Закон пустоты

***

Утро принесло с собой скверное похмелье, заставившее Изуминоками пожалеть о пробуждении, ведь теперь уже некуда было деваться от гула в ушах и сладковато-желчной сухости во рту. Полежав несколько минут в слабой надежде на то, что похожий на похоронный звон в голове утихнет, а язык сам каким-нибудь волшебным образом отлипнет от нёба, он принялся собирать будто раскиданные по всей комнате обрывки своего тела, пока не сбил их в одно целое и, наспех одевшись, не выполз на энгаву. Он знал, что выглядит, как выкидыш сатаны - и чувствовал себя соответствующе - но ему было все равно, что его такого, мрачного и лохматого, кто-нибудь увидит. Он безучастно пощупал висящие у лица колтуны и тяжко вздохнул, свесив голову. Солнце нещадно слепило больные глаза под припухшими веками, щебетание птиц отдавалось резкой болью в висках, и казалось, что весь мир доселе ежедневно радовавший его взор и обычно способствующий его приподнятому настроению, насмехается над ним. Чувствовал он себя, мягко говоря, мерзопакостно. И по-прежнему не знал, что ему делать со вчерашним днем, который занимал уже слишком много места в его воспаленном мозгу, распирая едким облаком его извилины и разъедая его чувством вины и стыда. На этот раз уже перед самим собой. На его счастье, нахлынувшая на него вчера хандра растворилась без следа, но ее место заняла непреодолимая тяжесть во всем теле, заставлявшая его суставы скрипеть от натуги при малейшем движении, а шестеренки в голове пробуксовывать на своем ходу. Состояние его напрягало и навевало недоумение, ведь как правило после плодотворно проведенных ночей он чувствовал неизменную легкость в теле и источал радость бытия. Чем, к слову, много кого раздражал. Однако, сейчас ему было дурно и тошно, а вялость в конечностях откровенно бесила. ...Чтоб он еще хоть раз. С Самонджи. Да ни за что. Его затошнило с удвоенной силой. - Хреновое утро, - раздалось за его спиной, и рядом образовался Муцуноками, выглядящий немногим лучше Изуминоками. Хвостик висел паклей, брови сдвинуты к переносице, глаза опущены, а двигался он будто сквозь кисель. Ни дать, ни взять, братья-близнецы. - Утро, - эхом отозвался Изуминоками не поднимая головы, с недовольством отмечая, что голос звучит как из бутылки. Глиняной. Они одновременно вздохнули, да так обреченно, как если бы пытались таким образом стряхнуть с себя тяжесть похмельного бытия. - Изуминоками. - М-м? - Мы так больше делать не будем. - Не будем. Непонятно, что имел в виду Муцуноками - то ли пить сакэ бесконечными литрами, то ли курить опиум как в последний раз, то ли под этой гремучей смесью заниматься тройным непотребством - но Изуминоками был сейчас согласен на любую установку, лишь бы его отпустило. Муцуноками кивнул и надолго затих, тупо глядя в одну точку. Через какое-то время он вздрогнул и взглянул в сторону бани, будто видел ее впервые. Затем щелкнул пальцами, и в его глазах появился проблеск мысли. Он с глухим стоном поднялся, потирая поясницу. - Слышь, - окликнул он, и Изуминоками вопросительно поднял на него слезящиеся глаза. Муцуноками криво осклабился и поднял большой палец. - А ты был хорош. - Заткнись, - поморщился Изуминоками, судорожно копаясь в воспоминаниях о прошлой ночи в поисках какого-либо компромата на себя, но быстро успокоился. На самом деле, ничего особо выдающегося они не практиковали. Просто Соудза их чередовал. Один, так сказать, работал, а второй наблюдал. Иной вариант Канэ-сана бы и не устроил - Муцуноками его никоим образом не возбуждал, зато Соудза превосходил себя, демонстрируя нешуточные познания умения. Кто-то из данши однажды проговорился, что он изучил камасутру вдоль и поперек. Что ж, вот только с Изуминоками ему не повезло. В любой другой момент Канэсада бы по достоинству оценил его мастерство, если б мог выкинуть из головы Хачиску, чей образ не покидал его даже под опиумом. - Да я ж на полном серьезе, герой, не злись, - Муцуноками ободряюще улыбнулся ему и пошаркал в сторону бани. Изуминоками принялся остервенело тереть глаза, громко сопя и запутывая лезущие в лицо волосы с утроенной силой. Герой, ничего не скажешь. Хотя... Можно предположить, что Муцуноками не так уж и не прав. По крайней мере, он точно помнил, что был в отличном тонусе и свою репутацию отстоял с честью. Когда он наконец отнял руки от лица, зрение чуть прояснилось, и он заметил Хачиску с Урашимой, переходящих горбатый мостик через небольшую речку у подножия холма. Там как раз находилась одна из точек перехода, где Котэцу по негласной семейной традиции встречали друг друга с заданий. Эта традиция настолько укоренилась в этой чудной семейке, что даже если, например, старшие Котэцу перед уходом на миссию умудрялись переругаться вдрызг, они все равно встречали друг друга, пусть и в гробовом молчании. Урашима, только что вернувшийся со своего задания, что-то взахлеб рассказывал старшему брату, который выглядел до неприличия свежим и довольным в это нерадостное для Изуминоками утро. В глубине души Канэсада надеялся разглядеть в облике Хачиски хотя бы намек на то, что его ночь не задалась - мало ли, вдруг он так прекрасно выглядит и украдкой позевывает, прикрываясь ладонью, потому что проспал? Мысль была жалкой и слабой, совсем как сам Изуминоками в похмельном раздрае. Задумавшись, он не заметил, как Хачиска подошел к нему вплотную и встал прямо перед ним, загораживая собой солнце. Тень от него проехалась прохладой по лицу, и Канэсада без опаски поднял голову и смерил его недовольным взглядом. Ибо какого черта Котэцу