Закон пустоты

***

Однако, реальность Изуминоками Канэсады проявила себя ничем не лучше сварливой базарной торговки. Принять решение было несложно, но придерживаться его, терпеливо ожидая, пока судьба обратит на него свой взор, потребовало от него куда больше сил и выдержки, чем казалось ранее. Если не сказать больше - проверку смирением он не прошел. Продолжая тщательно продумывать пути и способы, как снова заманить Хачиску в свои трепещущие объятия, он и не подумал, что будет так непритворно страдать от невозможности обладать им здесь и сейчас. Откровенно говоря, его нынешнее увлечение вообще не вписывалось в привычную схему - Хачиска, явно не получивший того, чего ожидал от ночи с Изуминоками, ловко уворачивался от флирта и любых попыток перевести общение в более интимное русло. Ломая голову, почему Хачиска так с ним поступал, Канэсада терял покой. Взаимное влечение, пламя которого поглотило их обоих той ночью, не возникает на пустом месте и уж тем более не может так просто исчезнуть в никуда. А в сфере чувств Изуминоками не ошибался никогда. В Цитадели он был одним из немногих Мечей-интуитов, способных безошибочно считывать человеческие эмоции и чуть ли не осязать исходящие от людей волны, от самых низменных инстинктов до наивысших потоков разума. И на лету чувствуя Хачиску, он мог с уверенностью сказать, что то самое пламя все еще было там, в глубине его красивых глаз. Одного неосторожно перехваченного взгляда или непреднамеренного касания было достаточно, чтобы вновь и вновь убеждаться в том, что Хачиска до сих пор его хочет с той же силой, которая в свое время бросила его в объятия Изуминоками. Но здесь-то и притаилась одна серьезная загвоздка - Хачиска хотел кое-кого еще. И этот кое-кто находился к нему куда ближе, чем то неопределенное расстояние, на котором до сих пор топтался Изуминоками. К величайшей досаде Канэсады, им являлся его хороший друг и боевой товарищ, обладатель звериной мощи и железного характера, пышущий здоровой силой и убойной брутальностью данши, на котором была бы рада повиснуть любая уважающая себя учигатана. Нагасонэ Котэцу. О силе Нагасонэ впору было слагать легенды. Ходить с ним на боевые задания означало разгромить даже самую многочисленную армию ретроградов - этот лютый зверь крушил врага, не оставляя никаких шансов даже раненым, и складывалось впечатление, что даже царапина от его катаны была смертельной, поскольку даже легко контуженные его ударами ретрограды в скором времени загибались. Потренироваться с ним, чтобы поучиться его технике, просились даже нагинаты или мелкие танто, и он никому не отказывал, щедро делясь действенными приемами и помогая неуверенным Мечам найти свой собственный стиль, позволяющий сражаться практически интуитивно, экономя время на технике. Что и говорить, сам Изуминоками чаще других звал его на поединки и специально подначивал, чтоб тот переставал сдерживаться и нападал в полную силу. После таких боев им, как правило, приходилось идти на внеплановую реставрацию, над чем они позже смеялись за рюмкой. Помимо выдающихся боевых качеств, за которые его заслуженно ценили обитатели Цитадели, Нагасонэ обладал крайне миролюбивым характером и особого толка дружелюбием, никогда не гнушался кому-либо помочь словом или делом, влегкую мог примирить разбушевавшихся бунтарей, чем быстро заслужил репутацию миротворца и надежного плеча. Разумеется, такой исключительный экземпляр привлекал внимание не только своими человеческими качествами. Его тигриная сила манила звонких андрогинных Мечей посильнее любого афродизиака. Скольким из них удалось ее распробовать - история, наверное, умолчала бы, если б дорвавшиеся до него Мечи умели держать рот на замке. А дорвавшиеся все же были, даже несмотря на то, что Нагасонэ транслировал не только образ непобедимого воина, но и - о, ужас! - однолюба. Да, поклонники мускулистого тела Нагасонэ были в курсе, что второй его страстью после кэндзюцу являлся Хачиска Котэцу. Но сей факт его биографии флиртующих с Нагасонэ данши ничуть не отталкивал. Очень даже наоборот, прямо-таки призывал их забраться на его многообещающие чресла, дабы продемонстрировать ему, что в Цитадели есть еще кое-что повкуснее и поразвратнее. Нагасонэ отнюдь не был праведником. Уж кому, как не Изуминоками было знать об этом. И он шел на поводу у похоти точно также, как и любой данши. Будучи по жизни человеком добрым и ответственным, он довольно легко соблазнялся - кто бы на его месте устоял, когда восхитительные учигатаны, нежные вакидзаши и даже гоняющиеся за новыми ощущениями тачи так и вешались на шею, обещая удовлетворить любую его прихоть? Неудобно же отказывать. Как и все Мечи Шинсенгуми, он был галантен и предупредителен, никогда не оставался в долгу перед тем, с кем оказывался в постели. Более того, по признанию одного говорливого данши, по негласному общественному мнению Нагасонэ лидировал по числу желающих повторить, а то и вовсе заполучить тигра насовсем, вместе с его накачанным телом и колючей бородой. Но и первое, и второе оставалось лишь в мечтах у тех, кто смог дорваться до тела Нагасонэ Котэцу. Потому что, наигравшись на стороне и удовлетворив свое любопытство, тигр уверенно возвращался домой. Туда, где минуты спокойствия были такой же редкостью, как и столетия без ретроградов. Туда, где мало какие разговоры обходились без повышенных тонов. Туда, где казалось бы, гармония недостижима в принципе и каждый день все трещало по швам и угрожало разлететься на сотни ядовитых осколков. К несносному, переменчивому Хачиске. Чтобы там, в четырех стенах их тесной комнаты с маниакальным постоянством изъявлять готовность вновь порезаться об льдинки его глаз и натянуть свое самолюбие на его острый язычок. Никто не понимал, что Нагасонэ нашел в Хачиске, который, казалось бы, кроме как растревоживать его самые потаенные раны, мало на что был способен, как и что Хачиска нашел в Нагасонэ, который полностью игнорировал утонченную аристократическую натуру и упорно делал его жизнь невыносимой. По-хорошему, они уже давно должны были уничтожить друг друга. Либо разойтись по самым дальним углам Цитадели, чтобы никогда больше не пересекаться, либо попросту один уже давно бы убил другого во сне. Но вопреки законам здравого смысла они все еще были вместе, ждали друг друга с заданий, помогали залечивать раны, и грызли глотки ретроградам, вступаясь друг за друга. Их союз вызывал сплошные вопросы. Данши понимающе качали головами, когда эти двое в очередной раз скандалили в открытую, и хитро перемигивались в редкие минуты проявления заботы или нежности между ними. Наверное, без особой надобности Изуминоками бы никогда в это не полез. Дружба с Нагасонэ накладывала свои обязательства, при этом предполагала некоторую степень осведомленности - каждому рано или поздно захочется поделиться тем, что тянет душу. А Нагасонэ, даже нося звание одного из самых скрытных Мечей, периодически выбалтывал Изуминоками куда больше положенного. Но даже это не давало полной картины любопытному Канэ-сану. Его резко проявившийся интерес к Хачиске требовал большего. Он нутром чуял, что золотая учигатана не дается ему по причинам, корни которых лежат там, куда посторонним вход заказан.

