Breakfast

Чуя никогда не считал себя особым любителем контроля. Конечно, неплохо быть осведомлённым о том, что происходит на поле боя или в рядах подчинённых в мирные дни, чтобы быть наготове в случае чего, но в нём никогда не жило желание знать о каждом слове, каждом взгляде и каждом вздохе со стороны. Мори и Дазай были любителями подобных игр, просчитывая всё наперёд на сотни и тысячи шагов, их гениальные мозги были одновременно даром и проклятием, но Чуя - нет. Нет, ему никогда не хотелось держать чужие жизни в руках, даже если он был вынужден из-за работы, и уж точно он никогда не испытывал ни эмоционального, ни физического возбуждения от того, что всё идёт по его плану или же в соответствии с его предположениями. Но секс - это другое. Хотя и здесь Чуя не может с уверенностью заявить, что контроль - по его части. Нет, дело не в удовлетворении от выполнения его просьб или приказов. Дело в том, как ему нравится осознавать, что именно он - причина, по которой Дазай совершенно теряет себя. Мори отвлекает свои мозги капризной шумной Элис, которая кричит, топает ногами, требует звонким голосом сладкое и многое другое. Как показала практика, как показал напор Дазая, для него громких криков, яростного рычания и драк с доведённым до белого каления Чуей недостаточно. Хотя, возможно, Дазай просто хитрая и жадная задница, поэтому и сделал всё, чтобы заполучить-таки Чую в свои лапы. Чуя гордится тем, что противостоял Дазаю целых пять лет, даже если последние два года они состоят в отношениях. Чуть съехав вниз по подушке, Чуя вглядывается в лицо спящего Дазая. Почти несправедливо, что во сне тот похож на невинного ангела со своими припухшими щеками и растрёпанными кудрями. Обняв подушку и подтянув колени к груди, Дазай крепко спит, свернувшись клубком, и в этот момент Чуя как никогда понимает всех людей, которые когда-либо обманывались его внешностью. Глядя на него такого, тихого и расслабленного, мирного, Чуя и сам с трудом проводит линию между настоящим и своими воспоминаниями, в которых Дазай - это кровь, боль и тьма; в которых Дазай - хищный демон, обожающий разыгрывать из себя жертву и пожирать своих мучителей, иссушать их до дна, чтобы после хлопать ресницами и причитать о нуждающихся в спасении рыцарями принцессах. - Двуличный засранец, - почти нежно шепчет Чуя и придвигается ближе. Это правда. Дазай именно такой; всегда был и всегда будет. Но Чуя не против, теперь нет. Когда они сблизились, когда впервые переспали, когда Чуя узнал о природе Дазая, многое встало на свои места и помогло примириться с реальностью. И пусть Чуя был ошарашен, когда узнал о том, что Дазай - суккуб, это только расставило многие вещи по своим местам; даже если он сначала не верил чужим словам, потому что если эсперы были легендой среди мирного населения, то демоны были легендой среди самих эсперов. Как оказалось, не такая уж и легенда - Чуя чувствует это на своей шкуре, весьма буквально, когда Дазай использует его в качестве своей кормушки. Кстати, об этом. Протянув руку, Чуя мягко поглаживает Дазая по щеке, пока тот не начинает ластиться к ней, подсознательно ища более тесного контакта. Даже во сне он чувствует Чую: его тепло, биение сердца, запах кожи, и поэтому вскоре делает именно то, на что Чуя и рассчитывал - придвигается к нему и опускает вниз подтянутые к груди колени. Это знатно облегчает задачу, когда его ладонь стекает со щеки на шею, а после на плечо, надавливая и осторожно толкая назад. Едва слышно вздохнув, Дазай поддаётся давлению и переворачивается на спину, закидывая руки за голову и замирая. Довольный таким раскладом, Чуя отодвигает одеяло и перекатывается