Закон пустоты

***

Изуминоками Канэсада очень не любил, когда его назначали капитаном. Конечно же, он никогда и никому об этом не говорил, чтобы не нарываться и не давать повода для сплетен. А то за некоторыми данши не заржавеет, знавал он этих любителей языками почесать про Мечей Шинсенгуми. Но его молчание никоим образом не умаляло его неприязни к капитанскому назначению и его последствиям, с которыми ему приходилось иметь дело после того, как его ставили во главе команды. Команда ему в этот раз досталась - оторви да выбрось. До того безбашенная, что Изуминоками пришлось поработать всеми мощностями своей луженой глотки, чтобы его приказы были хотя бы услышаны и желательно поняты. Хорошо хоть гло́ток было две, поскольку лейтенантом был назначен Муцуноками Ёшиюки, он тоже умел в нужных выражениях и на хорошей громкости доносить приказы капитана до увлеченных битвой бойцов. Уж на что они с Муцуноками не могли найти общий язык в обычной жизни, а на боевых заданиях ему цены не было. Хотя, именно эта безбашенность команды сейчас играла им на руку, потому что ретрограды все прибывали и отбиваться от них становилось сложнее, а бойцы, вместо того, чтобы уставать, раскочегаривались еще сильнее и бросались на врага с удвоенной яростью. Ему, как капитану, оставалась самая малость - не отставать от них и следить, чтобы кто-нибудь случайно не потерял берега. Лавируя между вражескими клинками и разрубая отвратительные ретроградные туши, он планомерно высматривал каждого участника команды, за долю секунды оценивал его состояние и насколько он хотя бы номинально прикрыт остальными, его позиция позволяла видеть всю команду и быстро реагировать на атаки. Пока преимущество сохранялось на их стороне, хотя и оно грозилось рассеяться, как дым, ведь их боевая ярость уже прошла свой пик и начинала сходить на нет, а ретрограды не имели органов чувств, они изначально были запрограммированы на уничтожение своей цели, и никакими эмоциями себя не обременяли. Изуминоками же ощущал надвигающуюся на него усталость и уже успел порядком разозлиться, ведь вместо того, чтобы вкладываться в истребление врага чисто физической силой, еще приходится отслеживать других бойцов и держать ухо востро. Краем глаза приметив неладное, он хорошенько напрягся и уложил разом аж троих, да еще заставил клинок последнего ретрограда отрикошетить в следующего, тем самым выиграв по крайней мере несколько секунд, чтобы сориентироваться. Его подозрения подтвердились - Котегири Го отошел слишком далеко и не заметил, как был окружен ретроградами со всех сторон, да еще так неудачно, что оказался полностью скрыт ими, и только угол обзора Изуминоками позволял его разглядеть. Он сделал знак Муцуноками, чтобы тот занял его позицию, а сам рванул было спасать Котегири, но его определили - ретроградов, терзавших растерявшегося, но продолжавшего отчаянно биться вакидзаши, уже рьяно разгонял Хачиска Котэцу. Изуминоками смачно выругался сквозь зубы и метнулся обратно к Муцуноками, благо тот успел прикрыть, и продолжил злиться уже на своем месте, расшвыривая от себя ретроградов и предвкушая взбучку, которую он раздаст одному зарвавшемуся бойцу. Несмотря на то, как быстро разрешилась опасная ситуация, Котегири оказался цел и почти не ранен, а Хачиска продолжал беспощадно кромсать ретроградов, которые налетели на него, как тупые мотыльки, Изуминоками рассердился еще больше. Он не переносил самодеятельность на поле боя, разве что в самых крайних и безнадежных случаях, и всегда страшно ругал за нее бойцов. Но сейчас воспитательные меры он разумно приберег до того момента, пока бой не закончится, и можно будет заняться разбором полетов. Пока Муцуноками прочесывал команду, пересчитывая их и разбирая, насколько бойцы целы, Канэсада занялся более интересным занятием - раздачей заслуженных оплеух провинившимся. Вербальных, разумеется. Негоже капитану рукоприкладствовать, когда можно воспользоваться силой убеждения. - Котэцу! - оглушительно громыхнул он, да так, что даже Муцуноками подскочил на месте, не говоря уже об остальных. - Тебе, твою мать, больше всех надо, что ли?! Похоже, что его тон впечатлил всех вокруг, даже мертвых ретроградов, только не Хачиску, который вместо того, чтобы испугаться и взять под козырек, фигурально выражаясь, очень сосредоточенно оттирал следы едкой материи, которые оставил на его катане противник, не удостоив капитана и взглядом. - А что не так? - спросил он, не поднимая головы, чем подписал себе приговор. - Что не так, что не так, - передразнил его Изуминоками, подходя вплотную. - Ты куда полез? И какого лешего без приказа свою позицию оставил? - На моей позиции враг был уже уничтожен, а к Котегири я был ближе, чем остальные, - Хачиска вдруг сообразил, что на него орут и отчитывают при всей команде, поэтому задрал нос и тоже слегка повысил голос. Но по выражению его лица было видно, что причина гнева капитана команды до него совершенно искренне не доходила, как и сам факт того, что на него кто-то кричит, да еще так близко. - Я тебе распоряжения о перестроении не давал! - Но на это же не было времени! - Значит так! - снова гаркнул Изуминоками. - Повторяю еще раз для особо одаренных - здесь я определяю, кто, где, когда и с кем. Понял меня? И если ты настолько тупорылый, что считаешь, что на тебя приказы не распространяются, это ни разу не моя вина. Еще одна подобная выходка, и я тебя нахрен в резерв посажу. Усек? Хачиска негодующе вздернул подбородок и упрямо сжал губы, сверкнув глазами, в которых плескалась такая острая, еле сдерживаемая обида, что в какой-то момент показалось, что готов либо расплакаться от несправедливости, либо выкрикнуть что-нибудь резкое в ответ. Но он сдержался, как и следовало ожидать, гордо отвернулся и отошел в сторону. Остальные бойцы тактично промолчали, только Муцуноками осуждающе выплюнул очередную заковыристую гадость в его адрес. Изуминоками предпочел проигнорировать. Он и сам не был рад, что допустил подобную сцену, но к сожалению, времени для поиска иного выхода у него не было. Жестко и прилюдно поставить на место данши, который взял на себя непростительную смелость действовать без приказа, нужно было сразу, наживую, чтобы не дать ему ощутить и намека на вседозволенность. Неприятно. Но Хачиске придется с этим как-то свыкнуться. Однако, его авторитарное настроение пришлось не по душе Хорикаве, который не посчитал такой метод общения приемлемым и не стал отмалчиваться в сторонке, как остальные участники команды. Уже во время привала он незаметно нарисовался рядом, всем видом выражая несогласие. - Канэ-сан, зачем ты так? - укоризненно спросил он, вглядываясь в лицо Изуминоками своими огромными чистыми глазами. - Хачиска-сан хотел же как лучше. - Ты не понимаешь, Кунихиро, - со вздохом ответил Изуминоками. Он уже отошел от своего выпада, и, признаться, немного жалел о нем. Под адреналином он и не такое способен был выкинуть. - Так объясни мне, - потребовал вакидзаши, усаживаясь рядом. Вот же настырный мальчишка. И ведь не отстанет, пока Изуминоками не расскажет, даже если послать. Уже сотню раз они это проходили, и ничего не менялось. - Все очень просто. Хачиска по-другому не понимает. Он слишком увлечен своей драгоценной персоной, чтобы замечать такие мелочи, как приказы капитана. - Ты неправ! Он же сражается наравне со всеми. Как ты мог подумать, что он пошел выручать Котегири только чтобы покрасоваться? Я от тебя такого не ожидал, Канэ-сан! - Да подожди, тебя куда понесло-то? Я же не об этом совсем говорил. У Хачиски проблема с дисциплиной, и ему регулярно надо напоминать, кто в команде отдает приказы, а кто им следует. Вот и все. - Так можно же было не кричать на него при всех, а сказать по-человечески. Я считаю, что тебе нужно извиниться. - Еще чего! Не буду я извиняться. Я вообще-то капитан, если ты забыл. - Тем более. Если ты капитан, то не будешь считать зазорным проявить хоть немного здравого смысла. - Хоть немного?! - возмутился Изуминоками. - А до этого я что проявлял по-твоему? - Смелость и отвагу, - без раздумий ответил Хорикава и миролюбиво