стоит тут, выглядит, как картинка, и мешает ему жалеть себя? - Неважно выглядишь, - чуть смущенно улыбнулся ему Хачиска, ничуть не испугавшись этого взгляда. В голову ударил запах камелий, и Изуминоками уже приготовился к новой волне тошноты, но как ни странно, его рецепторы восприняли новый раздражитель практически с восторгом. Даже головная боль вдруг начала постепенно утихать. Изуминоками сощурился на него из-под спутанной челки и демонстративно потянул носом. - Зато ты у нас, как я погляжу, цветешь и пахнешь без перерыва на обед, - брюзгливо пробубнил он и прикусил язык. Хачиска, однако, только негромко рассмеялся, словно Изуминоками сказал не колкость, а комплимент. А затем еще какое-то время смотрел на него с блуждающей полуулыбкой и не спешил уходить от смурного, нечесаного, остро пахнущего перегаром и неоднократным соитием Канэсады. - Что? - буркнул Изуминоками и потер неожиданно зачесавшийся нос. - Ты такой забавный, - миролюбиво сказал Хачиска. - Вообще-то предполагается, что я сейчас злой и страшный, - сердито пробормотал Изуминоками, хотя внутри что-то горячее ухнуло прочь из его грудной клетки и растеклось по животу. - Нет, - Хачиска покачал головой и легонько потрепал его по всклокоченной макушке. - Сейчас ты похож на кицунэ, которого с дерева сбросили. Забавный. О, дьявол. Изуминоками неосознанно дернул головой навстречу теплой ладони, тыкаясь в нее темечком, а от сказанного Хачиской в горле набух ком, перекрывая воздух. Незатейливого касания и доброго слова оказалось достаточно, чтобы сжирающее его напряжение начало отпускать его тело, и теперь каждая его мышца опадала и наливалась невесомым теплом. Изуминоками подался вперед и благодарно уткнулся лбом в живот Хачиски, млея от прикосновений его рук и такого целостного, успокаивающего присутствия. Загривок прострелило короткой волной жара, когда он вспомнил, что так и не извинился перед Хачиской за свое поведение. Хотя сейчас ему так не хотелось портить момент, а еще немного понежить свою многострадальную голову в ласковых руках. Он собрался с духом, набрал в легкие побольше воздуха и поднял на Хачиску глаза, стараясь выглядеть как можно более виноватым. Впрочем, для выражения сего чувства ему даже не потребовалось задействовать лицедейские навыки. - Хачиска, я вел себя, как последний кретин, - выпалил он на одном дыхании, боясь, что если где-то сделает паузу, то не сможет договорить. - Ты про что? Про ту ставку в ханафуде? - удивленно моргнул Хачиска. - Так я и не обижался... - Нет, я не про это. То есть, да. То есть, я хотел сказать, - Изуминоками шумно выдохнул и потер переносицу. - Я облажался. С самого начала я делал все мимо. Да, правильно, вот только еще бы сюда добавить - извини. Тебе, конечно, плевать, но все равно, извини. Откуда же мне было знать, что к тебе ничего не прилипает, Хачиска Котэцу. И ты просто не замечаешь того, что вокруг творится, когда ходишь здесь, водишь своим аристократическим носом и думаешь, что мир создан исключительно, чтобы восторгаться тобой. Именно так должно было это прозвучать. Только кто-то оказался распоследним трусом и проглотил свой язык, закусив зубами. Изуминоками так и не смог выдавить из себя больше ни слова, но Хачиска, который наклонился к нему близко-близко, крепко фиксируя его лицо в ладонях и заставляя смотреть ему прямо в глаза, прочитал его мысль дословно, включая знаки препинания. - Вот оно что. Ты раскаиваешься, - полуутвердительно произнес Хачиска, вкрадчиво прищуриваясь. Близость двух сверкающих аквамаринов и окутывающий его густой цветочный запах тела Хачиски мигом одурманили его едва оправившуюся от похмелья голову, а от прикосновения к своему лицу он и вовсе начал отчаливать в своей персональный рай, где не существовало стыда, вины и прочих рудиментарных человеческих эмоций. - Не дождешься, - твердо ответил он, нанизываясь до основания на пронзительный лазурный взгляд с решимостью мотылька, не желающего для себя иной судьбы. - Ну и славно, - ослепительно улыбнулся ему Хачиска, мягко отстраняясь и выпрямляя спину. Такого чувства потери, когда изящные ладони соскользнули с его лица, Изуминоками давно не испытывал. Котэцу же взмахнул пушистыми ресницами, при этом его взгляд заметно смягчился, и не спеша направился в сторону западного крыла Цитадели, бросив на ходу: - Хорошего тебе дня, Изуминоками Канэсада. - И тебе не хворать, Хачиска Котэцу, - хмыкнул Канэсада, провожая статную фигурку взглядом, в котором потихоньку разгорался привычный огонек восхищения прекрасным. - Кстати, я не врал насчет того, что ты цветешь и пахнешь. - Я знаю, - Хачиска мотнул хвостом и обернувшись через плечо одарил его еще одной очаровательной улыбкой. Почему-то после этого ему самому зверски захотелось улыбнуться. Хорошая мысль, правильная, подумал Изуминоками. И пока улыбка растягивала затекшие от пасмурного выражения мышцы его лица, он подумал, что все больше понимает Нагасонэ, который с занудным постоянством отрицал, что сходит по Хачиске с ума. Отрицать у него получалось плохо, но проводил он этот ритуал изо дня в день столько раз, сколько было необходимо. Что ж, ритуалы ведь для того и созданы, чтобы держать разум на плаву. Изуминоками потянулся с громким хрустом в плечах, покрутил головой, разминая шею, а затем хлопнул себя ладонями по коленям и решительно крякнул. Ну все, хорош страдать ерундой. Тем более, что теперь утро уже можно было назвать добрым. Пора приводить себя в порядок. Как минимум, его волосы сами себя не расчешут, а тренировка сама себя не проведет.