поближе, после чего садится прямо. Дазай всегда крепко спит, и поднять его - трудная задача. С его расстройством сна неудивительно, потому что если уж организм решает взять своё насильно, то он берёт. Дазай часто засыпает тут и там в самое неурочное время, но обычно только если рядом Чуя - гарантия полной безопасности. Хотя ещё иногда он дремлет, пристроив макушку на плече Накаджимы, пока бродящий рядом тенью Акутагава завистливо скрежещет зубами, на что мальчишка-перевёртыш только самодовольно скалит клыки. Им всем крупно повезло, что Чуя не ревнивый и с радостью перекладывает должность подушки на чужие плечи. Но сейчас они дома, сейчас они лежат в их общей постели, и Чуя вовсе не собирается будить Дазая - в выходной день это почти кощунство. Нет, это привычный маленький план Чуи, чтобы провести день отдыха в тишине и покое, и он собирается воплотить его в жизнь. Раздвинув ноги Дазая, Чуя усаживается между ними и проводит ладонями от колен до бёдер по внешней стороне, задирая полы тёмно-синей спальной рубашки. После вечернего душа Дазай по привычке не надел нижнего белья, чтобы подразнить его, но они оба были слишком уставшие после четырёхдневной миссии и поэтому вырубились сразу же, как только добрались до кровати. Сейчас это играет Чуе на руку, когда он оглаживает ладонями впалый живот и большими пальцами прослеживает линии косых мышц. Член Дазая ничем от него не скрыт, что избавляет от лишней возни, и он поглаживает тёплую плоть костяшками пальцев. Движения медленные, планомерные. Подушечки пальцев потирают тонкую кожу, разогревая и разгоняя кровь, усиливая её приток, пока член не начинает твердеть от прикосновений. Дазай во сне чуть ёрзает, поворачивает голову вправо и тихо выдыхает приоткрытыми губами. Умиротворённый и податливый, он кажется таким хрупким без всех своих масок и тьмы в глазах, что Чуя чувствует прилив тепла в груди. Каждый раз, когда он видит Дазая таким, то не может не радоваться тому, что именно ему достался этот приз. С другой стороны, это, вероятно, первая история во всей Вселенной, когда приз сам гонялся за победителем, отказывающимся побеждать. Но, так или иначе, они оба сейчас здесь и счастливы, даже если иногда Чуя хочет придушить Дазая, потому что... Ну, Дазай остаётся Дазаем - не то чтобы их отношения что-то изменили. Впрочем, Чуя этого и не хочет. Он любит Дазая таким, какой тот есть. Когда член под его пальцами становится полутвёрдым, Чуя отодвигается назад для удобства и склоняется вниз, прижимаясь губами над пупком. Лёгкие поцелуи начинают оседать тут и там по всему животу, порождая мурашки по коже, и чем выше поднимается Чуя, чем настойчивее ласкает чужую плоть, тем больше начинает ёрзать Дазай. Его дыхание постепенно учащается, становится не таким глубоким. Грудная клетка начинает подниматься и опускаться чаще, и Чуя оставляет на коже отпечаток улыбки, когда свободной рукой расстёгивает все пуговицы, чтобы добраться до сосков, которые мгновенно твердеют и от контраста температур, и от губ, которые попеременно прихватывают и сжимают упругие бусины. Член дёргается в его руке, когда Чуя прикусывает левый сосок, и с губ Дазая слетает первый беззвучный стон на выдохе. Очередное напоминание о том, какие у Дазая чувствительные соски, пробуждает волну тепла в животе Чуи. Они не были такими с самого начала, несмотря на то, что тело Дазая как суккуба должно быть создано для греха, и всё же Чуя добился того, что теперь от одного мазка языком, от одного лёгкого прикуса по телу Дазая разбегается дрожь, а сам он нетерпеливо зарывается пальцами в его волосы на затылке, притягивая ближе к себе в попытке получить