улыбнулся. - Кстати, со здравым смыслом они тоже неплохо коррелируют. Делать было нечего, под строгим взглядом Кунихиро его доводы теряли четкие очертания. И Кунихиро, как ни прискорбно, прав. Капитан он или нет, а эмоции нужно держать под контролем. А Хачиска если и заслужил выговор, то не в таком тоне, который Изуминоками себе позволил. Что ж, напортачил - надо исправлять. Он нашел Хачиску на дежурном посту, куда тот безапелляционно вызвался идти первым. Пришлось некоторые время собираться с мыслями, потому что при виде абсолютно неподвижной фигуры с неестественно ровной спиной из головы вылетела вторая половина убедительных доводов - вслед за первой, которую парой фраз уничтожил Кунихиро. - Эй, - окликнул он Хачиску. Тот не шелохнулся, явно делая вид, что высматривает возможного врага, и Изуминоками продолжил, выждав паузу. - Отвлекись на пару минут, поговорить хочу. Хачиска не сразу и нехотя развернулся к нему, избегая взгляда. Изуминоками подошел ближе, отметил про себя и отведенный в сторону взгляд, и ходящие под скулами желваки, и подрагивающие руки. И чуть не пошел обратно. - Обиделся? Хачиска отрицательно покачал головой. - Злишься? Тот же ответ. Изуминоками вздохнул и побарабанил пальцами по рукояти меча. Вот, началось. Он начинал чувствовать себя виноватым, а это плохая примета. - Хачиска, послушай. Пока ты в подчинении у назначенного капитана, ты должен подчиняться его приказам и точка. Ничего личного, служба есть служба. Ты и сам прекрасно знаешь правила, только почему-то постоянно их игнорируешь. И рано или поздно из-за твоих самоволок случится какая-нибудь дрянь. Как капитан, я хочу, чтобы ты взялся за ум и перестал геройствовать, хотя бы там, где это не нужно. Вы с Нагасонэ в этом плане, как два упертых барана, за вами глаз да глаз нужен, чтобы вы не разбежались кого-нибудь спасать. Вы-то спасаете, а капитанам потом седые волосы выдирать... Только когда Хачиска дернулся при упоминании Нагасонэ, черты его лица заострились и в глазах снова сверкнул гнев, он понял, что опять куда-то не туда свернул. Вот уж что, а говорить что-либо про Нагасонэ Котэцу, не к ночи он будет помянут, было вообще заведомо непростительным шагом. Дьявол. Зря он этот разговор вообще затеял. - Короче, я надеюсь, мою мысль ты понял, а я, пожалуй, пойду, пока еще чего лишнего не сказал. Он уже было развернулся, морщась от своего косноязычия, коим обычно не страдал, но услышал тихий и сердитый голос Хачиски. - Вообще-то, можно было и не кричать на меня. И не называть меня тупорылым. Канэсада усмехнулся - порой Котэцу был на удивление предсказуем. Конечно же он и обиделся, и разозлился, и по всей видимости ждал, что Изуминоками извинится. А вместо этого получил подробное объяснение, почему именно он был неправ, а вовсе не капитан, да еще ему самому достойно отпарировать не дали. Его усмешка не ускользнула от Хачиски, который теперь открыто смотрел на него, и сложная гамма переживаемых им эмоций играла на его лице, как диковинный калейдоскоп. И Изуминоками был вынужден признать, что она его немного завораживала, эта гамма. Не появился еще в Цитадели данши, способный составить Хачиске конкуренцию в неумении скрывать свои чувства и в том, насколько любопытно они отражались на миловидном личике. - Хачиска, - снисходительно начал он. - Ты пойми, я ору на вас не от хорошей жизни. Я должен контролировать вверенных мне людей, иначе какой я к черту капитан? А вы, бойцы, которые приказов не слушают, мне всю малину портите, лезете во все щели и подставляетесь. - Я не понимаю, что я сделал неправильно! Мне нужно было оставить Котегири на растерзание этим тварям, так что ли? - выпалил Хачиска, уже всем телом начиная дрожать от такого искреннего непонимания, что Изуминоками чуть не рассмеялся. Хотя, почему же чуть. Один непростительный смешок он все же не сдержал, и Хачиска, разумеется, воспринял его по-своему - в глазах заблестели слезы, кулаки сжались, а плечи поползли вверх. Проявления его оскорбленной натуры смотрелись немного странно, учитывая наличие внушительных доспехов. Будто ожила позолоченная ростовая кукла. Изуминоками по-прежнему улыбался, думая о том, как же так вышло, что такому красивому и неглупому Мечу расписали настолько дурной характер. Бывает же в жизни несправедливость. - И правильно делаешь, что не понимаешь, - сжалился он над Хачиской и ободряюще хлопнул его по бронированному плечу. - За то, что Котегири спас - хвалю. Бойца отстоял, врага на себя отвлек. Молодец. А за то, что без приказа - выговор. Никогда не забывай, кто в команде главный, ему виднее. Не бывает у нас тут единственно верных решений, ты огребешь в любом случае. Это просто надо принять и смириться. И не реагировать так, когда я ору. Понял теперь? - Понял, - слегка заторможенно ответил Хачиска и несколько раз изумленно махнул ресницами, его напряженные плечи опали, тихо звякнув стыками доспехов. Он отошел на пару шагов и низко поклонился. - Спасибо за совет. Изуминоками вздрогнул - привычка Хачиски так реагировать на любое полученное им полезное знание до сих пор ставила его в тупик. Сам же Хачиска, несмотря на статус придворной катаны, не гнушался подобным образом благодарить или извиняться, и ни у кого не оставалось никаких сомнений в том, что делал он это совершенно искренне, отодвинув на задний план свою гордость. Этот разговор, однако, вернул Изуминоками к исходной точке его размышлений о том, как же все-таки не любил он быть капитаном. Как ни крути, морока сплошная, и даже умасленное самолюбие никак не годилось на роль ложки мёда. Недоверчивый по природе своей, Изуминоками быстро смекнул, что капитанскому назначению не стоило слишком сильно радоваться, а лучше бы пораскинуть мозгами и разобраться, чем еще, помимо выдающихся боевых качеств угораздило привлечь внимание Санивы. Ибо частенько капитаном Главный назначал именно тех данши, кому в исполнении этой роли придется наиболее тяжело. Или даже больно. Порой невыносимо. В капитаны очень часто брали тех, кому в строго определенный момент их нового, человеческого существования предназначалось пройти и усвоить важный жизненный урок, пройти тропу своей личной истории в последний раз и разорвать прошлые привязанности с той материальной сущностью, когда их впервые выковали руки тех, кто давно уже ушел из подлунного мира. Волей Санивы они проходили своеобразную проверку на стойкость духа, готовность служить и подчиняться общему делу и принятие себя, как создание из плоти и крови. Данши-капитанам на таких заданиях приходилось несладко. К проблемам морально-этического характера выдавался довесок в виде ответственности за вверенную им команду в целом и за каждого бойца в отдельности, за успех выполнения задания и благополучный его исход для обеих сторон, что поддержанию стойкости боевого настроя ни разу не способствовало. Короче, просто так капитанами не становились. И можно было быть уверенным - если у тебя возникли проблемы с самопознанием, или взаимодействием, или противостоянием, будь уверен, скоро получишь заветную разнарядку и узнаешь о себе много нового. У Изуминоками к самому себе вопросов не было, и он предпочитал не нарываться на незапланированные треволнения, конечной целью которых было крайне трудозатратное расшатывание психики. Он и так достаточно о себе знал. Да и не только он! В Цитадели все данши, от внушительных нагинат до крошечных танто, знали, что Изуминоками Канэсада - видный, статный Меч Шинсенгуми, ранее принадлежавший одному из самых видных и уважаемых деятелей истории, прошедший вместе со своим хозяином грязь и ужасы войн и людской подлости, но каждый раз возрождающийся из пепла, подобно фениксам, изображенным на его ножнах. Феноменально силен. Предельно независим. Адекватно самокритичен. Умен не по годам (или векам?). Обезоруживающе честен (даже перед самим собой!). Рассудителен и логичен (особенно в выборе сакэ). Душа любой компании. Великолепен в стихосложении. Увлекается исключительно прекрасным. И, конечно же, чертовски обаятелен и подкован в искусстве соблазнения. Так какие, спрашивается, к нему могли быть вопросы?

