студент, которого сразу после выпуска пригласили работать в престижное архитектурное бюро, а через несколько лет он основал своё собственное дело. На этом все рассказы непосвящённых обычно заканчиваются: никто не знает правды, которую сам Кавех всеми силами старался скрыть. Он талантлив, этого не отнять, но вот жизнь Кавеха, к сожалению, далека от идеала, который представляют себе непосвящённые. Резюмируя свой прошлый опыт, Кавех сказал бы так: недоразумения досадны, но неизбежны. Люди иногда оказываются в плену стереотипов. Например, они представляют, что архитекторы загребают мору лопатой и становятся знаменитыми, сделав пару росчерков пера на бумаге. В глазах людей любой художник — ленивый, эгоцентричный, вспыльчивый и импульсивный человек, который любит покомандовать другими. Кавех не подходит под это описание. Его проекты отнимают много времени и усилий, и он очень серьёзно относится к работе. Он одевается элегантно и изысканно, но не судит о достоинстве проекта только по размеру вознаграждения. Его профессиональные принципы намного твёрже, чем у большинства жителей Сумеру, он считает архитектуру производным от искусства, но не позволяет себе жертвовать удобством и практичностью в угоду эстетике. Иногда он жертвует лишним декором, иногда — своими выходными, а иногда… даже вознаграждением. Долгие годы упорного труда привели его к успеху. Дворец Алькасар-сарай был завершён, и Кавех вернулся в Сумеру, увенчанный славой. Его коллеги без умолку хвалили легендарный дворец на вершине большого дерева, поражаясь необыкновенной фантазией его создателя. Они восхищались сочетанием функциональности и нарратива, точности в деталях и совершенства линий, благодаря которому дворец буквально преобразил горы, среди которых был построен. Никто не посмел сказать, что Алькасар-сарай был просто успешной авантюрой Кавеха. И никто не знал, что излишняя принципиальность в сочетании с чередой неудач на проекте привела Кавеха к банкротству. Правда скрыта от людей так же надёжно, как усилия, которые помогли Кавеху добиться успеха. И никто бы и подумать не смел, как это успешный архитектор, стараясь забыться, ходил на ночную йогу. Ту самую, где раскрывали тебе не только чакры, но и многое другое. О чём при свете дня не говорили. А если и говорили, то вовсю стыдливо прятали глаза. Некстати, именно у ворот здания, куда Кавех пробирался каждую неделю по выходным, завязалась перепалка. Кавех уже вовсю отчитывал аль-Хайтама: — Где ты был, когда мы сидели в таверне? — Напомни, пожалуйста, почему я должен перед тобой отчитываться? — Нашёл укромное местечко и сидел там с книгой? Знаешь, тебе стоит что-то изменить в своём образе жизни. С одними книгами долго не протянешь… Кавех покачал головой, чувствуя некое беспокойство. Хотя и не должен был. — Вот с обедами за твой счёт точно долго не протянешь. — Ах ты…! — Кавех нахмурился. — Пф, тут и гадать нечего. Ты занимался делом Сачина? Я сразу это понял по твоим заметкам. Только не думаю, что его исследования могли тебя заинтересовать. — Если оставить в стороне все мои личные интересы, надо признать, наследие Сачина не лишено смысла. Он проводил масштабные эксперименты. Ах да, спасибо за комплимент. Но я просто проходил мимо и пришёл сюда вовсе не для того, чтобы вести такие разговоры. — Какие — такие? Мы ведь учёные! Что может быть важнее обсуждения идей и их концепций? Аль-Хайтам выразительно вздёрнул брови, как бы косясь взглядом в сторону вывески: «Учения для вас. Асаны для них». — А как насчёт обсуждения такого рода концепций? Кавех покраснел. — Это тебя не касается. — Почему, там что-то запрещенное? — он сделал шаг по направлению двери в учебный зал. Кавех схватил его за руку и вынудил замереть. — Зачем, зачем тебе это? — он покраснел сильнее, отводя взгляд. — Хочу, — непреклонный ответ. Глаза его блеснули. — Я… — Ты, — согласился аль-Хайтам, ожидая продолжения. — Я могу показать всё сам! — он выпалил это на одном дыхании. — Не здесь. Затем в одну секунду достал дурманящую пыльцу и выдул весь флакон в лицо ничего непонимающего аль-Хайтама. Мог бы и пожалеть. Но проклятый план, когда-то давно, созрел сам. Давно созрел, как молодой плод пустынной ягоды. Хотя, глядя на валяющегося без сознания у его ног аль-Хайтама, становилось немножко боязно. Так, совсем слегка.