ещё больше. Сейчас его руки продолжают покоиться над головой, но Чуе достаточно и члена, который наконец-то полностью затвердел в его руке, призывая вспомнить о плане и отстраниться. Чуя начинает медленно. Сухая ладонь скользит плохо, но сейчас это не помеха. Пальцы пробегаются по тонкой коже, осторожно оттягивая её с головки. Большой палец растирает основание члена, в то время как пальцы второй руки обхватывают кольцом эрекцию под головкой и растирают из стороны в сторону, будто маятник раскачивается, пока Дазай не стонет ещё раз, на этот раз громче. На раскрасневшейся головке члена выступает первая капля предэякулята, и Чуя цепляет её подушечкой указательного пальца и медленно размазывает по уретре и вокруг круговыми движениями, пока бёдра Дазая не дёргаются, а сам он не начинает возиться сильнее. Он всё ещё блуждает во сне, хотя слишком яркая для простого сна ласка скоро начнёт вытаскивать его в реальность, но Чуя не беспокоится об этом. Он делает всё это не для себя, а для Дазая, поэтому просто продолжает. Нежить Дазая, пока он спит, приятно. Чуя воспринимает это не столько как прелюдию, сколько как возможность стереть между ними одну из самых стойких границ. На Дазае нет бинтов, и все его шрамы выставлены напоказ. Пока он спит, в его глазах не отражается уязвимость или затаённый стыд за то, что Чуя вынужден видеть это «уродство», поэтому Чуя наслаждается каждой секундой, поэтому склоняется, обводя губами и языком каждый шрам, до которого только может дотянуться. Для него это не уродство и не признак слабости. Для него это свидетельство того, что когда-то у Дазая были тяжёлые времена, но он оказался сильнее их и смог добраться, дожить до настоящего дня, до настоящего часа и минуты, секунды. Шрамы - это только шрамы, следы тяжёлого прошлого, и Чуя алогично гордится тем, что Дазай справился. Пусть он и имеет к этому некоторое отношение, ведь именно его появление в жизни Дазая изменило взгляды последнего на эту самую жизнь, в целом весь этот путь Дазай прошёл сам, в одиночку. - Чуя... Едва слышный зов на выдохе заставляет отстраниться от шрама на рёбрах, и Чуя вскидывает цепкий взгляд на чужое лицо, но Дазай ещё не открыл глаз. Его разум просто привычно связал удовольствие с его любимым человеком, и новая волна тепла растекается в груди, заставляя оставить несколько мягких поцелуев на солнечном сплетении и выше, пока Чуя не добирается до чужого лица и не оставляет несколько поцелуев в уголке тонких губ. Единственное, на что Дазай поставил запрет, это целовать его, когда он не может этим насладиться, и это так глупо, но в то же время забавно из-за чужого нытья, что Чуя решает сдержать обещание и вместо этого вновь выпрямляется, чтобы уделить время эрекции Дазая. Снова огладив член от основания до головки и обратно, Чуя наклоняется и вжимается в головку губами. Прихватив её, он слизывает мазками языка капли предсемени и вновь выпускает изо рта, покрывая поцелуями всю эрекцию, пока не добивается долгожданной реакции - Дазай наконец-то начинает просыпаться, и первый знак - его зарывшиеся в рыжие волосы на затылке пальцы. Но Чуя не собирается ему отсасывать. Он дразнит лёгкими прикосновениями и ненавязчивой лаской, прихватывает губами и осторожно оттягивает крайнюю плоть, забираясь за неё кончиком языка и обводя головку по кругу, а после стекает поцелуями на прикрытое завитками тёмных волос основание члена, на лобок и живот. Язык проходится по линиям косых мышц, губы всасывают кожу возле левой тазовой кости, и... - Ч-Чуя... Первый осознанный стон, смешанный с его именем, патокой заливается в уши. Вскинув взгляд, Чуя видит направленный на себя сонный