***

Дуэль помогла Изуминоками и Нагасонэ выпустить пар и трезво взглянуть на их слегка пошатнувшуюся дружбу. Приняв обоюдно мудрое решение не уподобляться низменным человеческим проявлениям и не рушить то, что строилось веками, только из-за поступков, совершенных на горячую голову, они интеллигентно раздавили пару рюмок сакэ за примирение и облегченно выдохнули. Однако, облегчение было преждевременным и не к месту, ибо о дуэли прознал Хачиска. Как так получилось? Они же всеми силами постарались инцидент замять и провели разъяснительные беседы среди тех, кто мог это безобразие наблюдать, предупредив, что Хачиске ни в коем случае нельзя об этом рассказывать. Но Хачиска все же неведомым образом узнал. И очень муторно и едко распекал их обоих за такую возмутительную, по его мнению, выходку. Исподлобья поглядывая на Нагасонэ, Изуминоками вполуха слушал, как бранится на них Хачиска, и думал, как же так вышло, что два грозных Меча Шинсенгуми сидят тут, покаянно опустив головы, пока на них обрушивается гневный лиловый шторм, а ленивая грациозная кошка превратилась в злобного кусачего тигра. Котэцу, что с него взять, как бы отвечали ему раздувающиеся ноздри Нагасонэ, который даже не пытался вставить в полную колкостей тираду ни звука. Честно говоря, Изуминоками не до конца понимал, почему Хачиска так взъерепенился. У людей за пределами Цитадели такое выяснение отношений между поклонниками вообще-то было распространено и даже приветствовалось. Правда, дрались в основном мужчины за прекрасных дам, а те в свою очередь считали дуэли по свою душу чуть ли не комплиментом. Котэцу же за каким-то чертом расценил это как оскорбление, что и расписывал им в довольно крепких выражениях. Что они повели себя, как два неотесанных мужлана, позорище какое, а еще смеют называть себя данши! И какого дьявола они звенели клинками, как ополоумевшие, горланя через слово его имя, так что слышала вся Цитадель, и теперь все, от мала до велика, в курсе, кто его имеет и каким образом?! И он не какая-то там девица, за которую нужно только пободаться, чтобы отобрать у другого, он не игрушка и не трофей! И он, время их задери, Котэцу, он данши, и у него есть своя голова на плечах, и он сам разберется, кому давать, а кому нет! И что если проблема только в этом, то пусть выкусят оба и даже не смеют к нему подходить, ибо он не то, что давать, он и разговаривать с ними более не намерен!... Возражений не нашлось. Какими бы благородными - если не сказать, сомнительно благородными - намерениями они не руководствовались, Хачиска был прав в каждом слове. Они откровенно зарвались. И тем самым опошлили на корню саму суть бесконечной игры в ухаживание и соблазнение, существовавшей исключительно в полусвете Цитадели. Именно отсутствие огласки, флер таинственности и дрожь в поджилках от ощущения запретности, делали эту игру такой интригующей и позволяющей им окунаться в захватывающий мир истинно человеческих страстей. На ушко посплетничать кто с кем и когда, краем глаза повылавливать осторожные знаки внимания и горячие переглядки, чтобы будучи ужаленным завистью пойти и самому стать предметом обсуждений вполголоса. Это тонизировало, разжигало эмоции и позволяло управлять своим либидо в формате несерьезной игры, в которой никто никому ничего не был должен, кроме мимолетных чувственных радостей. Своим некрасивым поступком в виде показательного поединка имени Котэцу они, обладатели хорошо развитой мускулатуры и плохо развитых дедуктивных способностей, по сути глубоко оскорбили в Хачиске самостоятельную личность данши, способную принимать взвешенные решения относительно не только своей жизни в целом, но касаемо того, когда и кого впускать в свое тело. С одной стороны, для Изуминоками, а точнее, для его дружбы с Нагасонэ, этот эпизод разрешился в положительном ключе. А то уж больно давно они не громыхали бутылками с сакэ, восседая на крышах и распевая песни до рассвета, подобно двум охрипшим петухам. Они снова воевали и тренировались, как раньше, находили все больше общих тем для разговоров, и вообще вели себя, как люди, прошедшие новый формат огня, воды и медных труб. Но меж тем он отчаянно грустил и подвергал новым пыткам свое эго, которое каждый день уже билось в агонии от ударов совести, словно хлещущей его тяжеленными плетьми с металлическими набалдашниками. Совесть кричала - а я ведь говорила, я же предупреждала! А то он не слышал. А то он не понимал, что делает. А то он не знал, что с Хачиской скорее всего будет сложно и вообще вряд ли что выйдет. Оно и не вышло. Теперь самое время забыть и дальше радоваться жизни, но тоска не уходила, а осознание, что он так грубо обидел