***

Лишь раз став невольным наблюдателем момента близости между ними, Изуминоками послал к чертям внутренние тормоза, заткнул кляпом совесть, привязав ее к столбу чувства меры, сцепил зубы и начал шпионить. Конечно же, он пытался остановиться, каждый раз говоря себе, что это верх непристойности, и как минимум является недостойным поведением для данши его уровня. Но его неуемное, принесшее ему немало проблем любопытство, щедро смазанное желанием разгадать тайну отстраненности Хачиски и его собственными постыдными фантазиями, полезло изо всех неприкрытых щелей его сущности, и заткнуть его было нечем. Поначалу он даже и не разобрал толком, что именно сподвигло его на такой вопиющий поступок. В один теплый летний вечер они большой дружной компанией вывалились на энгаву, возжелав поужинать с видом на догорающий закат. На плече Изуминоками неуверенно вис перепивший пуэра Ясусада, достающий бессмысленными разговорами прилепившегося где-то посередине между ним и колонной осоловевшего Киёмицу, а где-то поперек колен лежал паучком Хорикава и периодически светил оттуда любопытным глазом и задавал Канэ-сану заковыристые вопросы. Сам же Изуминоками чесал Хорикаву за ухом, старательно подпирал Ясусаду и считал звезды, думая, что норму по тактильным контактам надо бы повысить. А совсем рядом с ним сидящий на краю энгавы Нагасонэ исполнял роль опоры для Хачиски, который почему-то никак не мог совладать с упавшим с ноги дзори, и пытался вернуть его на место без помощи рук. Когда посредством нескольких грациозных движений ему удалось восстановить статус-кво, в последний момент он все же опасно пошатнулся и, не удержавшись на ногах, свалился на колени Нагасонэ, который с готовностью его поймал, невольно придержав за первое, что ему попалось под руки, а точнее, за его покрытые слоями кимоно крепкие бедра. Да не просто придержав, а распластав обе свои внушительные ладони на округлых ягодицах. Изуминоками был уверен, что Хачиска за этот жест либо отвесит ему подзатыльник, либо нервно оттолкнет от себя, как обычно делал раньше, когда Нагасонэ смел дотрагиваться до него у всех на виду. Но ничего подобного не произошло. Приобняв за плечи Нагасонэ, который уже быстренько убрал руки от греха подальше, Хачиска с видом, будто так и надо, только вздернул нос и устроился у него коленях поудобнее. И потребовал передать ему данго повкуснее. Глядя, как Хачиска медленно стягивает зубами рисовый шарик со шпажки, Нагасонэ сглатывал слюну и громко задышал носом. Мышцы его шеи заметно напряглись, а бицепсы перекатывались под одеждой, пока он, похоже, пытался держать в руках себя, а не Хачиску, которому произведенного эффекта показалось мало и он, плавно двигая бедрами, поерзал, задевая бедром пах Нагасонэ. У того запылали уши. Когда Хачиске взбредало в голову покадриться, шансы на тихий вечер и логично следующий за ним спокойный сон катились вниз по рушащемуся склону выдержки. Покатав по челюстям желваки, Нагасонэ что-то сердито зашептал Хачиске на ухо, по всей видимости, попросил прекратить инсинуации. На что тот только смерил его дерзким взглядом и потянул в рот следующий шарик данго, вильнув по нему языком. Нагасонэ оставалось только коротко рыкнуть и шумно вздохнуть перед тем, как смириться со своей участью. Игривость Хачиски его наглухо обезоруживала. Спустя секунду картину разнес неожиданно вернувшийся раньше времени с дежурства Урашима, с радостным воплем повисший на шее Нагасонэ с другой стороны. Выражение лица старшего Котэцу сложно было описать, но Изуминоками понял сразу - подобными противоречиями он и сам маялся уже долгое время. Как бы Нагасонэ не обожал своего рыжего братишку, а вдребезги разбитые планы на продолжение вечера на его лице на миг отобразились без прикрас. Комната же одна на троих. Хотелось по-хулигански посмеяться в голос, но Изуминоками сдержался. Похоже, никто кроме Канэсады на семейку Котэцу не смотрел также внимательно, как он, так что со стороны воссоединение семьи выглядело довольно мило. Изуминоками поспешил отвернуться, пока его не поймали. Да еще Хорикава завозился где-то в ногах с явным намерением поговорить, поэтому Изуминоками отвлекся и даже на какое-то время забыл об этой забавной сценке. Вспомнил он о ней чуть позже, когда бродил в сумерках, решая, то ли пойти напиваться уже основательно, либо тех двух рюмок, что он успел выпить, хватит, чтобы прямо сейчас организовать себе здоровый сытый сон. Сначала ухо уловило неестественные для этого времени суток шорохи - то не было звуком шевелящейся листвы или примятой шагами травы. Скорее, дыхание. И шелест одежды. Любопытство подстегивало его, и он осторожно пошел на звук, стараясь ступать бесшумно и не выдать своего присутствия. Интересно, кто же это не дотянул до спальни, раз решил воспользоваться покровом быстро сгущающейся ночной темени? Ответ вскоре материализовался перед его глазами, и он юркнул за ближайшую колонну, опередив свой же сдавленный вздох и слишком громкий стук крови в ушах. Совсем рядом, спрятавшись в одном из самых темных закоулков восточного крыла Цитадели, Нагасонэ придавливал к стене Хачиску всем своим разгоряченным телом, и судя по тому, что Хачиска не брыкался и не ругался на него, он был вовсе даже не против. Очень и очень не против. Котэцу, забыв об осторожности и ничего вокруг себя не замечая, предавались возбуждающе увлекательной игре, да еще так, что жар их тел, как и сквозящую в каждом их движении похоть, можно было ощутить за несколько метров. По мере того, как глаза все больше привыкали к темноте, Изуминоками выдергивал из нее детали, складывающиеся в мозаику, на которой крупными штрихами были изображены два человека, исходящие вожделением столь невыносимым, что промедление и ожидание не допускались вовсе. Хачиска пылко льнул к Нагасонэ, одной рукой держа его за короткие волосы, а другую запустив в его брюки. Тесная в паху ткань стесняла не только Нагасонэ, и Хачиска бережно высвободил упруго стоящую плоть и принялся ласкать ее широкими ритмичными движениями. Она казалась слишком крупной для его изящной кисти, но Хачиска даже не замечал этого, его ладонь скользила вверх и вниз, гипнотизируя взгляд, а тонкие женоподобные пальцы оглаживали ствол, массировали яички и дразнили головку, размазывая по всей длине густую обильную смазку. Явно упиваясь ощущениями, Нагасонэ же, бесстыдно задрав кимоно и обнажив кремовые бедра Хачиски, сжимал его ягодицы и глубоко утапливал между ними пальцы в том же ритме, какой задавала ему рука на его члене. То, что она с ним творила, как и тот самый звук влажно скользящей кожи, было слышно даже лучше, чем его сбивчивое дыхание и шелест кимоно об стену за спиной Хачиски. Можно было даже разглядеть, как жарко они целовались, прикусывая губы и сплетаясь языками, торопливо, беспокойно и постоянно сбиваясь. Было еле слышно, как Хачиска постанывает - слух едва разбирал этот звук, который тут же исчезал под губами Нагасонэ, вторившего ему утробным клокотанием. Но Изуминоками все равно ни с чем другим его не спутал бы, ведь именно так Хачиска стонал в ответ на раскрывающую его прелюдию. Словно мурлыкал. И сжимался, чтобы затем расслабиться еще больше и насаживаться поглубже. Как такое забудешь. Дыхание Нагасонэ постепенно тяжелело, он всем телом навалился вперед, практически накрывая собой Хачиску, а его бедра вскидывались навстречу руке, красноречиво призывая сжать его еще сильнее и двигаться еще быстрее. Рука, безусловно, слушалась. И чем послушнее она была, чем откровеннее сильные пальцы Нагасонэ буравили податливое нутро Хачиски. И совсем скоро Нагасонэ пересек свою финишную черту, резко оторвавшись от губ Хачиски и хватая ртом воздух огромными глотками, и было заметно, как он бессознательно подергивается, пока Хачиска выжимал его до последней капли. Находиться за этой колонной, к которой он уже практически прирос, становилось совсем невмоготу. Изуминоками понимал, что если останется здесь еще хотя бы на минуту, обязательно чем-нибудь выдаст себя. С трудом оторвав взгляд от светящихся в темноте бедер Хачиски, он кинулся прочь от этого места. С намерением - надо сказать, более чем твердым - никогда больше за Котэцу не подсматривать.