***

Талантливого человека, который не выходит из тени, всегда будут считать таинственной личностью со скрытой целью. Разгромным опровержением этому расхожему мнению служил пример аль-Хайтама: он и гений, и обычный служащий Академии со стабильной работой и уютным домом в Сумеру, а также вкусом к лёгкой жизни без суеты и забот. Иногда никто не мог найти этого человека, занимающего должность секретаря Академии, в его кабинете. Максимум, они знали, что его зовут аль-Хайтам и что по регламенту он должен быть на рабочем месте. Но на деле никто не знает, куда ушёл секретарь, поэтому у них нет другого выбора, кроме как оставить свои исследовательские материалы и папки на его столе. Аль-Хайтам очень доволен этим положением вещей. Он может быть дома, в библиотеке или там, где люди вряд ли хотели бы его видеть. Для того чтобы свободно делать всё, что захочется, ему нужно сделать так, чтобы другие никогда не знали, чем он занимается. И он делал. Делал всегда. И так успешно, так виртуозно. Никто не знал, где аль-Хайтам проводил своё время. Кроме… — Кавех, какого… сейчас происходит? — хриплый голос наполнен удивлением. Он не волновался, нет. Пока что. Кавех тем временем продолжил молча затягивать пропитанные ядом верёвки потуже. — Я работаю над прощанием, — наконец тихо сказал он. Тихо, почти жалобно. А аль-Хайтам все равно услышал. — Почему я в таком положении? Нет, с каких пор? Он попытался вспомнить, что произошло с тех пор, как он устроил очередную перепалку посреди улицы. И в воспоминаниях была лишь тьма. Только привкус чертовой пыльцы на пересохших губах. А после этого воспоминания меркли с удивительной точностью. Быть связанным аль-Хайтаму не особо прельщало, хотя это казалось немного занятным. Кавех определённо что-то задумал. Поскольку сам он восседал на диване, напрягаться не приходилось. Можно было просто подождать, прежде чем все раскроется само. Так он думал. В это он верил. Ровно до того, как Кавех протянул к его груди свои подрагивающие и холодные пальцы. А затем разорвал к архонтам его чёрную водолазку. С треском, красиво. Даже в его движениях скользило архитектурное изящество и художественный замысел. Теперь аль-Хайтам остался без одежды до самой резинки на чёрных штанах. Хорошо, хорошо. Он подождёт. А потом звякнула бляха снятого с него ремня. И он нервно сглотнул. Впервые. И он не замечал, как вокруг напряжение встаёт в воздухе. Как у него встаёт. Он не замечал. И волнение Кавеха пропустил мимо глаз своих. Потому что… Потому что тот был тоже раздет по пояс. Он, кажется, вообще впервые видел подобное. Обычно тот предпочитал закутываться побольше и одеваться более стильно. Но этот вариант… был неожиданным. От него буквально веяло нотками дурманной весны и цитруса. У него потемнело в глазах, когда Кавех наклонился вперёд, прямо к его лицу. Но лишь для того, чтобы проверить, действует ли яд на верёвках. Ещё как. Аль-Хайтам вздрогнул. Для большинства студентов Академии его «секретарь» звучит очень солидно, но в действительности столь привлекательное название было установлено в соответствии с элитарным стилем служебной классификации должностей. Секретарь не присутствует на всех важных встречах и не участвует в принятии решений по важным вопросам, но отвечает за архивирование и создание резервных копий самых важных документов. В Сумеру, где не так давно книги и бумажные документы были под строгим контролем, секретарь знал больше всех, и его должность была сравнима с должностью Хранителя книг. Что касается последнего, все полагали, что именно он чаще всего видит книги, содержащие высшую степень мудрости. У аль-Хайтама, нынешнего секретаря Академии, идеальная работа: он не посещает необязательные собрания, а когда ему приходится