мое сердце

      Разноцветное стеклышко, вырезанное в форме треугольника, Кэйя подносит к лицу. Проходя сквозь него, свет преломляется, и лазоревая глубина неба становится пастельно-оранжевой. Кэйя, вздохнув, чуть погодя отнимает стеклышко от лица, на мгновение сжимает его в кулаке и прячет в кармане. Искусственное небо в Обители всегда такое синее, с куском застывшего на полотне солнца, которое не греет, и со временем смотреть на него становится тошно. Впрочем, своими мыслями по этому поводу кавалерист ни с кем не делится и продолжает напрашиваться к Люмин в Обитель каждый раз, как на душе начинают скрести натуральные кошки. Путешественница никогда не отказывает, и Кэйя все чаще думает, что она его давно раскусила.       В конце концов, когда так долго прячешь внутри настоящие эмоции, со временем они неотвратимо начинают переливаться через край.       В палисаднике, тщательно высаженном руками Люмин, смешиваются несколько запахов одновременно: свежей травы, земли и сладковатый — цветов. Воздух влажный и немного тяжелый, не похожий на легкость равнин Мондштадта, и это, в принципе, основная причина, по которой Кэйе нравится здесь находиться: потому что в Обители ничего при любом удобном случае не напоминает рыцарю то, что называют горьким словом «дом».       Конечно, бывают для него и легкие дни, наполненные не напускной, а самой искренней веселостью, и порою в собственной сентиментальности Кэйя видит первый теплый денек после долгой зимы. Однако вскоре на смену этому впечатлению приходит монотонная, тягучая, как патока, рутина дней, и прежняя радость куда-то отступает.       Впрочем, эй, подбадривает сам себя Альберих, не так уж все и плохо. У него есть брат, отношения с которым зашли в тупик и раздражают Кэйю до чертиков. По этой самой причине он не в состоянии держать язык за зубами, тогда как только этого Кэйе и хочется. У него есть Джинн, над которой Альберих любит беззлобно подтрунивать; есть Кли, к которой рыцарь успел проникнуться какой-то особой, отеческой любовью; путешественница — отличная подруга, которая часто понимает все без слов. Альбедо, в конце концов, испытывающий к Кэйе смесь из любви, нежности и взаимоуважения. Хотя, наверное, это-то и пугает Альбериха в их с алхимиком отношениях больше всего. Потому-то в свой день рождения он прячется от остального мира в Обители путешественницы.       Ну и, разумеется, потому, что Обитель — самое очевидное место из всех, где его можно отыскать.       Кэйя горько ухмыляется собственным мыслям и отпивает немного от початого вина. Многие неодобрительно говорят, что вино губит людей и сбивает с пути. По его же, Кэйи, мнению, людей губит и ломает одиночество. С этой мыслью он останавливает руку с бутылкой на половине пути от рта, натянуто смеется       (все равно никто не услышит)       и, передумав, делает еще несколько больших глотков. От крепости алкоголя немного перехватывает горло, как от горькой пилюли; Кэйя никак к этому не привыкнет даже после стольких лет. Капитан морщится, опускает бутылку на ноги, скрещенные в щиколотках, и сгибается в спине. Какое-то время он не двигается с места, практически замерев, но вскоре такое положение начинает казаться неудобным. Тогда Кэйя, отставив вино, опускается спиной на землю, ложится на бок и смыкает веки, подложив под голову руку. Искусственное тепло омывает Альбериха с ног до головы, касается смуглых щек, ныряет в волосы и замирает. Под ласковыми прикосновениями солнечных лучей Кэйя громко вздыхает, хмурится. Ему не нужно много времени, чтобы провалиться в чуткую, зыбкую дремоту.       Спустя полчаса или около того ее развеивают мягкие осторожные шаги. Легкая дрожь прокатывается от неожиданности в плечах, Кэйя, еще полусонный, медленно моргает и приподнимается на локте. Мякотью ладони он трет щеку, откидывает волосы с плеча. На противоположной щеке у Кэйи отпечатался отчетливый рисунок травы, в длинных волосах запуталось несколько особенно упрямых травинок. Альбедо, остановившийся в паре шагов от кавалериста, окидывает его долгим взглядом и беззлобно прыскает в ладонь.       — Ох, господин главный алхимик, — глубоким хрипловатым после дремы голосом немного вопросительно констатирует Кэйя, — не ожидал вас здесь встретить.       — Можно и без формальностей, — отзывается Альбедо и, приблизившись, опускается рядом на землю. — Думаешь, я поверю, если ты скажешь, будто для тебя это такая уж неожиданность?       У Кэйи после его слов проскальзывает неловкий смешок. Альберих потирает ладонью затылок и наконец присматривается к Альбедо. Он замечает свежий цветок лилии, зажатый в ладони; на раскрытом бутоне еще серебрятся капли воды, из стебля, срезанного с осторожностью, просачивается влага. Кэйе не нужно много времени, чтобы понять, кому предназначается цветок, и он ощущает, как на губах формируется мягкая, неосознанная улыбка.       — Можно было обойтись и без подарков, — немного игривым тоном произносит кавалерист. — Главный из них, в конце концов, пришел сюда сам.       Альбедо после этих слов смотрит на Кэйю таким задумчивым и долгим взглядом, что постепенно капитану становится не по себе. Как будто два изумруда, обрамленных лазоревой радужкой, могут видеть его насквозь. Вскоре, однако, взгляд алхимика смягчается, и он, снисходительно вздохнув, садится поближе. Альбедо касается плечом плеча Кэйи, и у последнего проскальзывает мысль о том, что есть в этом какое-то особое доверие. Альберих позволяет себе приобнять Альбедо за плечо, прижать к себе, опускает щеку на светлую макушку и умиротворенно опускает веки. Они молчат, кажется, целую вечность, но в этом нет никакой незрелой неловкости. Альбедо аккуратно крутит между пальцами стебель лилии, Кэйя — перебирает пятерней мягкие локоны и изредка жмурится из-за шелковистости на грубых, мозолистых от длительного пользования мечом пальцах. Когда Альбедо все же отрывается от чужого плеча, Альберих переводит на него вопрошающий взгляд, но нарушить чужие личные границы самостоятельно не решается.       — Джинн хотела бы подготовить для тебя праздник, — первым нарушает установившуюся тишину именно Альбедо. — Ты поэтому сбежал?       Кэйя, вздохнув, пожимает плечами:       — Отчасти.       Он не говорит о том, как в один момент жизни закупорил свои эмоции и чувства глубоко внутри. Как однажды утратил желание просыпаться из-за груза вины и горя, рвущего на куски сердце. Как каждый день рождения, наступающий на пятки, стал служить напоминанием о том, что не стоило Кэйе появляться на свет вообще.       Спустя какое-то время ему, безусловно, стало легче. Но нелюбовь к собственному дню рождения так никуда и не делась.       Альбедо возвращает Кэйю к реальности, сжав его ладонь в своей. Альберих поворачивает к алхимику лицо и пытается улыбнуться так, чтобы получилось как можно менее грустно. Ласковые пальцы алхимика касаются волос, переброшенных на плечо капитана, выбирают из прядей травинки. Кэйя следит за тем, как они пикируют ему на колени, где плещется полоса света, машинально стряхивает траву ладонью и на ощупь хватает открытую бутылку вина. Подносит ее к лицу, ловит взгляд Альбедо — укоризненный, в действительности — и виновато улыбается:       — Просто не хочу, чтобы оно выдохлось. Алкоголь хороший, будет жаль выбросить.       Альбедо, закатив глаза, делает вид, что его слова сейчас за оправдание вполне сойдут, и Кэйя, хмыкнув, делает пару глотков. Когда он отстраняет бутылку и облизывает губы от капель вина, алхимик неожиданно выхватывает ее из рук, прикладывается к горлышку и тоже отпивает. Кэйя удивлен, а Альбедо из-за приторной горечи морщится, кашляет в кулак и ставит бутылку на землю. Альбериху происходящее кажется невероятно трогательным и еще — забавным. Настолько, что уголки губ вновь поднимаются в улыбке.       — Ну и как вам, господин главный алхимик?       — Если честно, то просто ужасно. Наверное, оно уже выдохлось.       Кэйю пробирает хохот. Непринужденный вид Альбедо способен рассеять всю грусть, которая залегает под сердцем, и Кэйя этому несказанно рад: рад тому, что выбрал в этот день именно Обитель путешественницы; рад тому, что именно алхимик рыцарей Фавония нашел его здесь. От ощущения собственной важности сердце трепетно сжимается.       