***

Будучи натурой романтичной, легко увлекающейся и слегка ветреной, Изуминоками справедливо считал здоровый флирт, как и все то, что делалось к взаимному удовольствию, неотъемлемой частью взаимодействия с окружающими его людьми, панацеей от плохого настроения и той стороной жизни, от которой он не отказался бы даже под угрозой разжалования. А иначе какой смысл быть таким отважным и сильным в бою, обладать завидными физическими данными и яркой внешностью, излучать благородство и честь высшей пробы, травить военные байки и слагать бесконечные хайку - если этим некому будет восхититься? Со временем среди данши сформировался некий клуб по интересам, состоящий из таких вот красующихся любителей ни к чему не обязывающих похождений. Собирались они, как правило, спонтанно, играли в сёги и соревновались в сложении хайку. А затем напивались до белых стрекоз и делились впечатлениями, раздавали советы и проводили среди друг друга разъяснительные беседы. Изуминоками придерживался роли убеленного сединами жизненного опыта советчика, великодушно делился житейской мудростью, которой изобиловала его память, и раздавал напутствия сомневающимся, а рассказами о своих похождениях радовал своих сотоварищей нечасто. По правде говоря, в этих сборищах его больше интересовало сакэ и хайку, нежели обсуждение охмуряемых Мечей, и здесь приходили на помощь его своеобразные отношения с алкоголем - напиться до беспамятства он успевал, как правило, до начала откровенных разговоров. За исключением тех моментов, когда сплетничали о каком-нибудь действительно интересном Мече. Это вовсе не значило, что Изуминоками ни за кем не ухлестывал. Вовсе нет! Просто к данному вопросу он подходил основательно и без суеты, стараясь получить максимум удовольствия от каждой стадии сближения. Интересовали его, как правило, звонкие и изящные учигатаны, внешне балансирующие на зыбкой грани между неброской мужественностью и животной грацией, обладающие ясным интеллектом и нетривиальным мышлением, воспитанные и чуточку манерные. И обязательно красивые, настолько, чтоб слепило глаза, беспрестанно тянуло любоваться и пораспускать руки, дабы убедиться, что они настоящие. Такой набор качеств, по мнению Изуминоками, позволял брать ему от общения с ними по максимуму, чтобы без ущерба для своего чувства прекрасного восполнить зияющие провалы в интимной сфере. Ведь по известным причинам подражать в этом своим хозяевам данши не могли. Что искали в точно таких же похождениях другие данши, он не задумывался, поскольку целиком сосредоточился на гармонизации своего небольшого мира, и все, что лежало за его пределами, сводило к нулю его любознательность. В его мире погоня за новыми чувствами и волнующими ощущениями была одним из самых увлекательных развлечений. Он чувствовал себя охотником - только в роли добычи выступала красота, яркая, чарующая и неординарная, и обязательно мудреная, чтобы хотелось пораспутывать ее, слой за слоем, планомерно подбираясь к ее сути. Он выслеживал ее, как коршун, высматривал неделями, а то и месяцами, сначала выбирая себе партнера, который разделил бы и усилил его эмоции, а после приступал к неторопливому сближению. Так и выходило, прежде чем сдаться ему, выбранная им учигатана заполняла его внутренний мир чем-то приятным и неизведанным, меняя его и обогащая фактурой. Случались такие отношения нечасто, а от того становились особенно ценными. Время, проводимое в состоянии познания прекрасного, граничащего с влюбленностью, он старался растянуть на подольше, ибо кто знает, когда оно повторится. Поскольку частенько под внешней красотой ничего и не крылось, разгадывать было нечего, а затянутый во флирт данши не обнаруживал никакой глубины. Но и Изуминоками не всегда был столь притязательным. В конце концов, сколь бы поэтично не была настроена его натура, а физиологические потребности буйно цвели внутри, наполняя его вечно ищущей выхода страстью. Объектом для заинтересованных взглядов и прозрачных двусмысленных намеков со стороны тоскующих по вниманию и мужской силе обольстительных данши он становился регулярно, и не видел смысла упираться. Да и как можно было сопротивляться восхищенным взглядам, томному смеху и тонким пальцам, перебирающим его волосы, пока он сверкал своей знаменитой улыбкой, а веселые хайку сами слетали с развязанного рюмкой языка? И было совсем неважно, что когда острота момента проходила, а пресыщенное либидо в его утомленном бурно проведенной ночью теле отпускало его, становилось как-то немного скучно и пресно. Пусть и так. Но Изуминоками умел выжимать из этой остроты все до последней капли и смаковать ее, сколь бы скоротечной она не была.

***

Не только он искал внимания прелестных учигатан. Другие Мечи, движимые схожими позывами, точно также кружили вокруг них, и первым, об кого они неожиданно для себя ломали зубы, был Хачиска. Очарованные его изысканной красотой и горделивой статью, вызывающей желание в первую очередь покорить и подчинить, они тянулись к нему, как загипнотизированные, чтобы вскоре получить вежливый, даже интеллигентный, но оттого не менее обидный отказ. Некоторые не понимали с первого раза, и Хачиска объяснял им более доходчиво, то есть, расчехлив катану. Не зря же они были рождены Мечами, язык клинков им был куда понятнее словесных внушений. Изуминоками тоже заглядывался на Хачиску, но никаких попыток заигрывать с ним не предпринимал. Для него Хачиска прежде всего был надежным и бесстрашным боевым товарищем, воевать бок о бок с которым он почитал за честь. Котэцу никогда не оставлял поле боя, пока не уничтожал противника, даже если оказывался сильно ранен, и не было в Цитадели ни одного данши, чью спину он бы хотя бы однажды не прикрыл. Канэсада уважал его бесстрашие и упорство, с которым тот бился с врагами внешними и внутренними. Он также относил Котэцу к той редкой категории Мечей, которые могли расти в мастерстве кэндзюцу, не обнаруживая никаких границ, и оттого нещадно гонял его на тренировочных спаррингах, выигрывать которые с каждым разом становилось сложнее. Попробуй с таким позаигрывать. Второй причиной, заставляющей его неохотно пасовать перед каждой попыткой приблизиться к Хачиске, был Нагасонэ Котэцу, с которым Изуминоками связывала проверенная временем и многочисленными сражениями дружба. В Цитадели ходила невнятная молва о том, что Котэцу перешли на иной уровень своих внутрисемейных разборок. Свечку никто подержать не вызывался, но и слухи не утихали. Особо неравнодушные и любопытные пытались даже делать ставки, гадая, то ли Хачиска сдался с потрохами на милость Нагасонэ, то ли Нагасонэ нашел теплое местечко под каблуком Хачиски. Впрочем, это интересовало сплетников куда меньше, чем тот факт, что Котэцу не гнушаются прямо посреди своих непримиримых противоречий спать друг с другом. Канэсада воротил нос от подобных разговоров, успешно делая вид, что ему все равно. Определенным образом он дорожил обоими Котэцу. Нагасонэ он знал еще с тех времен, как служил верным клинком Хиджикате, и ценил как и совместно прожитые годы в теле из стали, так и естественным образом завязавшуюся дружбу в новой реальности. Хачиску же он узнал куда позже, но это не помешало ему сразу же проникнуться симпатией к этой слегка потерянной катане с непростой судьбой. Поэтому до какого-то момента просто не хотел влезать в их отношения, подсознательно уже понимая, что копнув лишь раз, остановиться уже не сможет. В его отношениях с Хачиской главенствовало прежде всего взаимоуважение, и Изуминоками дорожил им, ибо проходя через бури и штормы дружбы и привязанности на разных этапах своего существования, успел уяснить для себя его непреходящую ценность. Лояльность и чуткость Котэцу, как совершенно нелогичное следствие его природной инфантильности, естественным образом расположили к нему недоверчивого и прямолинейного Изуминоками, который мало кому по-настоящему доверял, кроме Хорикавы. Хачиска умел не задавать неуместных вопросов и очень тонко чувствовал моменты, когда нужно было хранить молчание или же, наоборот, ненавязчиво "почирикать", как говорил Муцуноками, чтобы отвлечь и переключить внимание. Хачиска умел понимать. Именно Хачиску, а вовсе даже не Хорикаву, Изуминоками привык таскать с собой в долгие пешие прогулки к морю, которое он трепетно