***

Сказать, что этим зароком он насмешил сам себя - не сказать ничего. Увиденное взбаламутило его, закрутило в воронку досады и изумления, до головокружения болтая его по замкнутому кругу, пока не вынесло в колодец собственной глупости, в котором он принялся свободно падать вниз, чтобы в итоге со всей дури грохнуться в месиво из зависти и собственной неудовлетворенности. Он-то был практически уверен, что Хачиска ведет себя с Нагасонэ примерно одинаково во всех сферах жизни. То есть, дергается, лупит, кричит и отталкивает, чтоб потом махнув рукой и скорчив претенциозную рожицу разрешить о себе позаботиться и сделать приятно. Отчего Изуминоками решил, что наедине с Нагасонэ Хачиска именно такой, для него самого осталось загадкой. Как и то, с чего он вообще взял, что Хачиска будет принуждать себя ублажать того, с кем он живет под одной крышей. Что не будет с ним играться, не будет кокетничать и ластиться к нему. То, что Изуминоками увидел накануне, явно говорило в пользу того, что Хачиска себе не враг, и не стал бы спать с человеком, до которого сам не хотел бы дотрагиваться. Отпинав в самый дальний уголок своего разума протестующую совесть вместе с остатками гордости и заручившись поддержкой со стороны своего полуспятившего либидо, он пошел дальше - чтобы упасть еще ниже. Он начал подсматривать за ночной жизнью Котэцу. Терять ему было нечего. Он хотел увидеть своими глазами, что между ними происходит и разобраться, что же такого умеет Нагасонэ, что Хачиска упорно предпочитает именно его. Первое, что бросилось ему в глаза, это удивительная неспособность Котэцу найти точки соприкосновения в элементарных бытовых вопросах. Вместо того, чтобы решать проблему, они сначала кидались выяснять, кто прав, а кто виноват. Компромиссы были явно не в ходу. Чуть легче становилось, когда в комнате оказывались все трое Котэцу - ради Урашимы они откладывали взаимное недовольство на потом и сосуществовали в формате практически образцовой семьи. В такие периоды смотреть было особо не на что, поэтому Изуминоками занимал свой наблюдательный пост исключительно в те нечастые дни, когда старшие Котэцу оставались вдвоем, что немного примиряло его со своей бьющейся в конвульсиях совестью. Когда же рыжая шевелюра Урашимы не мелькала поблизости, Изуминоками уже знал, что утром ему придется придумывать исчерпывающее объяснение для Хорикавы, почему у него слезятся глаза и когда он успел внепланово постирать хакама. Вторым и, наверное, наиболее поразительным для него открытием было то, что даже умудряясь в отсутствие младшего брата разругаться так, что дрожали стены, эти двое и не думали отказываться от близости. Хотя, положа руку на сердце, сложно было придумать более изощренное наказание для до крайности раздраженного Хачиски или бушующего от негодования Нагасонэ. Но даже изо всех сил показывая, как он оскорблен в лучших чувствах, Нагасонэ непременно намеревался овладеть Хачиской. И даже будучи глубоко обиженным на Нагасонэ, Хачиска сопротивлялся ему вроде как не по-настоящему, без огонька, отдавая предпочтение вожделению, нежели мимолетной радости от выплеска эмоций. Котэцу видели друг друга насквозь. Хачиска понимал, что Нагасонэ перед ним не устоять, и не уставал изощренно испытывать его выдержку, будучи абсолютно уверенным, что любая выходка сойдет ему с рук. Нагасонэ понимал, что раз уж Хачиска и решил для себя, что ему больше нравится отдаваться, то как раз-таки он, Нагасонэ, возглавлял хитрую сакральную иерархию истинного Котэцу. Они друг друга стоили. Как-никак, их одно на двоих имя несло в своем основании звериную суть, и в вопросе телесности, превалирующей над многими не менее важными аспектами их нового существования, уже не имело значения, кто подделка, а кто нет - оба Котэцу в равной степени проигрывали своим низменным инстинктам. Что бы не вытворял Хачиска, в его распоряжении всегда были умелые руки и отменная эрекция Нагасонэ. Та самая, на которую облизывались любители грубой силы в лице андрогинных Мечей. Имея возможность разглядеть ее со всех сторон, Изуминоками частенько ловил себя на том, что завистливо сопит. У Нагасонэ был больше, чем у него. Не намного, конечно, но все же. И, в отличие от некоторых, величаво стоял в любой ситуации без каких-либо осечек, даже если его носитель напивался до обморочного состояния. Могло и вовсе показаться, что у Нагасонэ может стоять на всех и всегда, но не тут-то было. В первую очередь, у него неплохо вставало на длинноволосых данши с манящим взглядом и гибким телом. Ему такие нравились. В частности и потому, что он любил пристраиваться сзади и накручивать волосы на кулак, чтобы выгнуть посильнее или вовсе этой же копной волос слегка придушить. Он как-то сам об этом поведал Изуминоками, когда они по долгу службы просиживали долгий вечер на задании. Они потягивали какое-то незнакомое заморское вино и глазели на изумительно красивых женщин, пока Нагасонэ под хмельком вдруг не ткнул пальцем в жгучую брюнетку с косой ниже пояса и не протянул мечтательно, как бы лихо он приложился к ее пышным бедрам и ухватился за эту косу. Проследив за его мыслью, Изуминоками выбор оценил, хоть и в отличие от Нагасонэ являлся любителем куда более скромных форм. В конечном итоге устав давиться слюной, Нагасонэ без проблем захомутал красотку, которой, так к слову, приглянулись они оба, и ту разудалую ночь они оба запомнили надолго. Так как Изуминоками уже был в курсе об увлеченности Нагасонэ исключительно выдающимися дамскими прелестями, он искренне недоумевал, что же притягивало его в Хачиске, с его-то более чем стройным телом, кое-где выпирающими косточками и небольшими аккуратными ягодицами, которые можно было обхватить ладонью. Даже при том, что его талия была тоньше, а бедра обладали более мягкими и округлыми очертаниями, чем у любой другой андрогинной учигатаны, Хачиска никак не мог претендовать на роль роковой фигуристой соблазнительницы, которую Нагасонэ принимался искать в любом временном отрезке, когда оказывался за пределами Цитадели. Раньше Изуминоками смотрел на подобные похождения соратника с пониманием, но чем больше разбирался в его отношениях с Хачиской, тем четче видел, какой бардак царит в голове у тигра. Ибо тот по возвращении домой, сытый и обласканный прелестницами с весьма вкусными формами, снова не сводил голодных глаз с поджарого тела Хачиски, едва сдерживаясь, чтобы ненароком не облизнуться, словно жертва воздержания. Как ни странно, в пику своим предпочтениям Нагасонэ возбуждался на него особенно остро и жгуче. И если залетному данши, как и такой же залетной проститутке, все же нужно было немного постараться, чтобы расшевелить его, то Хачиске для этого приходилось делать чуть больше, чем ничего. Приобнять или погладить по волосам, поцеловать, легонько куснуть за край уха - собственно, этого было уже вполне достаточно, чтобы Нагасонэ терял контроль и был уже не в состоянии на что-либо настроиться. Когда же Нагасонэ пребывал в очень уж гневном расположении духа или не реагировал на заигрывания, Хачиска распускал лиловый хвост и с соблазнительной медлительностью принимался раздеваться. Гнев Нагасонэ и после этого никуда не уходил, но тогда он бесился и скрежетал зубами уже в компании с восставшим против него членом, который в ответ на наготу Хачиски неизменно по-джентльменски вежливо поднимался. Видя, что Нагасонэ уже готов, Хачиска брался за эту проблему собственноручно или решал ее при помощи губ и языка. Как правило, после этого из Нагасонэ можно было вить веревки, хоть он и держался изо всех сил, пытаясь растянуть удовольствие и вдоволь насмотреться на Хачиску, ублажающего его ртом, но между первым касанием блестящего розового языка к его плоти до финала проходило буквально несколько минут. Похоже, что один вид Хачиски, опускающегося на колени и открывающего ротик, из которого буквально недавно вылетали отборные колкости, подводил его к оргазму без внешних вмешательств. Как бы не злился на Хачиску Нагасонэ, как бы не бился в очередной ссоре, с пеной у рта доказывая свою правоту, а тело в конце концов решало за него. Ругая на чем свет стоит ли себя самого, то ли Хачиску, нагло пользующегося производимым им эффектом, Нагасонэ набрасывался на него, нацеловывал и наглаживал его тело, пока их обоих не начинало потряхивать. Сгорающий от предвкушения Хачиска проваливался в его объятия и обвивал его своими длинными конечностями, всем своим видом показывая, как он открыт к сексуальным свершениям. И каждый раз - как новый. Будто и не изучал Нагасонэ тело Хачиски до мельчайших подробностей, будто и не знал, какие чувствительные у него соски и низ живота, чуть пониже бедренных косточек. Ему особенно нравилось погружать в Хачиску пальцы, чередуя их с языком, и следить за его реакцией, превращая ритуал подготовки к основному действию в долгую, полную истомы прелюдию. Так происходило далеко не всегда. Но помня, как Хачиска это любит, как он довольно урчит, покачивает бедрами и трогает себя, пока ему аккомпанируют в сокровенном месте, Нагасонэ при должном настрое доводил его до исступления задолго до того, как овладевал им. А когда приходило время - он брал Хачиску, крепко придерживая за бедра, и смотрел, как проталкивается его плоть между атласных полушарий, медленно-медленно, пока не войдет до самого основания. Если он был настроен нетерпеливо, то мог сразу же начать двигаться, не стараясь подстроиться под Хачиску, и тому лишь оставалось скрести ноготками по простыням и задыхаться от переизбытка ощущений. Либо вовсе грубо насаживал на себя, схватив за волосы и изогнув его стройную спину, или запрокидывал его голову и просовывал пальцы между приоткрытых губ. Или мог специально затянуть паузу и не шевелиться, и Хачиска не выдерживал первым, начинал просить его не томить, либо начинал двигаться сам, натужно дыша от нетерпения. В отличие от Хачиски, который всем существом нырял в зыбкий чувственный мир, оставив за его пределами любую мелочь, не относящуюся к наслаждению, Нагасонэ все же не до конца забывал, что именно предшествовало их близости. Неужели наказывал? Вполне возможно. Иначе как объяснить эти мстительные паузы и хищный блеск в глазах, когда Хачиска просил его не медлить. Но наступал момент, когда волнующий процесс все же накрывал их обоих вакуумным куполом, вытесняя лишнее и надуманное, и оставляя их действительно наедине. Тогда всякая сдержанность не имела смысла, остальной мир убирался на задворки сознания, а возникшая накануне размолвка и вовсе казалась смешной, и не было ничего важнее единения. Они двигались в унисон, практически спаявшись и держась друг за друга. Блестя покрытым испариной торсом, Нагасонэ рычал, стискивал Хачиску в могучих руках, то целуя его, то кусаясь, пронзал его быстрыми короткими толчками в животном ритме, с которого не сбивался до самого конца. А Хачиска будто все глубже уходил в себя, сосредотачиваясь всем собой в центре своего наслаждения, и ближе к развязке переставал даже стонать, оставляя от себя только сбитое дыхание, слишком частое и рваное, чтоб успеть насытиться воздухом. Хачиска всегда кончал первым. Мог даже не один раз. Он так легко возбуждался, особенно когда его тело уже было оккупировано крепкой неутомимой плотью. В какой-то момент он начинал молить Нагасонэ о пощаде, шептал ему, что он больше не выдержит, ему слишком хорошо. А Нагасонэ был вовсе не железным, хоть и пытался показаться таковым. Он тоже боялся, что не выдержит. Ему тоже было слишком хорошо. Изуминоками после таких ночей подолгу приходил в себя и позже даже пытался анализировать увиденное. И ему снизошло понимание, что по сути Хачиска занимается с Нагасонэ любовью по бо́льшей части ради таких моментов. Зная, что Нагасонэ даже несмотря на свое упрямство в состоянии отпускать себя и забываться блаженством, как и он, Хачиска полностью вверял ему свое тело, ожидая той же отдачи. И не прогадал - Нагасонэ его не подвел, услышал зов его плоти и сумел правильно интерпретировать его. Пусть даже за скромную плату в виде томительных пауз. Хорошенько обмозговав свою догадку, Изуминоками констатировал, что даже при всей его плотской подкованности вряд ли когда-нибудь сможет постичь столь тонкие материи эротизма. Либо сможет, но очень нескоро и далеко не сразу. Он не умел полностью отключать разум даже во время самых изысканных любовных экзерсисов и чисто на уровне инстинкта никогда не отпускал себя полностью. Открытие раздосадовало. Что ж. По крайней мере, он разобрался, почему Хачиска избегает его. Теперь можно с чувством выполненного долга пойти вразнос.