Хачиску, особенно после всего, что наделал, давило на него всей тяжестью ржавого, как забытый на морском дне якорь, чувства вины. Хачиска такого не заслужил. Судя по пасмурному выражению лица Нагасонэ, его обуревали похожие переживания. Тигр бродил насквозь понурым, мрачнел день ото дня и зарастал щетиной. По утрам можно было наблюдать увесистые мешки под помутневшими глазами и жесткий перегар, поскольку Хачиска с ним не то чтобы не разговаривал, он и вовсе решил на время переселиться, чтобы исключить малейшую возможность пересечься со своим однофамильцем. А это означало лишь одно - Хачиска разозлился всерьез и надолго, а вовсе не набивает себе цену, чтобы за ним побегали да поумоляли простить. Истинный Котэцу переживал для себя новый, особо ядовитый вид обиды, а потому к расстановке границ подошел обстоятельно. Ни Нагасонэ, ни Изуминоками он даже видеть не желал, а при встрече старался игнорировать, на попытки заговорить с ним реагировал исключительно фырканьем с последующим разворотом и вообще всячески показывал, как ему непросто находиться в одном с ними помещении. Деваться-то ему особо было некуда, Цитадель хоть и поражала размахом, но бесконечной все же не была, и данши пересекались друг другом сотни раз за день. Мастерски сводя эти пересечения к минимуму, Хачиска избегал их обоих также тщательно, как и следил за своим внешним обликом. Изуминоками попутно начал отмечать, что солнце светит не так ярко, цветение сакуры уже не вызывает в душе прежних романтических порывов, и как-то вся окружающая обстановка словно померкла, отказываясь радовать его чувство прекрасного. Выяснилось еще и довольно неприятное обстоятельство - новое место обитания Хачиска делил не абы с кем, а самим Акаши. Именно оно заставляло Нагасонэ проваливаться в свою хандру ускоренными темпами и плохо соображать. Изуминоками не отставал. В его памяти отложились и обтекаемые намеки, и таинственный блеск с глазах Акаши, когда он уверял Изуминоками, что только терпеливое ожидание приведет жаждущего ласки Хачиску к тому, кто способен щедро делиться ею. Акаши Куниюки был самым настоящим цитадельным серым кардиналом, темной лошадкой, неизвестной величиной, за показушной ленцой которого сильный и техничный боец не спал никогда. Он обожал смотреть и не любил двигаться, разве что в случаях, когда его любознательность не пересиливала. За словом он в карман не лез, хоть и предпочитал хитро помалкивать. Он любил все и всех подряд трогать, заявляя, что только так познает мир. Прикасался он легко и бережно, и поэтому никто не мог ему возразить. Даже Изуминоками был вынужден признать, что когда волей случая руки Акаши оказались по локоть в его волосах, это было, черт возьми, приятно. И поэтому Изуминоками загрустил вслед за Нагасонэ - Акаши мог легко и всерьез обаять Хачиску. Он сам признавался, что однажды накурил Хачиску, чтобы поизучать его руками. И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что именно выражали зеленющие глаза Акаши, когда он рассказывал об этом. И вот теперь с этим человеком Хачиска будет жить под одной крышей? Кроме как с безысходностью Изуминоками эту новость ни с чем и не сравнивал. Каждый день он тайком высматривал признаки чего-то особенного, что могло происходить между Акаши и Хачиской, но не находил. Акаши по отношению к нему был предупредителен и галантен - но он был таковым и со всеми остальными. Хачиска никоим образом не производил впечатление человека, утомленного определенного рода деятельностью, в повседневных делах был собран, сосредоточен и серьезен. Да, Изуминоками пару раз видел, как Акаши гладил Хачиску по волосам и подбородку, а тот улыбался в ответ. Но поглаживания Акаши не выглядели фривольно, а улыбка Хачиски была скорее учтивой, нежели игривой. Ему очень хотелось верить глазам, но он уже погряз по уши в исходящей от Нагасонэ хандре, страдал и накручивал себя, придумывая на месте несуществующие подробности и ввергающие его в пучину ревности сцены. Внимательность и проницательность Акаши недооценивать не стоило. Учитывая, что Изуминоками и Нагасонэ свое дурное настроение не особо скрывали, а смена места жительства Хачиски Котэцу семафорила только о крайней степени напряженности его отношений с названным братом. Небось уже во всех деталях пожаловался сердобольному тачи. Но Акаши на дух не переносил, как он выражался, негативных эгрегоров. И понаблюдав какое-то время за не находящими себе места провинившимися данши, засучил рукава и, выбрав для опытов самого вменяемого, то есть, Изуминоками, решил немного выправить ему мозги. В тот день Изуминоками славно потрудился в поле. Размахивая мотыгой и разнося в пыль сорняки, он