присутствовать, он записывает только вопросы, имеющие исключительную важность. Запишет он другие вещи или нет, целиком зависит от его настроения. Если встреча никак не связана с его интересами или не пробудила его любопытство, он не будет высказывать своё мнение. Иногда, когда он видел, что кто-то выдвигает глупые идеи, он указывал на них и откровенно излагал своё видение. Жизненный принцип аль-Хайтама был прост: если хотите знать моё мнение, значит, у меня есть полное право использовать любые методы, которые я сочту необходимыми. По его словам, «вам повезло, что я слишком ленив, чтобы иметь много амбиций». Одни учёные стремятся к знаниям и истине ради репутации, другие — ради своих идеалов, третьи — чтобы получить и то, и другое, а затем отложить их в сторону, чтобы насладиться чувством превосходства, которое они приносят с собой. Аль-Хайтам не принадлежал ни к одной из этих групп. Его способ действий и поиска знаний продиктован интересом. Он считал, что многие учёные потеряли себя на этом пути и использовали истину как инструмент или скорее короткий путь к самореализации. Однако независимо от того, ищут они её или нет, истина всегда находится на вершине, словно светило. Это не конец пути и не цель соревнования, но независимо от того, существует человечество или нет, она всегда будет оставаться недостижимой. Более того, долгий путь человека не заканчивается, когда он получает какое-то знание, и даже если человек верит, что сможет насладиться радостью от этого достижения, ему вскоре придётся приготовиться пожертвовать всем, ибо жажда знаний неутолима. Для тех, кто не способен увидеть истину, этот путь станет бесконечным, но те, чей разум пробудился, скажут: «Истина существует не для того, чтобы служить другим, поэтому тот, кто не контролирует свою тягу к знаниям, будет уничтожен ею». Это принцип, которым руководствуется нация мудрости. Сейчас же аль-Хайтам забыл о своей мудрости, о своих личных границах. В горле сухо, сухо, как в пустыне неподалёку. Он держался онемевшими пальцами за верёвку, будто надеялся, что озарение снизойдёт. И снизошло. Глаза его потемнели. Он чувствовал, как силой воли сжимается его кулак, как дрожит он. А потом резко поднимает голову и впечатывается губами в горькие губы Кавеха. Это не поцелуй, а проба. Своего безумия. Это всё яд, это всё дурман на его шее. Оно пройдёт. Кавех замер, не затянув верёвку до самого конца, что-то в нём надрывается. Лопается окончательно. Это ведь он должен быть главным. Это ведь он. Всё он. И первый его чертов поцелуй. «Люмин сказала, что в этих комнатах ничего не слышно. Я ведь могу кричать, если будет надо? Мне кажется, уже пора». Он ведь и правда пришёл туда, куда она сказала. Да, не один. Да, почти с согласия аль-Хайтама. И судя потому, что Люмин, как владелица этого странного заведения, где они сейчас были, совсем не удивилась… Явления такие были частыми. Но Кавех не расспрашивал, не донимал расспросами. Чем и как владела Путешественница — не его дело, даже если речь о чайном доме такого уровня. Причём в данную секунду он был даже рад. Такая банальщина. А хотелось большего. Глубокого и резкого. Он хоть и был уже неподвижным, но обмирает весь, прекращает и дышать. Мысли метаются от рациональных, к… давно забытым. А руки подрагивают, подрагивают. Желваки заходили. И Кавех видит это, напрягается в ответ, почти чувствует себя обиженным. Он ведь всегда проигрывал, а каждый выигрыш списывал на удачу. Хоть в этот раз, в это их прощание, он же может одержать победу без удачи? Холодные пальцы смещаются, чуть задевают острый подбородок аль-Хайтама. Почему-то, всё, что получается, это обхватить его затылок, как-то неумело. А затем приходится отпустить губы и прикоснуться уже совсем иначе — как надо. Надо в последний раз. И единственный их раз в принципе. Завтра его в их доме уже не будет. Он ведь обещал съехать. И они убивают друг друга глаза в глаза. Безоговорочно побеждая в битве разума. И проигрывая в пляске тел. Влажное дыхание превращается в жадный хрип. Перед глазами проносится скудная, скудная жизнь. Для жителей Сумеру те, кто принял участие в операции по спасению малой властительницы Кусанали, — герои. Однако многие из тех, кто высказывает подобные хвалебные отзывы, на самом деле не знают всей истории. Они просто повторяют ту часть, которая кажется им вдохновляющей. У аль-Хайтама, как одного из действующих лиц этой эпопеи, нет никакого мнения о «героях», и он не считает, что эта история стоит того, чтобы о ней говорить. Между тем, аль-Хайтам неоднократно отклонял предложение Академии занять пост великого мудреца. Но, учитывая царящий в Сумеру хаос, он в конце концов согласился стать исполняющим обязанности великого мудреца. Отказ от титула мудреца и великого мудреца уже противоречит здравому смыслу, но ещё более невероятно, что вместо того, чтобы держаться за власть, исполняющий обязанности великого мудреца подал в отставку и вернулся к своей скромной роли секретаря в условленное время. Если ему и удалось извлечь какую-то выгоду из сложившейся ситуации, то только финансовую — его зарплата осталась прежней после отставки, не говоря уже о нескольких высококачественных исследовательских проектах, которые он выполнил самостоятельно. Нет сомнений, что он обеспечен на всю оставшуюся жизнь. Кроме того, его коммуникативные навыки также улучшились, поскольку он более или менее подружился с другими участниками операции по спасению Архонтов. Они сблизились настолько, что аль-Хайтам может поприветствовать их при встрече кивком-другим. И никто не может представить аль-Хайтама связанным в своём доме, жадно желающим разодрать чертовы оковы. Они начинали раздражать. Он хотел большего. И он злился. — Стой. Кавех замер, нервно теребя ключи на ремешке. — Не могу стоять, — аль-Хайтам выразительно приподнял брови. — Я сижу. Кавех тут же поджал губы. — Ты меня понял. Он почти не запинался, почти удержался. Вот бы еще слова правильно подобрать по случаю, объясниться. Попрощаться? Изначально он планировал не это. Люмин учила быть напористым. Говорила, со Скарамуччей сработало в каком-то лабиринте. Аль-Хайтам чувствует, как трещит что-то внутри, как рёбра ломаются от напряжения. Ломаются ведь? Иначе почему так тяжело? По его скулам водят холодными пальцами, подтягивают за подбородок. Как бы подчиниться просят. Но он просто позволяет это, молча поднимает голову, чтобы углубить поцелуй. Кавех дрожит, когда язык скользит ему в рот. Властно, умело. Его сознание прощается с ним, машет ручкой — оно на выходном. Ведь все хотят немного ленивой неги под кожей, приторной, чтоб почти тошнило. Теперь перекидывать ногу через бёдра проще. Сел он, правда, тоже неумело. Почти плюхнулся аль-Хайтаму на пах. Тот поперхнулся, сжимая челюсти. Оба замирают, потому что оба хотят. И снова банальщина, ведь голод не для еды. — Стоит? — зачем-то спрашивает Кавех. Проверка на вшивость? Аль-Хайтам двигает бёдрами, чуть приподнимаясь. — Горит, — а голос хрипит. Пассивная роль с ним не вязалась совсем. Вот бы силы больше. И он скалится, разрывая мешающие ему путы. Надо было лишь постараться. — А теперь поговорим, — он сжимает напряжёнными руками чужие бедра. И аль-Хайтам знал — останутся следы, большие такие, с отпечатками пальцев фактически. Кавех громко охнул, пытаясь тут же встать. Стоило лишь подумать, что он контролировал ситуацию. И ситуация его же сломила. Он чувствовал вздыбленную ширинку своим бедром. И в мыслях проскальзывает такая ленивая, такая