***

Усилием воли он все же заставил себя больше не соваться к спальне Котэцу. Ему срочно нужно было чем-то занять себя, иначе он рисковал слететь с катушек. Никого, кроме Хачиски, он не хотел. Сам Хачиска его деликатно отвергал. Смотреть, как Хачиской обладает кто-то другой, он уже выносить не мог. Одним тоскливым вечером Изуминоками все же взял себя в руки, с подачи Акаши курнул каннабиса, словил измененное состояние сознания и сообразил, что у него образовалось слишком много свободного времени, чтобы так яростно страдать по золотой учигатане с ее изумительным телом. А это, как правило, кроме потери боевых навыков и тотальной рассеянности, ничего хорошего не сулило. Поэтому, едва отойдя, он отправился прямиком в Главнокомандующему с просьбой нагрузить свою персону работой, да поплотнее. Будучи у руководства на хорошем счету, он рассчитывал на согласие. Санива подробностей не выспрашивал. Но просьбу рассмотрел, и не огласив никаких возражений, назначил его дополнительным бойцом во все команды, в которые было возможно. А поскольку Изуминоками был на хорошем счету не только у Санивы, но и у других обитателей Цитадели, то никому и в голову не пришло удивляться. Изуминоками Канэсада ассоциировался исключительно с неубиваемой мощью и в любой команде только приветствовался. График выходил безумный. Но Изуминоками поклялся себе, что лучше сдохнет, но выбьет из себя эту одержимость. Ему не впервой было прибегать к таким хитростям, когда он выходил на долгие задания. Если и можно было отвлечься и духом, и телом, то только там - вдали от дома, с теми, кого больше никогда не увидишь. Завязывать отношения данши было запрещено. А вот аккуратно наследить и не светиться - не возбранялось. К людскому вниманию ему было не привыкать. Он был прекрасно осведомлен, что выглядит импозантно и внушительно. Раньше он не особо задумывался об этом, пока Хорикава не указал ему на эту интересную деталь. Где бы он не находился, он был заметным, в том самом смысле, в котором люди в любом столетии говорили о привлекательности. Женщины, благородные дамы и простые крестьянки, поглядывали на него украдкой, по объективным причинам стесняясь открыто показывать свой интерес. Кроме проституток, наверное. Эти маленькие ведьмочки с лисьими глазами громко зазывали его, соревнуясь друг с дружкой, кто громче выкрикнет на всю улицу самый приятный комплимент в его адрес. Надеялись, так сказать, что он развесит уши и пойдет, как осел за морковкой. Но уши Изуминоками были слеплены из глины, поэтому на комплименты он не велся, но и сдержанностью излишней себя не истязал. Широко и благосклонно улыбался всем девушкам без исключения, выбирал себе самую красивую, непременно с кошачьими повадками и лукавыми глазками, а затем старательно маскировал оставленные бесовкой отметины. Мужчины тоже смотрели, без зазрения совести и абсолютно не скрываясь. Солидные самураи и залетные ронины оценивающе щупали взглядами его одежду, пытаясь определить, откуда он родом, и завистливо пялились на его меч. Некоторые даже узнавали работу кузнеца Канэсады, подходили к нему и прямо вопрошали, как он смог такой меч раздобыть и не боится ли с таким ходить по улицам. Поскольку Изуминоками не боялся никого и ничего, сразу предлагал померяться силами и получить четкий ответ, кому и кого стоит бояться. Замечали его и миловидные андрогинные юноши. С ними он старался не связываться, хотя, признаться, соблазн был и еще какой. Никаких хитрых табу в его голове на сей счет не имелось, он попросту не хотел рисковать. Женщину он всегда забывал на следующий же день. А к юношам частенько привязывался. Так уж он был устроен - одинаково загорался человеком, которого вожделел, и гендерных различий не делал, но рассвет расставлял сверчков по шесткам, и пресытившийся Канэ-сан шустро сбегал из покоев очередной красавицы, пока она еще спала. Молодые люди же увлекали его чуть сильнее, с ними было проще и логичнее найти точки сближения и понять, что нужно делать, чтобы получить максимально возможное удовольствие обоим, а сама близость окрашивалась ощущениями необыкновенных и незабываемых оттенков. И чем насыщеннее была близость, тем сложнее Изуминоками было перестать о ней думать, поэтому частых визитов именно к юношам он избегал в исключительно превентивной форме. И вот он все же позволил себе подобную слабость, совершенно случайно встретив на задании в начале 15-го века юношу, перед которым не смог устоять. Превзойдя себя в остроумии и обаянии, он уверенно соблазнил молодого человека, который по неутомимости в любви дал ему фору. Еле успевая собирать подгорающие от похоти остатки разума, Изуминоками провел с ним несколько незабываемых ночей. Помоги ему время, это была феерия сродни опиумному опьянению. Из-за этого юноши он допустил вопиющее нарушение протокола, обманув капитана и выклянчив разрешение остаться в столетии для наблюдений за возможным повторным появлением в ней отряда ретроградов. Разрешение он получил и остался в том столетии еще на два сказочных месяца. Но вскоре его бдительность притупилась, а его связь с юношей из интимной переросла в эмоциональную, чем в итоге он чуть было не спровоцировал в том временном отрезке необратимое изменение. О том, насколько печально эта ситуация для Изуминоками обернулась, ему даже самому вспоминать тошно. Вернувшись в Цитадель и геройски вытерпев все положенные ему взыскания за неуставную связь, он затосковал по этому молодому человеку и в конце концов ушел в пугающе затяжной запой. Только причиной запоя стало скорее не само утраченное чувство. Просто тот юноша оказался невероятно похож на Хачиску Котэцу. Сходство было только внешним, но таким разительным, что Изуминоками поначалу боялся поверить своим глазам. При этом в манерах и поведении юноша уступал Хачиске. Он был не так умен и явно не страдал от избытка воспитания, в нем не было ни загадочной легкости, ни притягательной кошачьей непредсказуемости, коими славился Котэцу. Но он был изумительно раскован в постели. Настолько, что умело балансировал на грани с откровенной пошлостью, не уподобляясь ей, и обладал одной маленькой особенностью, которая подкупала Изуминоками - юноша, отдаваясь ему, никогда не закрывал глаза и был возбуждающе разговорчивым. Стонал и даже кричал от удовольствия, как очень старательная куртизанка. А еще в момент оргазма он выкрикивал "я люблю тебя!", и звучало это настолько искренне и с таким надрывом, что Изуминоками ему верил. Ничего не изменилось. Его желания снова обернулись против него. Он снова погнался за призраком Хачиски. Интересно, на что он смог бы пойти, чтобы каждую ночь погружаться в Хачиску, смотреть, как выламывается его тело и слушать, как с его губ слетают признания в чувствах?... Мать вашу, и о чем он только думает?! Несмотря на эти перипетии, Изуминоками почувствовал, что его немного отпустило. Голова, конечно, по-прежнему гудела, и эмоции проливались через край, но мысли уже не разбегались от него, как от прокаженного, а обилие сражений настраивало его на боевой лад, вычищая минорность из каждой его клетки. В том числе и потому, что его приключение помогло приоткрыть завесу одной маленькой плотской тайны - с тем юношей он, наконец, сумел хотя бы частично испытать то, что видел в спальне Котэцу.