взгляд подёрнутых пеленой дрёмы и желания глаз и улыбается, выпрямляясь. Спящий Дазай - податливая глина, разогретый пластилин в его руках, но ничто не сравнится с сонным Дазаем, который заторможено моргает, смотрит на него из-под ресниц и начинает краснеть сильнее не столько от возбуждения, сколько от смущения тем, как выставлен напоказ. Но Чуя знает, на деле они оба наслаждаются этим. Он никогда не посмел бы прикоснуться к Дазаю без явного согласия последнего. Дазай сам намекнул ему в своей загадочной манере ещё с полгода назад, не меньше, что был бы не против, если бы Чуя будил его подобным образом. - Доброе утро, спящая красавица, - усмехается Чуя, на время оставляя чужой член в покое и подтягиваясь на руках вверх, нависая над сжавшим ляжки Дазаем, стыдливо - нет - запахнувшим полы рубашки. - Как спалось? - Мне снился очень приятный сон, - улыбается Дазай и обвивает его руками за шею, притягивая к себе. - Чуя заявил на меня права прямо в кабинете. Дверь была не заперта, и все в главном зале слышали мои стоны и крики; знали, чем мы занимаемся. - Извращенец, - фыркает Чуя и склоняется, чтобы втянуть Дазая в поцелуй. Поцелуи с сонным Дазаем - отдельная любовь Чуи. Обычно Дазай жадный маленький дьявол, но когда он расслабленный и ленивый, то предпочитает смиренно принимать ласку, а не отнимать её с боем, не требовать всем собой. И Чуя дарит её с большим удовольствием, когда раздвигает колени пошире для устойчивости и обхватывает его лицо ладонями, втягивая в поцелуй: неспешный, почти вдумчивый, нежный. Губы трутся о губы, слегка прихватывают, чмокают в уголки губ. Без языков, но зубы прихватывают мягкую плоть, посылая мурашки вдоль позвоночника, и Дазай мурлычет, когда Чуя перестаёт довольствоваться только его губами и начинает зацеловывать всё его лицо, прежде чем стечь поцелуями на шею и ключицы, на солнечное сплетение и проложить дорожку до самого пупка. - Нам нужно вставать? - спрашивает с придыханием, когда Чуя обхватывает его бёдра ладонями и оставляет несколько поцелуев на лобке, игнорируя ткнувшуюся в щёку влажную головку. - Нет, ещё только начало второго, - бросив взгляд на часы на прикроватной тумбе, отзывается Чуя и выпрямляется, усаживаясь на пятки и вновь обхватывая член Дазая ладонью. - Когда я с тобой закончу, сможешь спать дальше. - Чуя специально проснулся пораньше, чтобы понежить меня? - хлопнув ресницами, Дазай жеманно поводит плечами. - Как это мило. Но все маски слетают с него, когда Чуя начинает двигать ладонью. Медленно, неторопливо, он ласкает Дазая без всяких изысков, простым поступательным движением руки, но этого достаточно, чтобы заставить Дазая извиваться. Он закидывает руки за голову и хватается за подушку; потягивается всем телом, забывая о своих шрамах, красуясь перед Чуей в попытке побудить его дать больше, и мелко дрожит бёдрами, когда вместо этого Чуя только усмехается и сгребает второй ладонью в горсть его яички, мягко катая и сжимая, чуть оттягивая, отчего Дазай гнётся в пояснице и тонко стонет, поджимая пальцы на ногах. - Чуя... П-пожалуйста... Слышать срывающийся полный нужды шёпот - не передать словами, как Чуе это нравится. И всё же он не ведётся, продолжая медленно дразнить и изводить, наблюдая за тем, как головка члена Дазая увлажняется всё сильнее с каждым движением его руки. Стоит лишь немного усилить хватку, лишь пару раз грубо помассировать большим пальцем головку, одновременно сжав поджавшиеся яички, и Дазай буквально протекает на его пальцы, срываясь на заполошные стоны и всхлипы. Дрожь в его теле больше не утихает, мышцы живота и бёдер напрягаются, а щиколотки скрещиваются позади тела Чуи