непокорная идея. Раз уж всё полетело к чертям, почему бы не сделать ещё одно? И он двинул бёдрами в ответ. Как бы опускается на твёрдый член так, чтобы надавить на оный. Снова поддаётся бёдрами вперёд, назад. И лишь потом видит — видит! — давится взглядом чужим. В нём тьма, но уже не пустая. Что-то снова надломилось. Это и была власть? Аль-Хайтам слегка запрокидывает голову и приоткрывает рот, рвано выдыхая. Он ведь только что хотел что-то сделать. Сказать. На шее смазалась капелька пота. Плевать! Сердце колотится так, что кажется, будто оно не одно. По факту, сейчас их двое. Всё на двоих. Кавех, чувствуя превосходство, округляет глаза. Останавливаться было уже нельзя. Он скользит назад, а потом снова толкается вперёд, всякий раз всё больше и сильнее задевая вздыбленную ширинку, чувствуя, как от этих движений собственный член мощно вздрагивает. Ком в горле мешал что-то сказать, сделать ещё. И всё же, он задирает голову, испытывая мрачное удовлетворение: — Нравится, да? — шепчет он, умирает внутри, сжигает себя. Но бёдра двигаются. Одежда уже липла к телу, эти проклятые штаны хотелось содрать. С себя. С него. Задыхаясь, прижимаясь губами к горячему уху, он повторил: — Вот что тебе нравится, аль-Хайтам. Не знал… И хотелось бы что-то ляпнуть в ответ острое, приторное и с душком. Да нечего. Кавех был прав. Аль-Хайтам сжал его бедра снова, подтягивая к себе. — Да, мне нравится. Зато честно. Поздно было стыдиться уже. Если тонуть, то в таких ощущениях, это было почти больно. А глаза просят. Просят ещё. И Кавех соглашается без слов. Стягивает за резинку мешающие штаны. Но только с себя. Продолжать не пришлось. Это безумие следовало довести до логичного конца. И в данном случае, конца терпения аль-Хайтама. Он впервые раздевался с ненавистью: к себе, к нему, к своей одежде. Но, архонты его возьми, всё ещё не жалел. Резко отстраняет от своей шеи прикосновения и прижимает пальцы к губам. Пусть все замолчат. Как демоны под кожей. Кончи или умри. Но лучше первое. И не раз. Ещё лучше — вместе. — Молчи, — выдыхает он. — Больше ни слова, хорошо? Я понял. Понял. Аль-Хайтам прижимает Кавеха сильнее. Одежды наконец-то не было. Между ними остался только пот и недосказанное недовольство. Не снятое напряжение. И убивающие друг друга чувства привязанности, одержимости. Любви, в которой всё ещё было стыдно признаться, даже со спущенными штанами наперевес. У него влажный лоб и влажная шея. У Кавеха влажные бедра. Как можно так скользить? Перед глазами потемнело вновь. И им не надо терпеть, не надо держаться. Достаточно лишь позволить Кавеху осторожно опуститься на подрагивающий член. Что-то вроде безудержного родео из Сумеру. Оба срываются, давятся стонами и своей жадностью. Кавех всё же позволяет себе это ощущение боли и неловкости, которое быстро сменилось тяжестью внутри. Он запрокинул голову назад. Трещала между ними сама их Вселенная. Ни грамма рациональности, ни сантиметра без близости. Они кончили одновременно. С мягкими покачиваниями и рваными выдохами в губы друг другу. Напрочь отняло ноги. И двигаться не хотелось. Но Кавех всё же сказал. — Теперь я могу уехать. Аль-Хайтам распахнул глаза и тут же нахмурился: — И куда же? — Тебя это не касается. — Может. Зато я касаюсь тебя. Прежде чем аль-Хайтам сказал что-то ещё резкое и слишком интимное даже для их положения… Кавех снова достал проклятую пыльцу. Он знал, что это была последняя их встреча. По крайней мере, он свято в это верил. Верил и не подозревал, что Люмин не шутит с договорами. «Для тебя — противоядие. Только две ночи и никогда вновь». Две, Кавех. Это была лишь первая. И если бы он знал, что где-то через две комнаты от них в чайном доме с той же мыслью сбегал Тигнари — в жизни бы не поверил.