любил и мог часами смотреть на горизонт в смутном ожидании чуда, которое никогда не произойдет. Он грустил, созерцая морскую гладь, прокручивая в памяти последний путь своего хозяина, Хиджикаты Тошизо, звук его голоса и его мысли о том, что жизнь затянулась и что он должен был уйти гораздо раньше, вместе с Кондо Исами. Эти воспоминания безумно угнетали его, равно как и неудачные попытки смириться с тем, что Хиджиката не взял его в свой последний бой. Когда он делился этим с Хорикавой, они оба неизменно впадали в свинцово-тяжелый минор, выбираться из которого сами еще толком не научились и барахтались в нем, как лягушки в грязной зловонной луже. В компании же молчаливого Хачиски, чьи прозрачные мечтательные глаза переливались цветом моря, а лиловые волосы метались ветром по плечам, он не чувствовал и десятой доли этой тяжести, что камнем тянула его душу к земле. Котэцу всегда слушал очень внимательно, и глядя на по-детски непосредственный интерес на бледном, как луна, личике, Изуминоками уже не мог остановиться, переключаясь со своих переживаний на истории из насыщенной жизни рядом с хозяином, и все рассказывал, рассказывал... А Хачиска слушал. Видел его боль, когда становилось невмоготу и из груди рвалось отчаяние. Но никогда не говорил слов утешения, не пытался остановить его слезы, которыми был устлан путь к самым дорогим его сердцу воспоминаниям. Он просто был там с ним, сидел на жестком валуне, поджав ноги, и смотрел на море так, как смотрел на него Изуминоками. Такое тихое и уютное доверие бесстрашный Канэсада боялся спугнуть, словно райскую птицу, наивно сложившую крылья у него на плече. А потом они шли обратно домой, подталкиваемые теплым ветром и рыжим закатным солнцем, никуда не спеша и не оглядываясь. Хачиска неизменно спотыкался об кочки и путался в длинной траве, посмеиваясь над своей неловкостью. Изуминоками ничего не оставалось, как брать его за руку и вести за собой, приговаривая, что неуклюжесть - не порок, но настоящие аристократы не собирают на своем пути кочки, а порхают над ними. И это значит, что Хачиска вовсе не тот, за кого себя выдает. Хачиска не обижался. Находил еще кочки и спотыкался еще сильнее, пачкая таби. А затем врезался ему в спину, забавно чихал от щекочущих его лицо волос и озорно смеялся. Изуминоками прекрасно знал, что он делал это специально. И он решительно не понимал, как в этом легком, эфемерном создании мог спать беспокойным сном грозный мечник в золотых доспехах, обладающий воистину тигриной яростью, и помешанный на своем происхождении выходец из аристократического клана, истерически отстаивающий право единолично носить свое имя и тем самым убивающий всякое сходство с райской птицей.

***

Однажды он все же попытался в этом разобраться - устроил своим беспорядочным соображениям нагоняй и приказал рассортироваться по полочкам в голове, ибо терпеть не мог, когда он чего-то не понимал. И только после этого взвесил за и против и решил пойти по проверенной временем тропинке. То есть, позвал Хачиску на очередной поединок. Ведь только в бою с них слетала шелуха бахвальства и оголялись замурованные под напускной бравадой инстинкты. И целью поединка была уже не победа как таковая - он хотел обескуражить и дезориентировать Хачиску, а затем посмотреть, как он отреагирует, без своих доспехов и возможности скрыться. Поэтому бой он начал с высокой ноты, зная, как долго Хачиска может раскачиваться, прежде чем подстроится под скорость противника. Видя, что у Хачиски еще в начале сбилось дыхание и он постоянно теряет темп, Изуминоками не стал сбавлять обороты, усилил наступление и погнал его за пределы истоптанной лужайки, выбрав место, где поверхность земли была особенно неровной. Пытаясь удерживать равновесие, Хачиска тратил больше сил, его концентрация рассеивалась, а техника утратила точность. Но он не сдавался и бился, как черт. В какой-то момент он даже выгадал удобную позицию и чуть не достал Изуминоками с лихого разворота, но Канэсада оказался хитрее, применив обманку, которой пользовался только в бою с ретроградами. Всего лишь иллюзия резкого движения вверх, от чего Хачиска дернул головой, уклоняясь, и шагнул назад, прямиком в ямку, которую он не заметил. Затем глубокий выпад вперед, после чего оставалось только выбить у него катану из руки движением, похожим на восьмерку, и несильно толкнуть боком. Хачиска не удержался на ногах и упал, приложившись головой, тут же попытался сгруппироваться, но Изуминоками уже пригвоздил его к земле, держа клинок у гортани. - Эй, мы так не договаривались! - возмутился Хачиска, не справляясь со свистящим в горле дыханием. - А мы вообще никак не договаривались, - осклабился Изуминоками. - Но это было нечестно! - Кто бы мне про честность говорил. Уж не от Будзена ты этих приемчиков с разворотами набрался? - Это же совсем другое... - Короче, не вижу никакой разницы между моими приемами и твоими. - Ты хитрил намеренно! - негодовал Хачиска, предприняв слабую попытку вырваться. - Тебе полезно, меньше будешь ворон считать, - вкрадчиво заметил Изуминоками, еще сильнее вдавливая меч в его шею, и нежная кожа лопнула под лезвием, отчего Хачиска испуганно затих. Затем Канэсада внимательно и не спеша ощупал его лицо дотошным взглядом, пока не нашел, что искал. Вот оно. Его глаза. Разрази его тысяча молний, эти глаза, они-то и дали ему ответ на тот самый животрепещущий вопрос, и если бы он не был настолько увлечен поединком и обратил внимание на этот взгляд раньше, он бы точно проиграл. Огромные, полускрытые тенью ресниц лазурные глаза Котэцу переливались страхом - животным, инстинктивным страхом, похожим на тот, что можно увидеть в глазах добычи перед тем, как она понимает, что ей не уйти от охотника. С той лишь разницей, что страх Хачиски заключался в том, что он боялся остаться непойманным. Тело Изуминоками с готовностью отозвалось на вспышку неожиданного открытия, и он потянулся вниз, к самому лицу Хачиски, близко, как никогда. Его волосы рассыпались по обе стороны лица Хачиски, бросая тень на побледневшее лицо и изолируя его от дневного света. Хачиска растерянно замер и задержал дыхание. Изуминоками навис над ним, едва касаясь приоткрытых губ и вбирая в себя вязкую сладость исходящего от него страха смешанного с таким явным желанием, что его бросило в жар. Но целовать не стал. Не время. Пусть и зверски хотелось. Он ухмыльнулся и резко убрал с его шеи клинок, отсекая намотавшийся на него завиток волос. - Оставлю на память, - нарочито безразлично сказал Изуминоками, поднимаясь в одно ловкое движение. Поймал на лету лиловую прядку, смахнул каплю крови и отер лезвие меча об рукав. - Вопросы по поединку будут или сам все понял? Хачиска в ответ на это коротко ругнулся, вскочил на ноги и больно двинул ему рукоятью меча под ребра, прямиком в солнечное сплетение, да так, что Изуминоками даже увернуться не успел. И уже потом, стоя над полусогнутым Изуминоками, выдал забористую тираду крайне приземленного свойства. Кряхтя от боли и чертыхаясь одновременно, Канэсада вдруг подумал, что у Нагасонэ Котэцу явно кишка не тонка обуздывать эту фурию каждый чертов день, и чуть не высказал эту мысль вслух. Но накативший на него следом сдавленный смех помешал ему, он повалился на четвереньки и уже оттуда смотрел, как Хачиска гордо удаляется. От сердитого покачивания его бедер, аппетитности которых Изуминоками раньше будто бы не замечал, слегка зашумело в ушах и смех сам собой сошел на нет. Вот и разобрался на свою голову. Когда ночь поглотила Цитадель глубокой умиротворяющей тьмой со скромно поблескивающими звездами, как делала это сотни тысяч раз и сделает еще столько же, он забрался на свою излюбленную крышу в обнимку с бутылкой сакэ. И насколько было приятно испить ее небольшими глоточками, чувствуя, как огненный ручеек сползает вниз по пищеводу, разливаясь знакомым теплом по всему телу, настолько досадно и болезненно было с этой крыши падать, по ходу сломав пару ребер и раскроив предплечье об острый шпиль. Во всем виновато сакэ, догадался он. И этот чертов Котэцу, о чувственных губах которого он некстати задумался, прежде чем потерять равновесие и загреметь вниз. Вывод - никому нельзя пить. Так сказал Изуминоками, когда пришел в себя. Еще бы кто заставил Изуминоками следовать этому выводу.