пыхтел на жаре, как кит, и целиком сосредоточился на том, чтобы нагрузить работой свои мышцы. Физическую работу он уважал, особенно в те дни, когда требовалось разгрузить голову. В полдень он решил сделать перерыв и метнулся в Цитадель перекусить и перевести дух, и развалился на энгаве под пение птиц и принялся жевать онигири. Двигающийся тише ветра Акаши возник из ниоткуда и устроился рядом, раскатав свой вездесущий коврик, и удобно разлегся на нем, подперев голову рукой. - Не против? - чисто для проформы спросил тачи, стрельнув на него глазами цвета молодой листвы. - На здоровье, - пожал плечами Изуминоками, стараясь не выдать недовольства. Ему не хотелось, чтобы его тревожили во время обеда. - Чем занимаешься, Канэ-сан? - после непродолжительного молчания поинтересовался Акаши. - На деревья смотрю, - хмыкнул Изуминоками. Чем еще он мог заниматься с набитым ртом? - Все суетишься. Что ж ты шебутной-то такой? - Ты никогда не задаешь вопросы, на которые заранее ответы не знаешь, так ведь, Акаши? - О, да неплохо тебя скрутило, дорогой друг, - протянул Акаши и зевнул. - Злой ты на меня. - Злой, - Канэсада хмуро кивнул и на секунду задумался. - И завидую. Ты ж теперь с Хачиской живешь. - Да брось, Канэ-сан. Не от хорошей жизни он ко мне сбежал. Напортачил ты, а на меня сердишься, - Акаши укоризненно ткнул в него пальцем. - Нехорошо. - А чего сразу я? Нагасонэ тоже виноват, - засопел Изуминоками и затряс головой. Ну вот, его снова начало разбирать. - Ты погоди пока про Нагасонэ. Сам-то куда полез? Кто тебя за язык тянул? И в штанах себя покрепче держать никто не учил? - Не знаю, что на меня нашло. Я из-за него сам не свой был. - Вот. И ты туда же. Все о себе и талдычишь. И у тигра с головой не лучше. Поэтому Хачиска на вас и вызверился. - Слушай, может хорош уже загадками говорить? Изводишь же. - Да все же просто, никаких загадок, - Акаши лениво отогнал от себя любопытную пчелу и выразительно посмотрел на нахохлившегося рядом данши. - То, что вы с Нагасонэ устроили, вообще ни разу не про Хачиску. А про вас. Померялись мужскими достоинствами, понимаешь, посравнивали, у кого больше, силушку показали. Молодцы, покрасовались. А Хачиске что оставалось? Только позориться за вас. - Да я уже все понял... - Изуминоками яростно потер лицо, а затем и вовсе виновато уронил голову на руки. - Не понял ты ничего, - строго возразил ему Акаши, и уже одним этим заставляя слушать внимательно. Жесткие нотки в его голосе сквозили нечасто. - Уясни уже, Канэ-сан. Не будет он ни с тобой, ни с ним. А будет там, где ждут. Судьба у него такая. Мы все тянем за собой наши прошлые жизни так или иначе. У нас-то всех хозяева были, а у Хачиски - вроде как и нет, пусть и пригрели его в большом доме. Он - ничей. Бродячая кошка. Хочешь ее погладить и накормить, милости просим, она не откажется и даже на коленках полежит. Но если попробуешь дверь закрыть, в окно сбежит. Нагасонэ, в отличие от тебя, это усек. Хоть и мучается, горемычный. - Акаши, что мне делать, а? - безнадежно простонал Изуминоками. Где-то внутри затрепыхалась слабая надежда на то, что у того может быть ответ, который разом все разрешит. - А ничего. Отстань уже от себя самого. И поучись моментом наслаждаться, - как-то легко и беззаботно ответил Акаши, словно это была общеизвестная истина, которую черноволосый данши по неразумению забыл. - А что до Хачиски... Ты, Канэ-сан, хороший человек. Такой, знаешь ли, теплый. Об тебя погреться хочется. Я вот, кстати, прям сейчас греюсь, а тебе хоть бы хны. И Хачиске тоже хочется. Невовремя ты вожжи рванул, он еще не созрел. Но коль уж ты им так загорелся, то подожди чуток и будет тебе счастье. Хоть и ненадолго. - Подожду. Я подожду, - с неожиданной для себя уверенностью произнес Изуминоками. Затем поднял голову и озвучил мысль, которая давно не давала ему покоя. - Черт, я даже не представляю, как ты можешь с ним жить и не пытаться... ну ты понимаешь. - А это, мой милый друг, как раз то, о чем я говорил раньше. Я просто наслаждаюсь моментом. Смотрю, как золотце переливается, и наслаждаюсь. Я ж в отличие от вас, неугомонных, так, тлеющий уголек, мне эти ваши "ну ты понимаешь" нигде не свербят. Учись не суетиться, сорвиголова из секты Шинсенгуми. - Мы не секта. - Ага, так я тебе и поверил. Под монотонный голос Акаши, похожий на жужжание пчелы, которая не торопилась улетать от него и ловко уклонялась от отгоняющей ее ладони, даже захотелось спать. Ленивая мудрость зеленоглазого тачи сегодня легла на душу мягко и складно, словно была там все это время. С его тоски медленно сползали крупными каплями темные краски, как и всегда, когда понимание находило ключ к его разуму.