в попытке притянуть его хоть немного ближе. - Чего-то хочешь, принцесса? - уточняет Чуя, чуть подаваясь вперёд и нависая сверху, насколько позволяет его поза и равновесие. - Тебя, - выдыхает Дазай, одаривая его мутным взглядом из-под ресниц. Его зрачки расширены так сильно, что кажется, будто глаза стали чёрными. - Я хочу тебя, Чуя... Всегда... От этого признания, не первого и не последнего, в животе сладко тянет. Это заставляет обратить внимание на собственное возбуждение, и Чуя перестаёт терзать эрекцию Дазая, пытать его лаской, хотя чрезмерная влага чужого предэякулята на пальцах, стоны Дазая и его искусанные в желании получить больше губы уговаривают его продолжать мучить Дазая часы напролёт, пока он не начнёт скулить и, возможно, плакать и всхлипывать от нужды в разрядке. От мысли об этом член дёргается под тканью боксеров, и Чуя спешно избавляется от них, находя извращённое удовольствие в том, чтобы размазать предэякулят Дазая со своих пальцев по собственному члену. Как только он отбрасывает боксеры на пол и заодно прихватывает из ящика своей прикроватной тумбы тюбик со смазкой и вновь усаживается между ног Дазая, тот сгибает их в коленях и протягивает к нему руки, выглядя изысканным десертом на серебряном блюде. Но Чуя затеял всё это не ради секса как такового, а ради того, чтобы насытить и перезагрузить мозг Дазая, поэтому он игнорирует молчаливый призыв к объятиям, вместо этого выдавливая смазку в ладонь и размазывая её по своему члену. После этого он подтягивает бёдра Дазая к себе, прижимает головку к дёрнувшемуся кольцу мышц, немного притирается, добиваясь новой дрожи в бёдрах Дазая, а после начинает входить. Накануне Дазай напросился-таки на небольшую порцию ласки в душе, заполучив пальцы Чуи себе в зад, и пусть к настоящему моменту растяжка не так хороша, как могла бы быть, Чуя всё равно продолжает, потому что знает, как Дазаю нравится, когда он вот так открывает его для себя: медленно, осторожно и немного болезненно, но в то же время бережливо и заботливо, постепенно и с ощутимой дрожью в бёдрах, свидетельствующей о сильном желании. И Дазай подтверждает это громким стоном и пальцами, впившимися в запястья его рук, удерживающих его бёдра. Он гнётся в спине, прогибается в пояснице и скрещивает щиколотки на пояснице Чуи, притягивая его вплотную к себе, пока бёдра Чуи не вжимаются в его ягодицы, а сам он не оказывается в цепкой хватке обвивших его плечи длинных рук. - Чуя... Тихий стон на выдохе. Губы вжимаются в губы, язык скользит по нижней, прося впустить, и Чуя позволяет втянуть себя в настоящий поцелуй, прихватывает губами язык Дазая, посасывая и прикусывая самый кончик, отчего Дазай сжимается изнутри, дёргая бёдрами и стараясь насадиться ещё сильнее, хотя больше некуда. Вспышка удовольствия бьёт в живот и в копчик, наполняет тело жаром, и Чуя отстраняется, чмокнув Дазая напоследок в губы, и прижимает его руки по обе стороны от головы, переплетая их пальцы и начиная медленно покачивать бёдрами. Слишком медленно, почти лениво, из-за чего Дазай нетерпеливо стонет и пытается толкнуться навстречу, но Чуя не позволяет. Пусть он не высок ростом, но мышечной массы в нём достаточно, чтобы придавить Дазая к постели без всякой «Смутной печали», и он делает это, продолжая толкаться, почти не выходя, и не позволяя Дазаю лишних движений и инициативы. - Чуя, пожалуйста... - хнычет Дазай, глядя на него со своим лучшим надутым выражением лица. Мило. Очень мило. Растрёпанный и раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами, раскрытый и податливый, со стёкшим на шею и верхнюю часть плеч румянцем, который больше не скрывает сползшая