***

Убедиться в том, что победу над своим либидо ему праздновать пока рано, Изуминоками еще предстояло. Отоспавшись за неделю, которую ему определили, как штрафную, назначив его в резерв, Канэсада с новой силой бросился рубить ретроградов в составе самых разных команд. Один раз даже удалось поработать с Хачиской. Он смог только констатировать, что Хачиска планомерно прогрессирует в кэндзюцу и в его стиле боя появились новые нотки, и Изуминоками сразу понял, с кем сейчас Хачиска тренируется. Почерк Акаши Куниюки читался между строк, но Хачиске он определенно очень подходил. С Нагасонэ в составе одной группы он встречался гораздо чаще, и тогда же ловил себя на мысли, что подсознательно рвется уничтожить больше ретроградов, чем его товарищ, пытаясь выцарапать некое подобие компенсации. Так он и провоевал еще пару месяцев, пытаясь поставить мозги на место, порой действуя на чистом энтузиазме и приползая в родную обитель, валясь с ног от непривычных долговременных нагрузок. Когда он почувствовал, что действительно начал уставать и сдавать позиции, неожиданно подвернулся выходной, которому он несказанно обрадовался. Первым делом он намылся в бане, затем наелся так, что не смог двигаться, полирнул все это большой рюмкой сакэ и с чувством выполненного долга завалился спать. Проснувшись зачем-то ни свет ни заря, отправился бродить по Цитадели, прикидывая, сколько всего могло измениться, пока он отсутствовал, переходя без продыха из одного задания в другое. Крышу вот починили над додзё, молодцы. Какая-то живность носится, Деду по ходу тигрят было мало. Сад камней переделали, красиво. Даже заборчики покрасили, освежили, значит. Похоже, во всей Цитадели бодрствовал только он один. Птицы и те только начали просыпаться. А он все шел и отмечал про себя каждое изменение, что цепляло глаз, а затем его мысли незаметно свернули на обитателей Цитадели. Судя по нынешней загрузке, отсутствовала как минимум половина. Однозначно не только Изуминоками работал по две смены. Вся семейка Го ушла на какую-то хитрую миссию в первые столетия, давно такого не было. Что они там делать-то будут, за аборигенами гоняться? Непонятно. И Касэн вчера вернулся аж из 20-го, спасибо ему за ужин. Небось опять какую-нибудь книгу на память стащил. А Котэцу вроде все с Цурумару в 12-й век отправились. Хотя, стойте-ка, вроде был только Нагасонэ и Урашима, Хачиска завтра в другую команду переходит... Решив зачем-то перепроверить свои догадки, Изуминоками свернул на тропинку, по которой можно было быстрее дойти до западного крыла, где располагалась комната Котэцу. Сёдзи приоткрыты, значит, внутри кто-то все же есть. Он отодвинул створку еще немного, сунул туда нос и только тогда заметил заметил раскиданные по татами лиловые завитки. Значит, он был прав, Хачиска все-таки вернулся сегодня ночью на пересменку. Воровато оглянувшись, Изуминоками шагнул внутрь прохладного помещения. И закрыл за собой сёдзи. Ничего такого. Ему просто захотелось остаться здесь хотя бы ненадолго. За последнее время столько всего произошло с ним и в Цитадели, а он уже не помнил, когда в последний раз мог побыть с Хачиской. Глупо, да кто же спорит. А ведь изначально именно то уютное ощущение спокойствия рядом с ним и привлекло Изуминоками. И ведь когда-то давно, когда они просто сидели рядом на берегу и смотрели на море, они делили время на двоих. Наверное, он соскучился. Не наверное, а точно. Соскучился. В бешеной погоне за сменой впечатлений он и не обратил должного внимания на тот факт, что виделся с Хачиской лишь урывками. А сейчас, увидев его мирно спящим в одиночестве, ощутил уже подзабытое желание полюбоваться им. В этом же не было ничего плохого, верно? Совершенно измотанный Хачиска спал беспробудно - как бы сказал Муцуноками, источник метких жизненных словечек, без задних ног - прямо поверх смятого одеяла. Совсем не жалеют, изверги, подумал Изуминоками, вздыхая. Знают же, что он завсегда готов в любую заварушку кинуться катаной помахать, за всю свою прошлую жизнь отдувается. Выглянуло утреннее знойное солнце, которое било сквозь щели в ставнях, и мелкие лучи ложились мелкими бликами на волосы, опутывали размытыми полосами тело, почти незаметно мерцая в такт размеренному дыханию. Изуминоками не сдержал улыбку, думая, насколько ожидания порой противоречат реальности. Раньше он, например, был абсолютно уверен в том, что регулярно подчеркивающий всем и вся свое происхождение Хачиска всегда спит так, как подобает его утонченной персоне. То есть, исключительно на спине, чинно сложив конечности и не шелохнувшись за ночь ни разу, чтобы на домашней юкате не образовалось и складки. Но нет. Сейчас его взгляду открывалось по-домашнему уютное зрелище, которое с его предположениями не клеилось вовсе, и Изуминоками такая метаморфоза даже забавляла. Хачиска мирно посапывал, лежа на боку и подоткнув подушку под голову так, чтобы почти полностью зарыться в нее лицом, спрятавшись от беспощадного солнечного луча, и виднелась только часть его лица с покрытой прозрачным румянцем скулой и спрятанным под волосами ухом. Его коса растрепалась и волосы разметались в живописном беспорядке по футону, закручивались вокруг руки и змеились фиалковыми ручейками с подушки на пол. Невольно засмотревшись на плавные очертания тела, подсвеченные солнцем, Изуминоками не смог оторвать взгляд от крутого изгиба от талии к бедру, кажущегося еще круче в том положении, в котором спал Хачиска, и ощутил знакомое, постоянно подавляемое желание прикоснуться. И если в честь упомянутого изгиба можно было слагать целые поэмы, то само бедро вызывало у него соображения отнюдь не возвышенного характера. Оно непреодолимо манило. Хотелось коснуться, сжать в ладони этот холм, ощутить кожу пальцами. Наваждение какое-то. Прежде чем он успел об этом подумать, его рука уже потянулась вперед и легла на бедро Хачиски, нащупав под юкатой бедренную косточку. Он провел ладонью вниз к голени и снова медленно вверх, и от ощущения теплой упругости у него в паху сразу стало жарко, а из груди вырвался тяжелый натужный вздох. Выбор у него был невелик - либо бежать приводить себя в чувство при помощи кадки с ледяной водой, либо продолжить трогать пленительного, пахнущего азалией Хачиску, и тут он вряд ли сможет остановиться на полпути. Он выбрал второе, хотя по отношению к Котэцу, который буквально недавно вернулся с выматывающего задания, это будет как минимум нечестно. Что ж, буйный нрав разбуженного данши он как-нибудь переживет, а момент, когда он еще мог погасить собственную страсть, был упущен уже когда он переступил порог этой комнаты. Он тихонько перевернул Хачиску на спину и убрал облепившие лицо волосы, любуясь умиротворенными чертами. Во сне Хачиска выглядел совсем иначе, нежели во время бодрствования. Обуреваемый тысячами эмоций и мыслей, за день он успевал несметное количество раз хмуриться в задумчивости, морщить нос от досады, игриво улыбаться или изумленно хлопать ресницами, поднимая брови под челку. В глубоком сне во всем его безмятежном облике сквозила такая беззащитность, что хотелось сгрести его в охапку, чтобы защитить непонятно от чего. Изуминоками коснулся выступа скулы и пробежался кончиками пальцев по приоткрытым губам, ощущая на коже размеренное дыхание. Разумеется, Хачиска никак на это не отреагировал, и Изуминоками продолжил с чувством гладить его, пробежался пальцами по острым ключицам и положил ладонь на мерно вздымающуюся грудь, ощущая ровное и спокойно сердцебиение. Чуть задумался и поднырнул под ворот юкаты, нащупывая сосок и поглаживая его легкими круговыми движениями кончиком пальца, пока он не затвердел, послушно ткнувшись в его палец. Изуминоками счел нужным поприветствовать эту чувствительную часть тела Хачиски и, отодвинув в сторону ворот юкаты и обнажив половину грудной клетки, приник губами к теплому столбику и нежно облизнул его вместе с ареолой. На эту незамысловатую ласку Хачиска отозвался слабым стоном, почти неотличимым от простого вздоха, но Изуминоками все же его расслышал. До одури захотелось увидеть ноги Хачиски, и он сместился вниз, к щиколоткам, а затем медленно повел руками наверх к бедрам, заодно раскрывая полностью полы юкаты, которая утаила от его глаз такую красоту. На эти ладные стройные ноги он мог смотреть бесконечно. Чего уж там, он помнил, как цитадельные молодчики пожирали Хачиску глазами на тренировках, давясь слюной при виде точеных ног в облегающих брючках. Не говоря уже о Нагасонэ, который явно выпадал из реальности каждый раз, стоило Хачиске повернуться спиной. А одного тачи Изуминоками даже вытащил на поединок после того, как вусмерть пьяный боец ляпнул что-то о том, как органично ноги Котэцу смотрелись бы у него на плечах. Поединок, кстати, Изуминоками