***

Ни одно состояние не длится вечно. И одним особо угрюмым вечером он решил - пропади все пропадом, надо хотя бы попытаться. Вон, у Нагасонэ же получилось. Не совсем у него, конечно. Мироздание над ним все-таки сжалилось, и Хачиска как-то утром решил, что злиться на Нагасонэ ему больше не интересно, и без предупреждения переехал обратно в свое законное жилище. Нужно было видеть полные ликования глаза Нагасонэ, которого с утра пораньше знатно отчихвостили за беспорядок в комнате и грозились вытряхнуть из семейного гнезда вместе с неубранным мусором. Презрительно проехавшись по плохо замаскированным следам недавнего присутствия очередного залетного данши, отдраив с несвойственной тщательностью комнату, выкинув пустые бутылки из-под сакэ и основательно все проветрив, Хачиска объявил, что не прочь бы вернуть их совместное проживание на круги своя, но при условии, что Нагасонэ сумел вынести из случившегося правильные выводы. Что ж, Нагасонэ дураком, как известно, не был. И выводы сделал верные. Очень уж он хотел удержать рядом с собой истинного Котэцу, без которого, как выяснилось, жизнь теряла смысл и превращалась в существование. Изуминоками же удерживать было некого и нечем. Но после того, как Хачиска простил Нагасонэ, в глубине души затеплилась надежда, что и над ним он тоже в скором времени смилостивится. Он бы на многое пошел, лишь бы снова иметь возможность видеться с ним и разговаривать на равных, хоть и понимал, что не сможет заткнуть свою похотливую сущность и не готов вот так, за здорово живешь, смиренно принять, что больше не сможет прикоснуться к Хачиске. Отказаться от такого - преступление куда более серьезное, чем все те, что совершил в последнее время. Наспех перехватив волосы и убедившись, что он хорошо пахнет - а не лошадью, как обычно после того, как сушил свою смоляную копну - он выдвинулся к сторону комнаты Котэцу. Вечер был подходящим - младший на задании, старший на дежурстве. Совсем близко сверкало и зарядил мелкий противный дождь, что было эдаким прозрачным намеком небес на начинающуюся грозу. Пока он добежал по энгаве до нужного крыла Цитадели, низкие тучи успели разверзнуться и начать поливать окрестности неслабым дождем, молнии сверкали как заведенные, сопровождая каждый заряд раскатами грома. Похоже, гроза зависла прямо над долиной, значит заливать будет долго. Он помнил, что Хачиска не любил грозу. Узнал он об этой особенности пока они были на задании. В холмистой местности, где они жили, грозы приходили лютыми сериями, а тучи по нескольку дней не могли отлепиться от горной гряды. Сам Изуминоками об этом знал, но забыл предупредить Хачиску. И был озадачен, когда наблюдал неподдельный испуг Котэцу, дергающегося от звуков грома и шарахающегося от молний. У него хватило ума ничего не спрашивать и вообще никак увиденное не комментировать. Зато он догадался сгрести Хачиску в охапку вместе с одеялом, обнять покрепче и не отпускать, пока гроза не закончилась. Собственно, это была первая и единственная ночь, которую они провели в одной постели. И которая, к слову, ничем примечательным для них так и не закончилась. Кроме, наверное, того, что они неплохо выспались и сухо резюмировали, что как раз-таки для поспать они друг другу подошли идеально. Вспоминая об этом случае, он толкнул сёдзи и беспардонно ввалился в комнату, и уже собирался открыть рот, чтобы начать говорить то, что придумал заранее, но увидел вышедшего к нему навстречу Хачиску и завис, стоя посреди комнаты с приросшими к татами ногами. Хачиска был испуган и бледен, совсем как тогда, кутался в юкату, обхватив себя обеими руками, и поглядывал на него как-то жалобно. Он по-прежнему плохо переносил грозу. Как же Нагасонэ его оставил одного, пронеслось в голове Изуминоками прежде, чем он решительно шагнул к Хачиске и обнял его, безмолвно прижав к себе. Сразу почувствовал и мелкую дрожь, и поверхностное дыхание, и даже исходящую от него стыдливую неуверенность и осознание собственной нелепости. Изуминоками вовсе не считал его нелепым. Он был уверен, что каждый носит в себе свой маленький персональный ад, сплетенный из страхов столь глубоких, лежащих на уровне инстинкта, с которыми невозможно справиться на уровне сознания. У него тоже такой есть. Когда-нибудь они поговорят об этом, и может Хачиске станет от этого немного легче. Но он понимал, что сейчас говорить не то, чтобы бесполезно, говорить вовсе было нельзя. Проживающего свой страх данши можно было только держать посильнее, чтобы он почувствовал, что он не один, чтобы согрелся теплом другого. Хорошо, что у Изуминоками снова хватило ума промолчать. Такие вещи не обязательно произносить вслух, особенно если не хочешь отпугнуть того, кто не может совладать с превратностями своих маленьких, бесконтрольных страхов. Поэтому он просто прижал его к себе, крепко-крепко, поглаживая по плечам и спине и касаясь губами прохладного лба. Как же ему льстило, что Хачиска доверил ему себя со своей маленькой слабостью, которой он несомненно стыдился. И как невероятно нравилось обнимать Котэцу вот такого - беспомощного, притихшего и ищущего тепла. Нравилось гладить его по волосам и своими мощными объятиями показывать ему, насколько