рубашка, Дазай выглядит как никогда притягательно. И всё же Чуя не покупается, только усмехается в ответ. Осознав, что его «капризы принцессы» не работают, Дазай щурится. В его глазах разгорается огонёк планирования, и Чуя тут же вытаскивает член до самой головки и грубо толкается до основания, из-за чего не ожидавший этого Дазай громко вскрикивает и плотно сжимается изнутри, стискивая его бока коленями и глядя широко распахнутыми голодно-удивлёнными глазами. - Даже не думай, - шепчет Чуя в его губы и проходится по ним мазком языка, прежде чем отстраниться. - Ты примешь то, что я дам тебе, Дазай. Не меньше, но и не больше. Дазай выглядит так, будто с готовностью поспорит, но Чуя только цыкает и отстраняется. Возобновив медленный ритм, разве что теперь вытаскивая член больше и толкаясь чуть сильнее, он вновь выпрямляется и обхватывает член Дазая ладонью, начиная ласкать в том же неторопливом ритме. Свободная ладонь оглаживает тело Дазая от грудной клетки и ниже. Пальцы играются с сосками, щипая и оттягивая их, из-за чего Дазай тонко скулит, и с ямкой пупка. Большой палец толкается внутрь, растирает по кругу, пока вся ладонь плотно вжимается в живот, и член Дазая дёргается в его руке; с головки срывается вязкая мутная капля. Пупок у Дазая такой же чувствительный, как соски. Не раз и не два Чуя игрался с ним языком и губами, не раз и не два тёрся об него головкой члена, пока привязанный за руки к спинке кровати Дазай жадно и голодно, почти хищно наблюдал за тем, как предэякулят скапливается в ямке его живота. Однажды он кончил без прикосновений, от одного только наблюдения за тем, как Чуя кончает, вжимаясь головкой члена в ямку его пупка, и как потёки спермы наполняют её, а после стекают, переполнив, вниз, на основание его члена. От воспоминаний об этом в горле пересыхает, таким распутным и нуждающимся тогда выглядел Дазай, и Чуя позволяет себе ускорить темп, потому что собственное возбуждение становится всё сильнее, и контроль начинает утекать золотым песком сквозь его пальцы. И Дазай нисколько не помогает. Он гнётся всем телом и извивается под ним; пытается притираться и толкаться навстречу. Его стоны становятся всё громче, а всхлипы - жалобнее. Он смотрит на Чую, почти не моргая. В его глазах - пелена расплавленного удовольствия, безграничное доверие и любовь. Дазай редко произносит слова любви вслух как признание, а не как шутку, и Чуя тоже не сторонник словесных нежностей, если только они не в постели, где Дазай дрожит от каждого приторно-нежного «моя принцесса» на ухо, но они давно научились выражать своим мысли и эмоции одними только взглядами, прикосновениями, и поэтому Чуя видит крутящуюся на повторе мысль «я люблю тебя» в голове Дазая. И он уверен, что в его глазах вновь протянувший к нему руки Дазай видит и читает то же самое. Зная, что не продержится дольше в том же темпе, Чуя уступает и наклоняется вперёд, укрывает Дазая своим телом, позволяя заключить себя в крепкие объятия и обнимая в ответ. Просунув ладони под спину Дазая, запустив их под ткань рубашки, он впивается пальцами в кажущиеся такими хрупкими под его прикосновениями лопатки и прижимает Дазая вплотную к себе, начиная толкаться в его податливое тело сильнее и резче. Будто только этого и ждал, Дазай оставляет отпечаток лукавой улыбки на его виске, а после трётся носом об ухо, будто довольный кот, и вжимается затылком в подушку, обхватывает его лицо ладонями и втягивает в поцелуй. Мягкий и поверхностный поначалу, этот поцелуй быстро перетекает в столкновение языков и посасывание губ, в вылизывание изнанки щёк, и Чуя низко грудно стонет, когда Дазай сильнее сжимает его бока