***

Пьянки тоже стали неотъемлемой частью жизни данши, как и поддержание быта в Цитадели или регулярные выходы на задания. А поскольку сакэ не переводилось, то пили часто, много и с размахом. Благо алкоголь всегда был в избытке и никакого разрушительного действия на их организмы не оказывал, несмотря на то, что похмелье им приходилось переживать очень даже человеческое. Пили от радости, которой хотелось бездумно разбрасываться, и от этого она только разрасталась и накрывала с головой. Пили, чтобы залить крутую скорбь или горькую утрату, чаще по возвращении со сложного задания, раны от которого не заживали потом годами, а сакэ помогало приглушать боль. Во время таких посиделок развязывались языки и выбалтывались тайны. Кого-то коротило на ровном месте, кого-то развозило от внезапно нахлынувших чувств. Кто-то зверел и принимался махать кулаками, кто-то заходился в истерике, а кто-то просто вырубался после первой же рюмки. Короче, пьянки в Цитадели были исключительно веселыми, отвязными и полезными, особенно для тех, кто любил греть уши на всяческих любопытных историях, и тех, кто жаждал приключений на свои пятые точки. В развеселых сборищах Изуминоками значился завсегдатаем, не обращая внимания на то, что сакэ действовало на него, как пуля в голову. Его сносило после первой рюмки, но ненадолго, буквально на несколько минут, а затем снова можно было приниматься за употребление, но уже более масштабно. Вот так странно он был устроен. Состояние опьянения ему нравилось уже хотя бы тем, что вызывало в небывалую уверенность в собственной убийственной неотразимости и стойкое ощущение, что мир лежит у его ног и ему все можно. Правда, всячески расшатывать это ощущение с завидной регулярностью принимался Хорикава, но пока в схватке за трезвость Канэ-сана он с той же регулярностью проигрывал. А упомянутый Канэ-сан продолжал пить в свое удовольствие, метать остроумные, по его мнению, шутки и наслаждаться вниманием очаровательных учигатан. Один раз Изуминоками решил напиться особенно сильно. Просто так, за компанию. И из вредности. И от скуки. В Цитадели в последнее время появилось много работы, в связи с чем многие данши оказались задействованы в миссиях, на которые уходили по три-четыре группы за раз, и собираться большими шумными компаниями не получалось. Хачиска, который был отправлен на обкатку нового отряда, отсутствовал, а значит незаметно поухаживать Изуминоками будет не за кем. Да и Нагасонэ тоже отбыл на задание, и тут уже заскучал Муцуноками, снова подбивший второго Котэцу на шумный спор о том, кто из их хозяев был круче. Стоило ожидать, что Меч Сакамото Рёмы захочет порезвиться, выводя из себя Изуминоками, но сакэ со своей задачей справилось, и они вполне мирно употребляли в небольшой компании Соудзы Самонджи, Будзена Го и Акаши Куниюки. Последний, однако, пил мало, предпочитая спать, а Соудза восседал с видом гвоздя вечера, стреляя разноцветными глазами в сторону Изуминоками, прозрачно намекая на свою крайнюю расположенность. - Акаши! - Изуминоками грохнул пустой бутылкой об пол. - Заводи! Такой странной командой Изуминоками потребовал у Акаши задать тему следующего раунда игры в хайку - тот называл от одного до трех слов, а остальные слагали хайку с заданными словами или темой. Кто первый придумает достойное хайку - тот и выиграл. Хотя, игрой такое развлечение называть можно было с натяжкой, скорее это был некий способ размять плавающие в спиртном мозги. Акаши постучал пальцем о висок и задумался, подняв зеленые глаза к потолку, и через минуту выдал. - Вино. Красота. Песня. - Хорошо хоть не про женщин, - хихикнул Муцуноками. - Это когда было-то, про женщин? - поднял на него бровь Акаши. - Да десять минут назад, - скривился Соудза, опрокидывая в себя крошечную рюмку. - А мне казалось, что вчера, - вздохнул Акаши. - Старею. - Хайку! - выкрикнул Изуминоками, и остальные мигом притихли. - Ну вот, опять не успел, - тихо расстроился Будзен. ...Легкий речной ветерок. Чай хорош! И вино хорошо! И лунная ночь хороша!...* - Притянуто за уши, - отрезал Акаши. - Ни красоты, ни песни. - А лунная ночь тебя чем не устроила? - прищурился Изуминоками и постучал пальцами по колену. Он не любил, когда его хайку подвергались критике. - Гипотетически, лунная ночь может считаться красотой. Но как быть с теми, кто боится темноты? - патетично поинтересовался у него Акаши. Изуминоками хотел ответить, как им быть и куда пойти, но его перебили. ...Приснился мне цветок душистой сливы И мне сказал доверчиво во сне: Считаюсь я цветком Столичным и красивым, Так дай же плавать мне в вине!...** Это был уже Будзен. Присутствующие одновременно развернулись к нему и после того, как стихотворение было закончено, еще какое-то время переваривали услышанное. - Что-то безысходностью повеяло, - растерянно произнес Изуминоками, подпирая голову рукой. - И вообще только про вино. Будзен, а ты вообще чего такой хмурый-то? - поинтересовался Муцуноками. А точнее, крикнул в лицо сидящему с несчастным видом данши, ибо под сакэ не говорил тихо по определению. - Невкусно тебе?! - Не трогай его, - прервал его Соудза. - У него траур. - Да ну? И что оплакиваем? - подхватил Изуминоками, примеряясь к новой порции спиртного. - А ему, видишь ли, не перепало, - ответил ему Самонджи и щелкнул по носу Муцуноками, чья любопытная рожица маячила рядом. Присутствующие понимающе загудели. Как тут не загрустить, когда тебя отшили? Муцуноками поклацал зубами в воздухе, ловя пальцы Самонджи, которыми тот выписывал круги перед его лицом. Соудза замешкался, и зубастый данши несильно прикусил его указательный палец и порычал для убедительности. Изуминоками закатил было глаза, но тут же получил нехилое головокружение. - Соудза, перестань будить в нем зверя, - хихикнул Изуминоками, поднося ко рту наполненную до краев сакадзуки. - Так от кого Будзену не перепало-то? Соудза почесал Муцуноками за ухом, и только тогда тот согласился разжать челюсти и отпустить его палец. Затем поправил челку и жалостливо усмехнулся в сторону понурого Будзена. - От Хачиски Котэцу. Изуминоками поперхнулся, разбрызгивая вокруг себя сакэ, и закашлялся, а Муцуноками плашмя плюхнулся вниз, растягиваясь по столу. - Серьезно?! - выкрикнули они одновременно. - Серьезней некуда, - как ни в чем не бывало кивнул Соудза, одарив их обоих жгучим взглядом, и игриво приподнял бровь, уточняя тем самым, что именно не перепало. Будзен вздохнул, да так громко и печально, что заглушил кашляющего Изуминоками и Муцуноками, продолжавшего бубнить "серьезно?", сопровождая каждый вопрос похлопыванием ладони об стол, от чего оставшаяся на нем посуда глухо позвякивала. - Как тебе вообще в голову пришло к нему подкатить, отчаянный? - протянул Акаши, организовавший себе подушку из ног Отегинэ, который уже давно похрапывал, прислонившись к стене. - Иль тебе жить надоело? - А почему нет-то? - буркнул Будзен и шмыгнул носом, скукоживаясь под устремленными на него взглядами. - Он же такой... такой... Он размахивал руками, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на сушу. Муцуноками кивал в такт его движениям, как болванчик. Соудза изобразил скучающий вид. У Изуминоками опять закружилась голова, и он пару раз стукнул себя по лбу, чтобы хоть немного притормозить противное вращение. Будзен дал маху, конечно, ибо попытка охмурить истинного Котэцу, за которым прочно закрепилась репутация неприступного, точно не пройдет даром для его самооценки. - Такой, такой, - мурлыкнул Акаши. - А ты с чего решил, что