он готов утешить и защитить. Он не мог иначе. Невозможно было не внять этой молчаливой просьбе. И невозможно было отказать себе в праве побыть большим и сильным рядом с этим созданием. Вслед за очередной вспышкой молнии в его разуме с шипением пронеслось злорадство. Он ехидно подумал, что Нагасонэ сам дурак, ибо нечего оставлять Хачиску в таком состоянии, зная, как он реагирует на грозу. А дежурство можно было перенести. Но вышло все, как обычно. Нагасонэ, уже благополучно позабыв, что совсем недавно ходил почерневшим из-за невозможности быть рядом с Хачиской, уже успел расслабиться и вновь захотел за что-то его проучить. Тот демонстративно отказался усваивать новый урок на ниве семейных разборок, в результате чего они вновь разбежались по разным углам, а Нагасонэ и вовсе ушел на дежурство вне очереди, чуть заприметив приближающуюся грозу. И что оставалось делать Хачиске? Что и говорить, Изуминоками был рад, что именно он оказался рядом. И столько времени ждал, даже особо ни на что не надеясь, а банально скучая по присутствию Хачиски, его многозначительному молчанию и переливающимся аквамариновым глазам. Ему не хватало их долгих разговоров и прогулок по морскому берегу, которые Хачиска украшал самим собой, добавлял каждой мелочи красок. Он тосковал по легкому флирту и звонкому смеху, от которых в животе приятно подбиралось, а улыбка с лица не сходила еще очень долго. Когда Хачиска перестал с ним разговаривать, наказывая их с Нагасонэ за дуэль, Изуминоками и вовсе ходил мрачнее тучи - потому, что действительно был виноват, и потому, что никогда в своей жизни он не вытворял столько недостойных вещей, стараясь завоевать внимание человека, который в кои веки понравился ему по-настоящему. Он отчаянно ждал, уже и не решаясь на первые шаги, потому что и так уже много чего натворил. Но даже когда решился, не мог и мечтать, что Хачиска, недоверчивая бродячая кошка, почувствует, что Изуминоками не подведет его. Пробираясь к этой комнате этой ночью, он и так собирался упасть на колени и проорать это со всей искренностью, на которую был способен. Но гроза внесла свои коррективы. И сейчас он боялся шевельнуться, не решался даже рта раскрыть. ...Как бы он хотел, чтобы этот ливень не заканчивался и поливал Цитадель целую вечность... Но к его сожалению, довольно скоро гроза начала покидать долину, в низине которой раскинулась Цитадель, оставляя после себя мягкие раскаты грома и легкий, как алмазная пыль, дождь. Но вопреки ожиданиям Изуминоками, который был уверен, что Хачиска отстранится и попросит его уйти, бормоча неразборчивые извинения, они так и стояли посреди комнаты, уютно обнявшись, как старые знакомые, которых судьба по недосмотру снова свела вместе. Голова Хачиски все также покоилась на его плече, а шею щекотало его уже спокойное и ровное дыхание. Хачиска больше не дрожал, как осиновый лист на ветру, и не вздрагивал от раскатов грома, и Изуминоками чувствовал всем телом, как его отпускает напряжение. Его не покидала мысль, что с одной стороны забавно, что грозный мечник Котэцу прячется у него на груди от грозы, подобно ребенку, но с другой - это было так похоже на чуткого и ранимого Хачиску с его натянутыми, как струны, нервами, что в голову не приходило смеяться над этим. Да и чего тут смешного, как он сам начинал реагировать на близость Хачиски естественным для себя образом. И что еще менее смешно, Хачиска это прекрасно чувствовал и тем не менее, даже не думал уходить. Объятие переставало быть следствием молчаливой просьбы о поддержке, становилось жарким и душным по мере того, как между ними просыпался голод. Этот голод пока сонно потягивал щупальца, цепляясь ими за них обоих, он нервировал и раздражал кожу, заставляя подбираться от малейшего шороха. Изуминоками запустил руку под водопад лиловых волос и огладил шею, легко массируя и перебирая пальцами по позвонкам на загривке. Хачиске это нравилось, как и любой кошке. Как помнил и то, как он отзывался на поглаживания и к чему это приводило. Он зарылся лицом нежный изгиб между тонкой шеей и плечом и втянул носом аромат волос. Голод расправил жабры и наполнялся вожделением и старыми, как мир, желаниями, которые уже не хотелось ни глушить, ни усмирять. Чувствуя, как кончики пальцев Хачиски скользнули под ворот юкаты, Изуминоками вздрогнул, будто тот коснулся его куда более сокровенного места, чем обычно малочувствительный участок груди под ключицей. Хачиска потерся щекой об его скулу, и поднял на него обманчиво кроткий взгляд. Его лицо было так близко, что можно было ощутить дуновение воздуха от трепета его ресниц, как и обволакивающее тепло его тела. Хачиска коснулся губами уголка его рта, замер, словно обдумывая что-то, затем также легонько поцеловал другой уголок. Бросил на него еще один взгляд, словно стрелой прошивший его насквозь. И медленно лизнул его нижнюю губу. - Ты хоть сам понимаешь, что сейчас делаешь? - еле нашел свой голос Изуминоками. Его трясло как подростка. Ответом ему были нырнувшие под ворот его юкаты маленькие ладони и порхнувшие по соскам кончики пальцев Хачиски. - Я хочу тебя, - прошептал Хачиска, глядя ему в глаза таким открытым и пронзительным взглядом, что земля