коленями, впивается ногтями в загривок и сжимается изнутри, такой жаркий и плотный вокруг его члена. - Чуя так долго дразнил меня, - тихонько поёт он в его губы и лукаво сверкает глазами. - Я отомщу... - Буду с нетерпением этого ждать, - усмехается нисколько не напуганный этой угрозой Чуя и скользит ладонями вниз, вздёргивая бёдра Дазая себе навстречу. Из-за этого его член наконец-то встречается с простатой, и Дазай давится стоном, почти задыхается, откидывая голову на подушку и жмуря глаза от острого удовольствия; но всё равно не выпускает Чую из своей хватки, прилипнув обвившимся вокруг осьминогом. Выгнувшийся дугой, начавший заполошно повторять его имя, весь взмокший от удовольствия и переполняющего изнутри жара, он начинает всё настойчивее толкаться бёдрами навстречу, и Чуя больше не отказывает ему в удовольствии, клеймя укусами подставленное горло и спускаясь ладонями ещё ниже, обхватывая ягодицы и сминая их, вжимаясь пальцами в упругую горячую плоть. В таком положении он не может быстро привести их к кульминации, двигаться не совсем удобно, и пусть Чуя постепенно сам начинает остро желать освобождения, он не пытается вырваться из цепкой хватки Дазая, потому что ему всё это только на руку. - Чуя, я близко... Я так близко, - стонет Дазай, вновь сдвигаясь вниз и прихватывая его губы своими, прикусывая и оттягивая нижнюю, зализывая её и посасывая. Чуя отзывается согласным мычанием и втягивает его в поцелуй, проскальзывая рукой между их телами и обхватывая член Дазая ладонью, начиная ласкать в такт толчкам. Всего пара минут, и Дазай с громким стоном прогибается в пояснице, сжимаясь изнутри. Его тело пробивает дрожь, ноги сильнее стискивают Чую в своём захвате, и пальцы заливает брызнувшая из уретры дёрнувшегося члена сперма. Размазывая её по всему члену Дазая, пока тот не начинает скулить от чрезмерной стимуляции, Чуя толкается в жаркое сжимающееся нутро ещё несколько раз и кончает, проталкивая член так глубоко, как только может, и вжимаясь приоткрытым ртом, выстанывая в ямку между ключиц Дазая; ощущая, как дрожащие ладони оглаживают его по влажной от испарины спине, и как сильно бьётся сердце Дазая, будто желая пробить его грудную клетку и поселиться в груди Чуи. После этого все мышцы разом обмякают, расслабляются, и Чуя рушится на Дазая всем телом, больше нисколько не сдерживая свой вес. Но Дазаю это нравится. Он тихо сыто мурлычет, зарываясь пальцами в сырые от пота волосы Чуи, накручивает длинные пряди кольцами на свои пальцы и притирается подбородком и губами к его лбу; довольно выдыхает, когда Чуя выскальзывает из него и слегка притирается бёдрами, приобнимает, просунув ладонь под спину, а второй поглаживая по бедру, массируя и сжимая горячую кожу, растирая большим пальцем тазовую кость. - Хорошо? - негромко спрашивает Чуя, притираясь щекой к тёплой коже и оставляя поцелуй на ключице. - С Чуей не может быть иначе, - отзывается Дазай и приподнимает его лицо за подбородок, притягивает к себе, чтобы разделить с ним ещё один поцелуй. После этого он откидывается на подушку и растекается по матрасу всем телом. В выходные дни он может спать до самого вечера, и поэтому Чуя нисколько не удивляется, когда через несколько минут слышит тихое размеренное сопение. Приподнявшись на локте, он находит подтверждение тому, что Дазай уснул, в виде его умиротворённого лица с сохранившимся отпечатком улыбки в уголках губ, мягко вжимается губами в его щёку и притирается к ней носом напоследок перед тем, как скатиться с его тела, укрыть одеялом и выбраться из постели. Если Дазай может с лёгкостью проспать весь день, это не значит, что то же самое может и Чуя.