он такой тебя осчастливит? Авансы что ль какие давал? - Нет, - еще больше помрачнел Будзен. Муцуноками загнул палец. Похоже, что в глазах у него двоилось, и он не мог определиться, что именно ему загибать, поэтому помог себе другой рукой. Изуминоками торопливо булькнул очередным глотком сакэ, ему снова неудержимо хотелось смеяться - авансы, как же, размечтался! - Может, смотрел как-то загадочно? - продолжал Акаши. - Нет. Муцуноками снова посчитал. Изуминоками подумал, что какого черта Хачиска позволяет себе смотреть на кого-то загадочно, да еще так, что Акаши в курсе? - Или улыбнулся одному тебе, будто ты особенный? - Нет... Муцуноками показал всем три загнутых пальца и присвистнул. Изуминоками отвесил ему смазанный подзатыльник, икнул и коротко хохотнул. Сказал бы он, кто здесь особенный. - Из чего мы делаем вывод, друг мой сердечный, что тебе в этой гавани изначально ничего не светило. Так есть ли смысл так печалиться? - резюмировал Акаши, сладко потянулся и всхрапнул, снова отчаливая в сонное царство. Будзен схватился за голову и заныл что-то себе под нос. Ни для кого не было секретом, что Хачиска ему нравился. Шебутной и уверенный в себе Меч Го при виде Хачиски бледнел, краснел и терялся, как подросток, и производил впечатление человека, увлеченного чисто платонически. Кто ж мог подумать, что ему придет в голову действовать нахрапом и попытаться уложить объект своих воздыханий столь незатейливым образом? - Ты получил ровно то, на что нарывался, дурень. Радуйся еще, что тебя Господин Подделка за такое не прибил на месте, - отчитал его Соудза, горестно вздохнул и поманил к себе. - Бедненький, иди пожалею. Гадкий, гадкий Котэцу, такого хорошего мальчика обидел. Изуминоками чуть не ляпнул, чтоб тот заткнулся. Но глянул на убитого горем Будзена и махнул рукой. Уговаривать опечаленного данши не пришлось, и он подполз поближе, а затем и вовсе уронил голову на колени Самонджи лицом вниз и горевал уже оттуда под хмельное хихиканье остальных. - Эй, я первый хотел туда пристроиться! - запротестовал Муцуноками, не переставая посмеиваться. - Кто первый встал, того и дзори, - назидательно поднял недавно покусанный палец Самонджи. - В очередь, дорогой. Как бы не получилось так, чтобы Будзену не перепало два раза подряд, подумал Изуминоками и присосался прямо к горлышку свежевскрытой бутылки. Так надежнее, из сакадзуки вечно выливается да капает. - Будзен-то у нас парень простой, - продолжал Соудза, поглаживая притулившегося у него на коленях данши по вихрастой голове. - Видать, пришел такой к Котэцу, значит, и с порога честно заявил что-то вроде - дай мне, пожалуйста, я же тебе цветочек принес. Безусловно, сказанное Самонджи неплохо было бы поделить надвое, но с каждым его словом, произнесенным нараспев, смех у данши приобретал уже почти истерический оттенок. Под конец фразы Изуминоками уже не мог выдавить из себя ни одного членораздельного звука, кроме натужного похрюкивания, пнул локтем Муцуноками и потыкал пальцем в сторону рассказчика, мол, спроси, что было дальше, а то сил нет совсем. - А Хачиска-то что? - далеко не с первого раза выдавил из себя Муцуноками между приступами хохота. - Хачиска ваш, к несчастью, не дал. Но цветочек все-таки принял, - Соудза сочувственно похлопал Будзена по спине. - Ну, дорогой, не раскисай. Видишь, Канэсада уже животик надорвал на тебя глядючи. Новый взрыв хохота чуть не порвал в клочья тонкие фусума и поднял на уши близлежащие помещения. Изуминоками продолжал захлебываться смехом, пока снова не начал кашлять и не получил мощный дружественный шлепок в спину от утирающего слезы Муцуноками. К ним начали заглядывать, сначала раздраженно, затем с любопытством. Пьянствующие данши без стеснения зазывали в свои ряды любого обитателя Цитадели, чья голова вырисовывалась в проеме сёдзи, хлебосольно угощали всех желающих и щедро наливали. Кажется, кто-то даже раздобыл пару трубок, и вскоре в небольшой комнатке дым стоял такой, что можно было вешать топор. Соудза еще раз стрельнул глазами в сторону Изуминоками, и в этот раз не получилось притвориться, что он не заметил огонька заинтересованности в необычных глазах этого данши. Огонек этот, увы, и сейчас ничего не разжег, и в ответ на горячие позывные, которые Самонджи откровенно раздавал ему, попутно заигрывая с Муцуноками и поглаживая Будзена, у Изуминоками так ничего и не зашевелилось. Оставалось надеяться, что любимец Токугавы не сильно расстроился. - Эй, Канэсада, - манерно протянул Самонджи и подмигнул ему из-под челки. - Ты странный сегодня. Случилось что? Изуминоками не успел пропихнуть внутрь очередной глоток огненной жидкости, поэтому раздул щеки и с круглыми глазами вопросительно ткнул себя пальцем в грудь, затем энергично помотал головой. Другой рукой он на всякий случай прикрыл рот завозившемуся рядом Муцуноками, мало ли что тот мог ляпнуть. Вездесущий же, как черт, спасу не было от его осведомленности. Муцуноками был против подобного обращения, но Изуминоками оказался сильнее и пару минут удерживал его на месте. - С чего ты взял? - Изуминоками проглотил сакэ, вернул своему лицу нормальный вид и внезапно понял, что ему хватит, иначе выпитое полезет через уши обратно. - На сакэ сильно налегаешь. Ты часом не влюбился? - Не замечал. А в кого тут влюбляться-то? - Да в того же Котэцу, например. Вы там все в своей секте Шинсенгуми с него пылинки сдуваете. - Мы не секта! - Да-а! Точн!... Он в...! - выкрикнул Муцуноками, на секунду отрывая от себя руку Изуминоками, который тут же вернул ее обратно, но уже с меньшим успехом. Муцуноками какое-то время боролся с зажимавшей его рот ладонью, успевая выдохнуть обрывки фраз, пока не догадался укусить ее. Изуминоками затряс рукой и разразился ругательствами, которые Муцуноками тут же заглушил нахальным смехом. - Он в сёги Хачиске проиграл! - Я тебе покажу сёги, мерзавец, хорош ржать! - погрозил ему кулаком Изуминоками, затем повернулся к Самонджи и расхлябанно почесал затылок. - Я Хачиске сегодня чуть поединок на тренировке не проиграл, понял? Еле ноги унес. Вот и запиваю. - Стыдоба, - наморщил маленький нос Соудза. - Как можно проигрывать игрушечной катане. Или вы в поддавки играли? А вот это было зря. Очарование Соудзы прямо на глазах рассеивалось в воздухе мельчайшей пылью, забирая с собой часть затуманившего мозг хмеля. Шутить про боевые навыки Хачиски уже давно перестали даже яри и нагинаты, а пытаться задеть Изуминоками, тыкая его носом в проигрыш Мечу, в прошлой жизни ни разу не воевавшему, было и вовсе низко. Он пожал плечами, со скрипом соображая, что ж ему ответить. Говорить что-нибудь гадкое не хотелось, да и не настал еще тот день, когда Канэсада осмелится нагрубить прелестной учигатане, тем более такой, как Самонджи. Придется поднапрячься для более развернутого ответа, хоть он еле ворочал языком. - Соудза, поди-ка сюда, - он поманил Самонджи, призывая наклониться к нему, будто собираясь раскрыть ему некую тайну. Тот бережно снял с себя закемарившего Будзена, с готовностью подтянулся поближе и кокетливо улыбнулся. - Внимательно тебя слушаю, дорогой. - Скажи мне, ты давно к Деду не заглядывал? - А при чем тут он? - лицо Самонджи удивленно вытянулось. - А при том, что у него поединок с Хачиской на днях был - загляденье, - перебил его Изуминоками. - Как думаешь, кто выиграл? Правильно, Дед. А знаешь, что он сказал? - Откуда ж мне знать? - Так вот, рассказываю. Он сказал, что готов пригласить на поединок каждого, кто усомнится в Котэцу. В обоих Котэцу. Не хочешь с