выиграл, а повергнутый тачи так и не смог вспомнить, за что учигатана Хиджикаты на него взъелась. Не мог же Изуминоками заявить прямо этому нахалу, что его плечи подходили для этих ног куда лучше. Медленно продвигаясь вверх, от изящных лодыжек и натренированной голени к бедрам, он не прекращал целовать и прихватывать губами восхитительно гладкую кожу, которая становилась все тоньше и чувствительнее ближе к паху. Глядя на полувозбужденную плоть, все еще отчасти скрытую под складками юкаты, Изуминоками улыбнулся - пока Хачиска спал, его тело вполне бодро и не менее охотно откликалось на его ласки. Юката здесь была уже совсем лишней, блеклая ткань портила картину и мешала его взгляду насладиться прекрасным, и он решительно распахнул ее, открывая для своих горящих глаз Хачиску. Его взгляд тут же зацепился за деликатное средоточие отзывчивых чресел, и Изуминоками припал к розовой чувствительной плоти, заглатывая ее целиком и сжимая губами у основания. Хачиска застонал во сне чуть громче, его рука взметнулась к губам и замерла там. Его плоть воодушевляюще отвердела во рту, и Изуминоками обвил ее языком, прошелся по выступающему венчику, плотнее обхватил ее губами и задвигал ими в неторопливом ритме, посасывая упругую головку и перебирая пальцами тестикулы. Ему еще тогда понравилось ласкать Хачиску там и чувствовать, как крепнет его плоть с каждым движением. Она была на удивление вкусной и нежной, с неуловимым сладковатым привкусом, и тем самым была похожа на необычное угощение, которое он смаковал с удовольствием, стягивающим кровь к низу живота. Запах Хачиски усиливался по мере того, как все больше возбуждалось его тело, и Изуминоками глубоко задышал, втягивая его носом, отчего немедленно зашумело в ушах от прилива крови. Его ласки были вознаграждены - Хачиска резко выдохнул и начал плавно подаваться к нему бедрами. Уже ожидая такую реакцию, Изуминоками заглатывал его глубже, сдавливая горлом, остановился только тогда, когда Хачиска что-то неразборчиво прошептал во сне. Точнее, оторопело замер прежде чем в последний раз пройтись языком по шву к уздечке, и только тогда смог оторваться. Он придвинулся еще плотнее, широко разводя бедра Хачиски и по-хозяйски устраиваясь между ними, и снова бросил взгляд вниз, на плоский живот и гладкий член, стоящий в идеальной параллели с поднятыми бедрами. Быстро облизнулся. И в очередной раз поразился, насколько сильна чувственная власть Хачиски над ним - после одного-то неудачного раза! - коль уж один только вид открытого для любви тела так заводил его. Торопливо развязав хакама дрожащими пальцами, он высвободил свое сочащееся влагой естество, зашипев от дуновения воздуха по горячей и слишком чувствительной коже. А затем потерся им об плоть Хачиски, размазывая большим пальцем выступающие вязкие капли по обеим головкам сразу, делая скользкими и еще более чувствительными. Жаркая тяжесть в паху становилась нестерпимой, побуждая его толкаться в собственную руку, и он судорожно подавил в горле рвущийся наружу стон. Если так пойдет и дальше, он точно кончит, даже не успев... А что, собственно, не успев?... Дьявол, что с ним творится? Сейчас он чувствовал себя совсем как некоторые вакидзаши, которые порой отличались милой подростковой скорострельностью. И не надо спрашивать, откуда он об этом знал. В этот раз Хачиска в ответ на его действия скованно потянулся и лениво шлепнул его по руке. - ...только недолго, я хочу еще поспать, - сонно пробормотал он, почти не разжимая губ. Изуминоками замер, судорожно прикидывая, продолжать или убраться, пока не натворил все то, что собирался. Похоже, что Хачиска во сне спутал его с Нагасонэ. Но затем, по-прежнему не открывая глаз, Хачиска мертвой петлей намотал на руку внушительную прядь волос Изуминоками и потянул на себя, чтобы поцеловать. Нет, похоже, что не спутал. Этот властный жест, как и крепко обвившие его поясницу сильные ноги, и огладившая его спину от шеи до самых ягодиц ладонь, он прочитал однозначно - заткнуться и продолжать, пока не доведет до конца. От последовавшего далее поцелуя Изуминоками и вовсе забыл, кто он такой и как его сюда занесло. По-прежнему держа его волосы, Хачиска куснул его за нижнюю губу, скользнул языком внутрь, словно жаля его, как непрошеного гостя, отчего Изуминоками повело и навалился вниз, придавливая к футону полусонное тело. Смахнув со своего паха его руку, Хачиска заменил ее своей, обхватил длинными пальцами их стволы и широкими уверенными движениями довел его до состояния, близкого к помешательству. И пока это состояние не поглотило его целиком, Изуминоками свободной рукой жадно зашарил по все еще объятому сном телу, сжимал бархатистые ягодицы и забирался пальцами между ними. Осторожно разминал и раскрывал путь для своей нетерпеливой плоти, и ласково уговаривал Хачиску пустить его, когда тот зажимался. Удачно вспомнив, что не пальцами едиными можно было доставить Хачиске удовольствие, он извернулся, чтобы снова оказаться на уровне его бедер, и с не меньшим энтузиазмом принялся обрабатывать его языком. В ответ на его старания Хачиска застонал уже громче и надавил рукой на его затылок. Не до конца проснувшийся, полусонный Хачиска был настолько податлив и расслаблялся под ним так быстро, что держать себя в руках уже не было сил. Да и откуда им было взяться, ведь всякий раз, стоило ему прикоснуться к обнаженному Хачиске, мучительное вожделение переполняло его, настаивая на том, чтобы ему немедленно дали выход. Изуминоками настолько возбудился, пока утолял невесть откуда взявшийся тактильный голод, что к тому моменту, как он вошел в Хачиску, уже отчаянно жаждал разрядки, а остальное отошло на второй план. Придерживая под коленями эти изумительные ноги, Изуминоками положил их на плечи и пристроился между разведенных полушарий, с первой же попытки ловко вонзился на всю длину и сразу начал двигаться, стараясь входить не слишком глубоко и намеренно замедляя толчки. В горле перехватило, он пытался сдерживать себя, не позволить сорваться на грубоватый темп, о котором молило его существо. Тело все же победило. Бедра задвигались сами, быстро и напористо, методично вдалбливаясь в тугое тело, сжимающее его при каждом толчке. Он задерживал дыхание, уткнувшись лицом во влажную от испарины шею, и хотел оттянуть еще хотя бы ненадолго неизбежно сладкий момент. Так тесно и жарко было внутри Хачиски и так не хотелось останавливаться. Но с каждым движением наслаждение неумолимо накатывало на него душными волнами, каждая следующая мощнее предыдущей, и он ускорялся и летел в экстаз, как в омут. Хачиска тихо стонал в такт его толчкам хрипловатым от сна голосом, похожим на урчание большой сытой кошки, чем заставлял Изуминоками распаляться еще сильнее, царапал его спину и явно желал получить свой оргазм не позже беспардонно разбудившего его визитера. У него это почти получилось. И пока Изуминоками, обильно кончив и покинув его тело, безуспешно пытался прийти в себя и исходил судорогами удовольствия, все еще плотно вдавившись в него и прикусывая ключицы, Хачиска, помогая себе рукой, догнал его и откинулся на подушку, часто и прерывисто дыша. Его ощущения явно вышли не столь насыщенными, и восторг Изуминоками он разделять точно не намеревался. - Черт... вот черт, - загнанно и как-то отчаянно прошептал Изуминоками. - Слишком быстро, я так не хотел... Какой же ты горячий... - Да замолчи ты уже, чудовище! - сердито шикнул на него Хачиска, зажимая ему рот ладонью. На него смотрели глаза сердитой, очень невовремя растревоженной кошки. До Изуминоками медленно доходило, что он тут натворил. Вот только извиняться отчего-то совершенно не хотелось. Тем временем, Хачиска медленно убрал ладонь с его рта, прикоснулся к скуле и чуть приоткрыл кончиками пальцев его губы. Его пальцы скользнули дальше, очерчивая подбородок, обвели кадык и замерли под ключицами. Изуминоками не понимал этого жеста, но затаил дыхание на всякий случай. Хачиска прищурился, и возникло ощущение, что сейчас он выпустил когти и зашипит. Но этого не произошло. Вместо этого он с неожиданной силой надавил на грудь Изуминоками, отталкивая от себя, и растянулся на спине, неторопливо запахивая юкату и одаривая его взглядом, от которого мороз побежал по коже. Слова были излишни. Нужно было убираться подобру-поздорову. Он пулей вылетел из комнаты, озираясь по сторонам, как преступник. Хотя, почему же как? Он и есть преступник, совершивший зверское надругательство над собственной совестью. О чем он думал? Как вообще ему могло прийти в голову воспользоваться Хачиской, пока он спал? И зачем тогда, черт побери, Хачиска позволил ему продолжить?!... Как бы то ни было, Изуминоками сгорал от стыда. Отчасти еще и потому, что все получилось так кратко - и так сладко.