Альбедо, заслышав чужой смех, тепло улыбается. Он перекладывает цветок из одной ладони в другую, зубами стаскивает с рук перчатки и пересаживается к кавалеристу на бедра. Кэйя совсем не против; его руки сами обвивают Альбедо за талию, подсаживают ближе и обнимают с той трепетной лаской, которую капитан порою сам от себя не ожидает.       — От тебя вином несет, — вполголоса бормочет Альбедо. Кэйя улыбается шире:       — А от тебя морозом. И реактивами.       Алхимик со свежим хрустом разламывает стебель цветка у бутона, лишнее бросает в кусты, высаженные в палисаднике. Он с мягким нажимом гладит Кэйю по щеке — последний, будто бы кот, ластится с огромной охотой, — затем вплетает в волосы лилию, закрепляя короткий стебелек за ухом. Альберих машинально касается цветка в своих волосах пальцами, шумно, удовлетворенно вздыхает и крепче сжимает алхимика в своих руках.       — Ты очень красивый. В смысле, ты каждый день красивый, но сегодня — как-то по-особенному, — совершенно невозмутимо произносит Альбедо.       Кэйя от неожиданности моргает, выдерживает небольшую паузу и вновь коротко хохочет.       — Спасибо, любовь моя. Ты тоже выглядишь безупречно каждый день.       Лицо кавалериста вдруг оказывается в ладонях Альбедо, и Кэйя, подняв взгляд, думает отстраненно о том, какие у алхимика мягкие, несмотря на многочисленные эксперименты и тяжкий труд, ладони. Рыцарь жмурится, когда Альбедо наклоняется ниже, невольно задерживает дыхание, когда чужие губы накрывают его собственные. Поцелуй выходит коротким, но Кэйе кажется, будто секунды растянулись на часы. Он скользит ладонью вдоль спины Альбедо, придерживает его за лопатки и раздосадовано поджимает губу в тот же миг, когда поцелуй между ними разрывается.       — Вообще-то, на правах именинника я требую больше поцелуев.       Альбедо в ответ многозначительно вскидывает брови, на полувыдохе хмыкает и нежно заправляет за ухо Кэйе прядь волос. Легкий привкус вина остается на губах, и алхимик позволяет себе облизнуться.       — А вы, оказывается, невероятно жадный человек, капитан Ордо Фавониус.       — Еще бы, — непринужденно парирует Кэйя, — когда дело касается ваших поцелуев, господин главный алхимик, я становлюсь самым ревнивым мужчиной в мире.       Они вдвоем молчат пару мгновений, а потом взрываются хохотом. Этот порыв минует совсем скоро, и, едва это происходит, Альбедо прислоняется лбом ко лбу Кэйи. Альберих охотно подается навстречу, прикрывая глаза.       — Язык у вас хорошо подвешен, капитан.       — Особенно для поцелуев.       Альбедо чуть ощутимо щиплет Кэйю за бок, и кавалерист театрально ахает. Алхимик льнет еще теснее: обвивает руками за шею, смыкая объятия, щекой прижимается к плечу. В этот миг, как кажется Кэйе, тает любой лед — не остается ничего, кроме ласковых объятий, кроме звонкой близости, от которой в груди разливается невероятное тепло. Опустив взгляд, кавалерист вскользь проводит большим пальцем по остроконечной звезде, вытатуированной на шее, и с удовлетворением отмечает то, как легонько дергается в его хватке Альбедо.       — Хочешь вернуться? — тихо спрашивает алхимик.       Кэйя ненадолго задумывается, сводя к переносице брови, затем отвечает:       — Не сейчас. Останемся так еще ненадолго, если ты не возражаешь.       Альбедо совсем не возражает. Кэйя обнимает его крепко, ревниво, так, будто никогда не хочет отпускать. Припадает к волосам на виске носом, вдыхает чужой запах — аромат полевых сесилий, льда и химических порошков — и поверх макушки Альбедо смотрит на кусок неба. Оно все такое же — искусственно холодное, стылое, со шматом ненастоящего солнца, напоминающего фанеру. Но, словно вспомнив о чем-то, Кэйя ныряет в карман, сжимает в кулаке стеклышко и вынимает наружу. Он приставляет треугольник к глазу; лазурь окрашивается в оранжевый, приближенный к пастели.       Фальши в ней остается меньше.