Дедом пободаться, а? Соудза такого поворота не ожидал и разочарованно вздохнул. Выходить один на один с Микадзуки он желанием не горел. Какое-то время он продолжал сидеть неподвижно, наглым образом рассматривая Изуминоками. Да уж, так откровенно его еще не никто не зазывал, подумал Канэсада, когда Соудза быстро облизнулся. - Ладно, утерся, - сдался Соудза, скользнув пальцем по его подбородку и неохотно отстраняясь. Похоже, намек Изуминоками он поймал на лету и пожалел, что не уследил за речью, поэтому предложил напоследок. - Но ты смотри, если вдруг помощь какая понадобится, заходи на огонек. - А мне можно? - встрепенулся Муцуноками и преданно заглянул в глаза Самонджи. - Я массаж ног умею делать. - Ой, гляньте-ка, чертов фетишист! - заорал Изуминоками, тыкая в Муцуноками пальцем. - А я не против! - с вызовом произнес Самонджи и рассмеялся. С неприятной темы они благополучно соскочили и более не обсуждали ни секту Шинсенгуми, ни Котэцу, ни неудачную попытку Будзена Го уломать приглянувшуюся ему учигатану, переключившись, как ни странно, на извечные проблемы неравных спаррингов. К слову, чрезмерная неуступчивость Хачиски обсуждалась в кулуарах не единожды. А поскольку Хачиска не делал ровным счетом ничего, чтоб как-то пресечь разносимые болтунами сплетни, не стоило удивляться тому, какими подробностями они обрастали. Андрогинные Мечи вроде Самонджи считали Хачиску преступно разборчивым и кичливым, заявляли, что он слишком много о себе воображает и что не настолько он красив, чтобы разыгрывать из себя сокровище, и прочили ему страшное наказание в виде его взбешенного названного брата. Поклонники же топили раздрай в литрах известного крепкого напитка и корили себя за то, что мало старались. А затем собирались с духом и шли стараться дальше под недоуменные взгляды любителей перемыть кости соседям по Цитадели, которые искренне не понимали, чего ж там такого особенного, что тянет больших мужественных Мечей биться об панцирь неотразимости этого гадкого, по словам того же Соудзы Самонджи, Котэцу. И чем больше они старались, тем сильнее следом за ними напивался бравый Изуминоками Канэсада. Повод был.

***

Сам Изуминоками благоразумно умалчивал о том, что однажды ему удалось-таки побывать в объятиях Хачиски Котэцу. Только вот делиться этим событием он ни с кем не хотел, поскольку вышло оно довольно противоречивым. Собственно, чтобы расположить к себе Хачиску от него ничего запредельного не потребовалось. И не только потому, что Хачиска вовсе не являлся тем надменным недотрогой, каким его рисовали сплетники. Для того, чтобы заинтересовать такого Меча, как Хачиска, нужно было воспользоваться прежде всего мозгом, смекалкой, а вовсе не флюгером между ног - так считал Изуминоками, и в итоге оказался прав. Как и всегда. На Котэцу удалось подействовать прицельной галантностью, дорогим сакэ в избытке, грамотной настойчивостью и крайне продуманной физической силой. Хотя позже Изуминоками склонен был считать, что ему просто несказанно повезло, и дело было только в сакэ. Флиртовать с Хачиской он уже натренировался и вовсю задействовал свое красноречие, перемежая интересные для него темы с провокационными, чтобы потом плавно перейти ко всяким двусмысленностям, от которых Хачиска смущался и изображал застенчивость. Тут-то и наступало время поднять градус. Пить с Хачиской, правда, всегда выходило себе дороже. Даже самые закаленные в питейных соревнованиях данши падали замертво в то время как Котэцу, невинно хлопая ресницами, сетовал на жаркий румянец на щеках и требовал налить еще. Изуминоками падал без сознания раза три, прежде чем дождался, пока Хачиска перейдет к следующей кондиции, ради которой Канэсада пьянки с ним и затевал. Поначалу, в большей степени развлечения ради. В подпитии Хачиска, оставаясь при тех же невинных глазах и нежном румянце, в какой-то момент становился невероятно игривым, презабавно шутил, рвался похулиганить и раздавал объятия направо и налево. Если подождать еще немного, можно было даже понаблюдать, как Хачиска объявлял себя котиком и нарывался на то, чтоб его погладили, и в последний момент выскакивал из-под занесенной руки, находя такую игру смешной, а себя - верхом обаяния. Этой игрой он умудрялся завлечь даже мощных мордастых яри, к которым данши в трезвом-то состоянии подходить боялись, а уж выпив те могли полностью утратить над собой контроль и разнести все вокруг в щепки. Но и яри не могли противостоять чарам Хачиски и тем более перепить его, как ни старались. Глядя на то, что они позволяли с собой делать разыгравшемуся Котэцу, в очередной раз продув в попойке на спор, возникала устойчивая ассоциация с яркой беззаботной бабочкой, порхающей перед пастью аллигатора. Именно в момент пика игривости Хачиски Изуминоками и не устоял. Точнее, сначала он просто завис, не в силах отвести взгляд от шаловливого очарования, беспричинно хихикающего в кулачок. Затем потянулся на изумительный запах, который будто впервые услышал. Ткнулся лицом в лиловый хвост. Перехватил кулачок, поцеловал длинные пальцы. И потерялся с концами в призывном блеске аквамариновых глаз. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, что если он упустит этот миг, когда они оба явно хотели одного и того же, он никогда себе не просит. И что настало время проявить сноровку и увлечь слабо сопротивляющегося Хачиску в пустующую комнату, предвкушая ночь, полную чудесных открытий. С открытиями не заладилось. Уже потому, что с ним, а точнее, с предметом его мужской гордости случился неожиданный конфуз. Изуминоками напрочь забыл, что перед тем, как соблазнять кого-либо, ему категорически нельзя много пить. Вот и вышло так, что большое количество сакэ - а в этот вечер оно оказалось неприлично большим - помноженное на невесть откуда взявшееся липкое, дурное до дрожи в поджилках волнение сыграло с ним крайне нехорошую шутку. Отдать должное Хачиске - даже если он и испытал разочарование, он не выдал себя ни единым движением, ни даже взглядом. Наоборот, он продолжил нежно ластиться к Изуминоками и даже осторожно предложил помочь. От этого, правда, ему стало еще хуже, ведь Хачиска вот так спокойно воспринял новость, что Изуминоками, которого надо было взбодрить известным способом, его не захотел. Так это выглядело в глазах Хачиски. Но ведь он-то на самом деле хотел! О, дьявол! Перед ним же находился заведённый Хачиска, и из одежды на нем были разве что его собственные растрепанные волосы да сверкающий похотью взгляд - от такого вида возбудился бы даже мертвец. Канэсада еще никого и никогда так сильно не хотел, ни в пьяном состоянии, ни в трезвом. А его бренное тело подвело его, перепутало цепочки нервных окончаний и реагировало неправильно даже на примитивнейшие инстинкты. Но Изуминоками даже в полуобморочном подпитии повел себя, как настоящий самурай. Он оставался сторонником теории, что пока у мужчины есть хотя бы один палец, удовлетворить своего партнера по спальне он обязан, и он не мог позволить Хачиске стараться поднять то, что и так должно было твердо стоять уже при одном только виде его обнаженного плеча. Поэтому, предложение Хачиски он напрочь отверг, решительно повалил его на футон и занялся наглядной демонстрацией ловкости своих рук и губ, чтобы тот не допустил и мысли о том, что не вызвал нем желания. Его ладони блуждали по гладкому телу, вслепую выискивая чувствительные точки, он с искренним удовольствием ласкал Хачиску ртом, со смаком скользя языком по идеально ровной вкусной плоти. Хачиска, сбитый с