***

После полудня небо заволокло угрожающе серыми тучами и вскоре Цитадель накрыло затяжным дождем, вынудив данши надолго зависнуть внутри. Кто-то занялся делом - непогода непогодой, а обед готовить нужно, как и прибраться в комнатах. Любители поотлынивать от домашних забот, чеша затылки, тоже постарались найти себе занятие. Кто в сёги играл, кто читал, а кто и вовсе с чистой совестью продолжил спать после сытного завтрака. Чувствуя абсолютное нежелание делать вообще что-либо, Изуминоками устроился в проеме сёдзи, распределив по поверхностям свои длинные ноги, и попытался погрустить, благо дождь этому способствовал. Грустить получалось как-то коряво. Тогда он принялся придумывать хайку на тему дождя, но и они плохо складывались. В итоге он решил просто прикрыть глаза и не думать ни о чем, раз уж на то пошло. ...Как там было? Плотно закрой рот и оставайся в молчании... Опустоши ум и ни о чем не думай... Где-то он слышал или читал что-то подобное. Вроде как высказывания одного мудреца, причем вовсе не древнего. Он все никак не мог уловить смысл, ведь какой толк в этом молчании и отсутствии мыслей? Это же пустота, она ни к чему не ведет, она не двигается. Когда ты молчишь, когда ты пустой, тебя как будто нет. А теперь, под звук дождя, наполняющий его тихим водяным шепотом, он начал сознавать. Ничто не может оставаться пустым. Но и заполняться чем-либо может тоже только пустое. Пустой бамбук может превратиться во флейту и заполниться музыкой. Пустота не длится вечно, она обязательно чем-то заполнится... По лицу мазнул рыжий солнечный луч, выдергивая Изуминоками из полудремы. А он и не заметил, как улетел прочь отсюда мыслями и закемарил под ровный звук ливня. Он встрепенулся и громко хрустнул суставами, вытягивая наверх затекшие руки. - Дождь закончился, - радостно объявил он, высунувшись в проем. - Кто со мной тренироваться? - Я пойду, - неожиданно отозвался из своего угла Хачиска, до сего момента мирно читавший книгу с Камэкичи на коленях. Бережно передав черепаху уминающему данго Муцуноками, он захлопнул книгу и направился к выходу. Изуминоками удивленно покосился на него. Он-то был уверен, что после случившегося утром, Хачиска будет как минимум избегать его, если не хуже. Он даже немного завис, обдумывая странность этого поведения, надеясь, что тот просто пошутил. Но Котэцу невозмутимо подошел к нему, глядя сверху вниз, и выжидающе приподнял бровь. - Так ты идешь? - поинтересовался он, склонив голову к плечу. - Или тебе противник посерьезнее нужен? - Нет-нет, я просто задумался, - смущенно потер нос Изуминоками и вскочил на ноги. - Ты противник, что надо. Давненько мы с тобой не тренировались. - Отлично, - кивнул Хачиска и направился к додзё. - Я только переоденусь. - Особо не старайся, я тебя все равно сделаю, - крякнул Изуминоками, затягивая пояс. - Одно другому не мешает, - отозвался Хачиска, качнув хвостом. Размявшись несколькими короткими спаррингами, Изуминоками предложил один своих излюбленных видов тренировок, придуманных в Цитадели сравнительно недавно. Одному из участников завязывали глаза, и целью боя становилась не столько победа, сколько умение улавливать перемещение противника и отбивать его атаки без визуального контакта. Это скорее напоминало охоту, нежели полноценное сражение. Канэсада считался виртуозом боев вслепую, но вот незадача - достойных противников можно было пересчитать по пальцам одной руки. Неплохо в этом деле поднаторел Нагасонэ, для которого сражения в темноте были больной темой, да и Киёмицу, как любитель интересных приемов не отставал. Хачиска, едва разобравшийся со своими пробелами в кэндзюцу, как ни странно, прочувствовал прелесть таких тренировок с первого же спарринга и заставил Изуминоками пару раз пропотеть, а наблюдающего за действом Нагасонэ позеленеть от зависти. Или от чего он там мог позеленеть, глядя, что вытворяет его названный брат, над умениями которого он совсем недавно посмеивался. Признаться, Хачиска и в этот раз недурно погонял его, даже при том, что Изуминоками снова откровенно хитрил. Тот умел двигаться тише ветра и рисунок его перемещений не повторялся, но Изуминоками уже нутром мог определить, где он, и очень отчетливо слышал его запах и улавливал даже его дыхание, предупреждая атаку за долю секунды. Когда первая часть боя закончилась и Изуминоками снял повязку с глаз, он уловил следы разочарования на лице Хачиски и не стал делиться с ним своими наблюдениями, ограничившись несколькими замечаниями по технике. Ничего, ему полезно. Ради отличных результатов нужно подпрыгивать усерднее. Повязку на лице Хачиске он приладил собственноручно, чем мигом разозлил его - как же, Изуминоками посмел усомниться в его честности! - и еле удержался от смеха. Вот пусть теперь поуклоняется от него, бурля внутри от своего оскорбленного достоинства. Заодно поучится побыстрее гасить эмоции и концентрироваться. Пока Хачиска переступал на месте и крутил головой, стараясь как можно быстрее привыкнуть к отсутствию визуального контакта, Изуминоками отошел на приличное расстояние и оттуда уже наблюдал за ним, выжидая момент, когда можно будет начать подбираться к нему для атаки. Ему стало любопытно, почувствует ли его Хачиска также, как его чувствовал Изуминоками, или же будет ориентироваться на свою память, куда он в подробностях записывал свои бои со всеми мечниками, с которыми ему доводилось сражаться. Судя по хаотичным движениям Хачиски, он никак не мог справиться с сумбуром в своей голове и унять эмоции, потому что пока Изуминоками постепенно приближался к нему, никак не определял его положение, но при этом атаки с близкого расстояния отбивал исправно. По мере того, как дыхание Хачиски замедлилось, а движения стали заметно мягче, он настраивался на нужный лад, и Изуминоками начал даже немного напрягаться. Особенно после того, как Хачиска умудрился в какой-то момент пойти в наступление и чуть было не достал его. Пришлось поваляться в мокром песке, уходя от опасного замаха. - Неплохо, - восхищенно прокомментировал он, поднимаясь на ноги и отплевываясь от песка, неизвестно каким образом попавшим ему на язык. - Молодец, хорошее начало. Признавайся, где я лопухнулся? - Там, - коротко ответил Хачиска, улыбнувшись краешком губ, и ткнул мечом вправо. - Брешь в заборе. Ты стоял напротив нее, когда ветер подул. - То есть, ты меня унюхал, хитрец, - хмыкнул Изуминоками и широко улыбнулся. - И чем я пахну? - Бахвальством, - съязвил Хачиска и без предупреждения пошел на его голос, сделав выпад в его сторону. Изуминоками заблокировал удар и отскочил в сторону, все еще азартно улыбаясь. Вот такие поединки ему нравились. На лезвие меча упало несколько крупных капель дождя, и он быстро поднял взгляд наверх. Зараза. Небо снова обложило ненавистными удручающе-серыми тучами, угрожая продолжением вчерашнего ливня, и песок под ногами украсился темными точками от набирающей скорость и интенсивность влаги. - Вот черт, - Хачиска вздрогнул всем телом и закрутил головой, инстинктивно обтирая меч об сгиб локтя. Пришедшие поглазеть на них данши по-быстрому рассосались, предпочтя скрыться от дождя. - Продолжаем, - решительно скомандовал Изуминоками, стряхивая с руки влагу и перехватывая катану. - Задание усложняется. Посмотрим, как ты теперь унюхаешь мое бахвальство. Дождь пришелся весьма кстати. Хачиске придется очень постараться, чтобы не оказаться