***

Над первой любовью обычно смеются, но если это настоящая любовь, если это не просто вспышка пробуждающейся страсти, такая первая любовь становится также последней любовью, вечной любовью, самым счастливым или самым горьким уделом, какой только может выпасть на долю мужчине или женщине. Люмин всегда относилась скептически к своему будущему, если это казалось тропы любовных и каких-либо интимных отношений. В этом плане предполагались волнения и честность, страхи и сомнения. Ссоры и преданность, ожидания и… свидания. Она медленно перевела взгляд на рядом спящего молодого человека у барной стойки. Хотя в мыслях иронично пронеслось уже в который раз «не такой уж он и молодой!», в слух говорить этого Люмин не стала, конечно же. Скарамучча давно никаким объяснениям не поддавался — да и не надо ей это было. Их общение разрезалось колкостью, подводя некую черту. Некую точку невозврата ставя в их общении. Хотя почему-то сейчас Люмин казалось, что язвительные ответы и колкие замечания выглядят куда честнее тихого согласия под пеленой гнева и робости. Она могла вспылить и честно сказать об этом, приправив ответ хлёсткой шуткой. И это не казалось бы ему, Скарамучче, чем-то обидным. Люмин бы могла в порыве злости злостно прошипеть несколько весьма крепких выражений, желая разорвать окружающую несправедливость. И он бы тоже это понял, привычно отпустив несколько неловких шуток с саркастичным замечанием. Но честно — он бы понял и никогда за это не стал стыдить. Не стал стыдить за то, что она чувствовала или желала. Люмин могла поклясться — она ненавидела в нём столько разных черт! Но… не могла забыть робость и доброту, не прикрытую какой-либо ложью. Поразительно, но этот человек совсем не умел врать. Почему-то ей показалось, что узнать больше… разве такая и плохая идея? Да и работать вместе всё ещё было интересно. Даже когда попадались особо опасные и темпераментные клиенты. Как раз через барную стойку прокрадывался едва одетый и явно потрёпанный во всех смыслах Тигнари. — Не советую, — тихо пробормотала Люмин. Поставила вытертые бокалы и устало выдохнула — ночь выдалась очень насыщенной. Улыбка её стала шире. Тигнари остановился и воровато огляделся с виноватым видом: — Почему это? Дремлющий практически возле чайного сервиза Скарамучча, сонно потёр глаза и скривился: — Потому что сейчас столкнешься с Кавехом, тупица. Он явно был раздражён столь ранним пробуждением. А ещё ему не нравилось спать под пледом в красный цветочек. Заметив данное чудо Сумерской промышленности, он поперхнулся и громко выругался. — Стерва, хватит на меня цеплять это уродство! — Тебе было холодно, — Люмин даже не взглянула на него. — Зато тебе сейчас станет жарко… За их спинами раздалось тактичное и очень робкое покашливание. Краснеющий Тигнари осторожно протянул мору и вежливо поклонился. — Прощу прощения за все доставленные ранее неудобства, — он поклонился, боясь поднять голову. Скарамучча оскалился и обманчиво ласковым голосом проскрипел: — Вы были здесь только одну ночь. А как же вторая? Ты её не видишь? А она есть. Это нерушимый контракт, непреложный обет — если тебе так проще. Это магический контракт, смекаешь? Вы вообще письма в конвертах читаете, тупица? И с каждым брошенным бывшим Предвестником словом Тигнари становилось страшнее. А лицо его от ярко-пунцового превращалось в белое полотно. На негнущихся ногах он из последних сил последовал к выходу. Скарамучча же, завидев подобную реакцию, довольно усмехнулся: — И другу своему передай! Он как раз с окна вылезти должен. Обычно же лезут в такое время… Люмин скривилась. — Обязательно всех постояльцев запугивать? Экс-Предвестник лишь отмахнулся: — Не обязательно, но очень рекомендуется. И вообще, — он резко обернулся и покосился на ненавистный ему плед. — Они ведь ещё вернутся. И он был — как всегда! — чертовски прав.