толку его напором, то пытался отстранить его, прихватывая за волосы, то снова прижимал его голову к паху, и в итоге не заставил себя долго ждать - в отличие от Изуминоками, алкоголь подействовал на него иначе, и первый оргазм накрыл его довольно быстро. Изуминоками не собирался на этом останавливаться и не теряя времени продолжил изучать Хачиску губами, прислушиваясь к его неровному дыханию и откликам его тела, которые тот не думал сдерживать и моментально заводился от прикосновений, особенно когда Изуминоками увлеченно целовал его в области бедер. Что и говорить, у Изуминоками самого начинала медленно ехать крыша от одного только созерцания этой восхитительной части тела с почти по-женски плавными очертаниями, мягкими округлостями и милыми ямочками пониже поясницы. Он уделил этой части особое внимание, жадно обласкав обе ее стороны и нырнув языком между ними, прямиком к розовому бутону, заставив Хачиску подобраться от неожиданности. Шепча на ушко елейные непристойности, Изуминоками пустил в ход и пальцы. Терпеливо и осторожно, поначалу даже не двигая ими, а только аккуратно растягивая тугой вход, пока Хачиска не расслабился и впустил в себя его пальцы. Обе его руки были заняты делом вселенской важности. Каждая из них, вместе и по очереди, в тягучем ритме творили с Хачиской что-то невообразимое, заставляя его задыхаться и извиваться под ним, то все чаще насаживаясь на пальцы Изуминоками, то подаваясь бедрами вперед к его ладони, обхватившей возбужденную плоть, хвататься за плечи и волосы и тянуть к себе, впиваясь поцелуем в губы. Купаясь в приглушенных стонах Хачиски и его головокружительном запахе, Изуминоками ловил себя на мысли, что не встречал еще человека столь искреннего в своей жажде и столь требовательно ищущего возможности утолить ее. Остаток ночи Изуминоками не помнил. Если быть до конца честным, то и весь следующий день выпал и из его памяти, и из его летоисчисления, поскольку он мучался таким жестоким похмельем, что готов был пойти на самую высокую гору и кинуться вниз на камни, чтобы сломаться и уйти в забытье, насколько невыносимо его штормило. Заботливый Хорикава вместо того, чтобы поругать незадачливого Канэ-сана, только тихонько пожурил его, спрашивать, сколько он выпил и ради чего, не стал и оставил старшего товарища в покое, организовав в его комнате прохладный полумрак. Изуминоками был настолько ему благодарен, что старался делать свои похмельные ходочки как можно тише и с наименьшим ущербом для окружающей обстановки. Следующим ударом по его наполненной битым стеклом голове стало осознание, к чему именно привели его вчерашние чрезмерные вливания. Его накрыло таким удушающим стыдом, что он чуть было не отправился на внеочередной круг похмелья. Уму непостижимо, где же это видано, чтоб ярчайший представитель школы Канэсада так сплоховал?! Да еще с кем! С Хачиской, мать его, Котэцу. Молодец, Изуминоками, делай так всегда. Почаще выбирай самую роскошную учигатану, чтобы переволноваться и перепить до такой степени, чтобы самым прегадким образом перед ней опозориться. К слову, стоило похмелью отпустить его, он тут же приступил к восстановлению в памяти событий той ночи, о чем вскоре успел неслабо пожалеть. Потому что при любом удобном случае приходилось усердно работать рукой над тем, что уже более чем исправно стояло при одном только воспоминании об обнаженном теле Хачиски, запахе его горячей кожи в паутине лиловых волос и о том, как он просил о большем и выдыхал имя Изуминоками, безоглядно отдаваясь его рукам. Его либидо, полностью оправившись от алкогольного угара, сорвалось с цепи, било копытом и требовало, так сказать, сатисфакции в общепринятом смысле. Проще говоря, он по-прежнему хотел Хачиску, овладеть которым ему помешала собственная глупость. Задача казалась невыполнимой. С той ночи Хачиска очень деликатно возвел между ними незримую границу, которая, впрочем, мало сказалась на их дружбе или выполнении совместных служебных обязанностей. Но отныне спаивать себя он не позволял, на флирт реагировал нейтрально, а намеки специально пропускал мимо ушей. Момент был упущен. Продолжения начатого на трезвую голову Хачиска определенно не искал, хотя язык его тела и загадочный взгляд с поволокой явно говорили об обратном. На такие вещи у Изуминоками глаз был наметан. Хачиска по-прежнему тянулся к нему за мудростью и поддержкой, при этом нарочно заглушая в себе плотские позывы. Но Изуминоками все равно их чувствовал, когда по загривку бежали искры, а мышцы живота подбирались в комок от одного случайного прикосновения. По всему выходило, что той ночью он своими действиями только разворошил соблазненного им данши, не дав ему, по сути, главного - возможности полностью отдаться во власть подчиняющей силы. А ведь, без всяких сомнений, в Изуминоками Хачиску могла привлечь именно она. И похоже, что несмотря на старания Изуминоками, Хачиска в этой связи вбил себе в голову какую-то дичь. Что он оказался недостаточно привлекателен для Изуминоками. Или Изуминоками не хотел его в принципе и пытался соблазнить для галочки или на спор. Фантазии на то, чтобы придумать такое, развить до критичных размеров и полностью в это поверить, у Хачиски точно хватило бы. И как теперь переубедить его? Как доказать, что Изуминоками увлекся им не на шутку и хочет его до потери пульса? В Цитадели для этого уже не находилось ни времени, ни возможности, так как ретрограды открыли сезон повышенной активности, и данши снова лишились сна и отдыха, а вместе с ними и уединения. А на заданиях не то, что заниматься чем-то личным, даже думать об этом считалось моветоном. О том, чтобы поделиться этим эпизодом с кем-то из своих собутыльников, речи быть не могло. И не только потому, что пришлось бы озвучить свой бесславный провал. Он скорее предпочел бы смерть от собственного клинка, чем огласку своей постельной неудачи. Природная тактичность Хачиски являлась неплохим подспорьем в сокрытии этой маленькой тайны, но и она заставляла его самолюбие болезненно царапаться внутри и усиливала его переживания. Теперь он тщательно бдил смельчаков, окапывающихся вокруг Хачиски подобно черепахам, откладывающим яйца в песок, и особенно пристально следил за Нагасонэ Котэцу, справедливо считая его главным препятствием на своем пути. А всяких невезучих, вроде Будзена Го, ищущего утешения на коленях у Соудзы Самонджи, он от чистого сердца жалел и за соперников не считал. Слабаки, что с них взять. Даже на поединок таких лень звать. Изуминоками не отчаивался и ждал милости от мироздания, моля его о возможности снова оказаться с Хачиской наедине. Он был готов на невозможное ради близости с ним, и чего в этой готовности было больше - желания обладать или желания вернуть уверенность в своей мужской силе - для него было неважно, слишком уж тесно сплелись эти две потребности. И пока существовали эти потребности, Изуминоками ничего не оставалось, как пребывать в вечном тонусе и усиленно упражняться в кэндзюцу. Иначе как еще сбрасывать такое колоссальное напряжение? Благо, отбоя от желающих для спарринга с Канэсадой никогда не наблюдалось. А с тех пор, как он вбил себе в голову необходимость восстановить свое честное имя в глазах Хачиски, на других данши он и не смотрел, и как бы отчаянно они не пытались снова вовлечь его в свои интимные игрища, Канэ-сан упрямо держался. Подумать только, а ведь еще совсем недавно он бы с таким удовольствием упал в уютные и многообещающие объятия того же Соудзы Самонджи...

***

Хайку: * Басё ** Яманоуэ-но Окура