побежденным с первой же атаки. Мало того, что он не видел, где находится Изуминоками, шум дождя скрадывал любые звуки и поглощал запахи, скрывая следы его присутствия в пространстве. Изуминоками уже сражался с ретроградами-мимиками и на своей шкуре прочувствовал, насколько это трудно, особенно когда приходится заодно биться с самим собой, чтобы отвоевать обратно способность трезво соображать и не поддаваться панике. Он хорошо помнил, каких нечеловеческих усилий ему стоило собраться и включить такие ресурсы своего тела, о которых он и не подозревал. Он заходил медленными кругами, постоянно менял направление движения, подходя все ближе, наблюдая, как Хачиска меняет стойку, проворачивая меч и перебирая пальцами по рукояти. Ливень зарядил не на шутку, поливая их обоих, словно за что-то наказывая, насквозь мокрая одежда прилипла к телу и сковывала движения. А Изуминоками все еще не мог приблизиться к Хачиске ближе, чем на полметра, начинал раздражаться, не понимая, где именно ошибается. Только один раз он смог подойти настолько близко, что срезал прядь волос у лица, но за это получил хлесткую ответку и длинную царапину на плече. Котэцу же, напротив, больше не пытался атаковать сам, но защиту держал крепко, отбивая удары даже из слепой зоны. Смекнув, наконец, что проблема крылась в звуке бьющих по клинку капель, Изуминоками изменил хват меча и продолжил заходить по спирали, тщательно выверяя каждый шаг. Ему удалось подобраться совсем близко и даже несколько секунд полюбоваться на очертания сильных плеч и изящных скрещенных рук - закрытая компактная стойка Хачиски всегда вызывала у него одобрение. В отличие от Нагасонэ, который радел за классический хват двумя руками, и потому называл привычку Хачиски держать меч в стойке одной рукой, закрывая корпус накрест другой, неказистой и непрактичной. Причем в лицо Хачиске. Причем прилюдно. Изуминоками тогда не стал ввязываться в разговор, но дождался удобного случая наглядно показать Нагасонэ, что вопрос вовсе не в практичности стойки, а в умении грамотно атаковать из нее. Никаких особых истин открывать второму Котэцу он не планировал. Ему просто категорически не нравилось, что Нагасонэ парой резких слов обнуляет старания Хачиски развиваться в собственном стиле боя только в качестве акта мести за то, что тот по-прежнему называл его подделкой. Спохватившись, что не вовремя задумался о таких глупостях, Изуминоками собрался и занес над своим оппонентом катану, чтобы вот-вот объявить его поражение. Но каким-то образом между двумя ударами его сердца Хачиска оказался к нему лицом, а к горлу уже был прижат клинок. Его же меч теперь касался затылка Хачиски, аккурат поверх узла повязки. В который раз за сегодня дождь закончился также резко, как и начался. И если Хачиска застыл скорее от неожиданности, когда на поляне неожиданно воцарилась тишина, то Изуминоками как завороженный смотрел на Хачиску, пойманный моментом красоты. Разрази его время, это была чистейшая поэзия. Переливающаяся всеми цветами радуги от мириад капель воды золотая гарда, зажатая в уверенных пальцах, и бесконечная гладь опасно острого клинка, покуда хватало взгляда. Высеченное из молочного мрамора лицо, чуть тронутое нежнейшим румянцем, по которому бежали прозрачные ручейки дождя, отскакивали от вздернутого носа и скапливались у приоткрытых полных губ, лениво ползли по ним и убегали под жесткий подбородок. Волосы, пропитавшиеся водой до самых кончиков, приобрели цвет глубокого аметиста, змеились по груди и рукам, как щупальца диковинного обитателя морского дна. Проигнорировав лезвие меча у себя на шее, он одной рукой развязал повязку на лице Хачиски и отшвырнул ее в сторону, чтобы не портила ему обзор - слишком уж долго она скрывала от него аквамариновый омут его глаз. Картина сложилась. Перед ним стояло совершенство. - Ты проиграл, - с трудом выдавил он, не понимая, что случилось с его голосом. Хачиска выдержал паузу, пронизывая его острыми льдинками глаз, затем молча кивнул и опустил руку с мечом, вместе с резко потускневшим взглядом. Было видно, что он снова разочарован в себе. Ему так хотелось быть сильнее и искуснее, так хотелось стать чем-то бо́льшим, чем он был в прошлой жизни, что каждый бой воспринимал как серьезный вызов. И хоть он старался смотреть на свои проигрыши философски, считая их неотъемлемой частью становления, ему требовалось много времени и мужества, чтобы осмыслить их, разобрать на мельчайшие составляющие и докопаться до сути сделанных им ошибок. Он сердился на себя, грустил, но продолжал упорно идти к своей цели. Изуминоками не мог не заметить изменившегося настроения Хачиски. Опущенный себе под ноги взгляд и чуть приподнятые плечи красноречиво говорили за себя. - Ты что, расстроился? - тихо окликнул он Хачиску, обеспокоенно нахмурившись. - Нет, конечно, - Хачиска покачал головой, не поднимая глаз и делая вид, будто очень занят распутыванием ножен с пояса. - Не обращай внимания. Не обращать внимания не получалось вовсе. Особенно когда до Изуминоками дошло. Весь запал Хачиски будто вымыло этим чертовым дождем, хотя еще минуту назад он горел азартом и вкладывался в поединок всем существом. Проклиная себя за отсутствие мозгов, Изуминоками вдруг захотелось, чтобы Хачиска огрел его рукоятью меча или обложил отборными ругательствами. Он слишком поздно понял, что сотворил, и что теперь из-за его эгоистичной выходки мог подумать о себе Хачиска, особенно после того, что Изуминоками позволил себе утром. Мало ему было беспардонно взять Хачиску, пока тот спал, так еще и на поединке разгромить, когда он так старался. Сволочь Канэсада. Надо было срочно это исправить. Сказать, что он очень достойный боец. Соврать, что с его упорством он совсем скоро станет самым сильным Мечом в Цитадели. Даже сильнее Изуминоками. И что сражаться с ним плечом к плечу дорогого стоит. Пусть спросит любого мечника, ведь так оно и было! Он очень хотел это все сказать. Сейчас он соберется и скажет. - Хачиска, послушай, - он развернул Хачиску к себе за плечи и обхватил ладонями его лицо, призывая посмотреть на него. И больше не смог произнести ни звука. Они все также стояли вплотную друг к другу - продрогшие, облепленные волосами, щурились от мелких острых капель, которые нес ветер прямо с верхушек деревьев. В глазах Хачиски гасли последние огоньки, притушенные расширенными зрачками. Кожа, усеянная дрожащими каплями, сияла бескровной белизной. Весь он будто стал меньше и ниже ростом, как всякий раз, когда у него заканчивались силы бороться с самим собой. Изуминоками провел пальцем по губам Хачиски, стирая с них капли воды, и не спешил убирать руки. Хачиска вопросительно смотрел на него, терпеливо ожидая, когда Канэсада продолжит свою мысль, ради которой его вырвали из привычного вязкого болота рефлексии. Но он не продолжил. Просто не смог. Струсил. Не без сожаления убрал ладони, повесил на лицо одну из своих дурацких ухмылочек, почесал затылок и бодрым голосом предложил пойти, наконец, сушиться и греться. Ибо сколько можно уже тут мокнуть, право дело. Дождался, пока Хачиска уйдет. И только тогда задрал голову и проорал в небо все ругательства, которые смог вспомнить. Ему до чертиков захотелось напиться, хоть на стенку лезь. Он все испортил. Снова. Снова! Может, к черту? Может, лучше оставить в покое Хачиску, да и себя самого тоже, пока не напортачил еще больше?...

***