---

Часы показывают начало пятого, когда в ванной начинает шуметь вода. К этому времени Чуя уже успел сделать пару домашних дел, сходить в магазин и даже замариновать краба для ужина, чтобы побаловать Дазая. В настоящем он валяется на диване, шурша пакетом со снеками, и смотрит научную программу про акул по каналу, посвящённому жизни в океане. Но если ему нравятся опасные водные хищники, это не значит, что ему нравятся и мокрые волосы, которые промачивают ворот футболки Чуи и неприятно холодят его шею, когда вышедший из ванной с полотенцем на шее всё ещё сонный Дазай укладывается на него, не открывая глаз, и вновь обвивается вокруг осьминогом. С другой стороны, он в очередной домашней рубашке на голое тело, и Чуя находит своё удовольствие в том, чтобы пробраться под неё ладонью и начать поглаживать Дазая по тёплому бедру, не скрытому тканью нижнего белья. А потом, когда его ладонь соскальзывает на мягкие ягодицы, запястья вдруг касается что-то тонкое и плотное, очень тёплое, и Чуя замирает. Дазай на нём замирает тоже, и какое-то время между ними висит звенящая тишина, заглушившая даже звук работающего телевизора, но - Чуя довольно быстро приходит в себя и скользит пальцами выше, поглаживая копчик Дазая и мягко массируя основание появившегося хвоста. Дазай из-за этого тихо выдыхает: не то смущённо, не то облегчённо, и закаменевшие мышцы его тела расслабляются. - Всё хорошо? - на всякий случай уточняет Чуя, когда прослеживает пальцами длинный хвост и мягко сжимает пикообразный кончик. - Думаю, да, - после небольшой паузы, не совсем уверенно, но отвечает Дазай. Он не любит, когда его истинная природа проявляется вот так, показывая хвост и прячущиеся в пышных кудрях чёрные рожки. Пусть вокруг Дазая полно эсперов, пусть внутри Чуи сидит настоящий бог разрушения, Дазай всё равно чувствует себя странным, не таким, как другие, потому что, насколько знает Чуя, других демонов в Портовой мафии нет; если они вообще есть ещё хоть где-то в Йокогаме. С другой стороны, природа Дазая показывается вот так - полноценно - довольно редко. Он хорошо её контролирует, и до этого Чуя видел мелькающий хвост только в те моменты, когда Дазай пожирал своих жертв во время некоторых миссий «Двойного Чёрного» в их прошлом. Но постепенно и это прекратилось, потому что Чуе не нравится, когда Дазай ест чужую энергию, даже если никто из жертв не касается его и пальцем. А теперь Дазай лежит на нём, и его тонкий хвост обвивается вокруг запястья Чуи, щекоча самым кончиком основание ладони. Это странно и непривычно, но... От мысли, что Дазай наконец-то доверил ему и эту свою сторону, что расслабился рядом с ним настолько, что перестал контролировать не только свои мысли, но и свою сущность, у Чуи жар расцветает в груди, опаляя его сердце огнём. Мокрые волосы Дазая и неприятно промокший ворот футболки разом отходят на второй план. Приподняв лицо Дазая за подбородок, Чуя заглядывает в его отливающие тёмно-бордовым глаза, замечает в них отблеск неуверенности, и... Чёрт. Дазай такой... Слов не хватит, чтобы описать. - Я люблю тебя, - выбирает Чуя самое банальное, но в то же время самое значимое из всего, что только может сказать в этот момент. - Я люблю тебя, Дазай. Очень сильно. И рад, что тогда, в пятнадцать лет, сбил тебя с ног в Сурибачи, даже если ты та ещё заноза в моём боку. Глаза Дазая распахиваются чуть шире от неожиданного признания, полного искренности и пылкости, а после он улыбается, и улыбка эта отражается светом в его глазах, стирая любую неуверенность, любой затаённый страх быть непринятым. Идиот. Как будто Чуя не сделал свой выбор два года назад, согласившись официально встречаться с ним. Как будто Чуя не сделал свой выбор в тот момент, когда вступил вслед за ним в Портовую мафию в их золотые и кажущиеся неимоверно далёкими пятнадцать. - Я тоже люблю тебя, Чуя, - негромко признаётся в ответ Дазай. - И я тоже очень рад, что когда-то мы встретились; что когда-то ты обратил на меня внимание. Кто из них тянется вперёд первым, Чуя не знает, но когда их губы встречаются, это перестаёт иметь значение. Всё вокруг перестаёт иметь значение в тот момент, когда Дазай льнёт к нему плотнее, и его улыбка отпечатывается на губах Чуи эфемерной сладостью и теплом.

|End|