начала уходить из-под ног. - Это тебе достаточно? - Да ты же меня с ума сводишь, какое там достаточно, - хрипло пробормотал Изуминоками, ругая себя за то, что не смог придумать ничего лучше, чем это избитое романтическое клише. Хотя сейчас его разом поплывший разум вряд ли мог чем-то удивить хрупкого скептика с лиловыми волосами. - Хачиска, ты... В ответ Хачиска снова коснулся его губ своими, обрывая на полуслове. И отстранился, замерев на расстоянии вытянутой руки, словно говоря ему - выбирай, отвечать или испугаться. Хочешь - останусь. Не хочешь - уйду. Чертова кошка. Она только сама приходит к тому, кто ее приласкает. Он протянул руки, цепляясь пальцами за края оби, и распустил его так, будто он держался на честном слове. Полы юкаты разошлись, приоткрывая ему очертания восхитительного тела, за которым он подглядывал, пока не начинали слезиться глаза. Голод подступил в груди, распирая ее в разные стороны, кровь бросилась к лицу, а руки предательски задрожали. Он все не мог оторвать взгляда от ключиц, приподнимающихся в такт тяжелому прерывистому дыханию, от плоского живота, загадочным образом похожего на женский и вызывающего желание припасть к нему и зарыться в него лицом. Запах обнаженной кожи дурманил. Близость Хачиски, его пленительная, притягательная нагота заставляла сердце колотиться в горле, скрадывая дыхание. В паху распирало от жаркой тяжести, отзываясь по всему телу - от застигнутого им врасплох Хачиски, который не мог ни скрыть свое возбуждение, ни освободиться от него. Хачиска повел плечами - и тонкая шелковистая ткань поползла вниз, сначала нехотя, цепляясь за лопатки. Она все скользила и скользила, повторяя изгибы тела Хачиски, а Изуминоками терял последние крупицы терпения. И, голодно зарычав, рванул вперед, приникая к губам и раскрывая их языком. Пораженный его порывом, Хачиска растерянно застонал, подставляясь под поцелуй и пытаясь подстроиться под него. Не поспевал за настойчивыми движениями языка, споро пробравшегося его рот и устанавливая там свои порядки. Никак не мог уследить за вездесущими руками, которые ощупывали его грудь и живот, ныряли между бедер и вдавливали пальцы в ягодицы. Исступление вытесняло попытки быть нежным и внимательным, но остановиться Изуминоками уже не мог. Его руки были уже везде, гладили, сжимали, заставляли горячее тело отзываться на его настойчивость. Он то отрывался от губ Хачиски, целуя нежную шею, прикусывая ключицы и порхая языком по соскам, то снова впивался глубоким нетерпеливым поцелуем, ловя каждый сорванный вздох. Хачиска откликался всем собой, прямо и открыто, лишь в первые мгновения сдерживая себя, но поверив языку тела Изуминоками и его горящим глазам, потянулся к нему в ответном желании и распалялся вместе с ним. Одежда полетела на пол, и теперь его собственное тело ничто не сковывало и не скрывало. Можно было, наконец, прижаться так тесно, чтобы слиться кожей, прорасти в другого человека, срастись единым жаром. Можно было опуститься на колени и ласкать Хачиску, долго, с удовольствием, вспоминая, как именно ему нравилось. И как он сладко задыхается и прочесывает длинными пальцами его волосы, то захватывая их в кулак и пытаясь оторвать от себя, то снова прижимая его голову к паху, нетерпеливо намекая, что желает большего. И какой он пряный и терпкий на вкус, особенно в момент своего финала, когда непроизвольно вскидывает бедра, загоняя свою плоть еще глубже, и изливается, забывая дышать и исступленно дрожа всем телом. Ему же оставалось только подхватить еле державшегося на ногах Хачиску и приступить в тому восхитительному процессу, которого он лишил их обоих по своей глупости. В этот раз он не оплошал. В этот раз у него все получилось. Не было хмельного тумана в голове, застилающего глаза и подавляющего обостренную вожделением чувствительность. Его кровь кипела, текла бурным потоком по венам, делая его твердым и мощным, обильно сочащимся влагой от предвкушения, и не было на его пути уже ничего, что могло его остановить. Был только он, пышущий похотью и намерением овладеть невыносимо желанным Хачиской, открытым только для него. И был Хачиска, который не дыша принимал в себя его плоть, пока Изуминоками не погрузился до самого основания, заполняя его собой до самой последней клетки. Он сделал все от себя зависящее, чтобы не дать Хачиске испытать и намека боль, в этом он был искусен не меньше, чем искусстве владения мечом - и низкий, протяжный стон, срывающийся с губ извивающегося под ним Хачиски был ему первой наградой. Сделать так, чтобы Котэцу не сдержал свой голос - ему было за что себя похвалить. Как обманчиво было смятение Хачиски, выжидательно отстранившегося от него до момента, разделившего их страсть на до и после, и заставившего Изуминоками снова возвращаться обрывками мыслей к той ночи, когда впервые овладел им. Пусть только языком и пальцами, но его подкованности в подобных ласках хватило на то, чтобы заставить Хачиску потерять контроль над своим телом и увидеть, насколько он ненасытен. И сейчас он отдавался Изуминоками так, словно не его только что пронзили раскаленной плотью, не он захлебывался своим же дыханием, развязно подмахивая бедрами. Всем своим телом, сбивчивым шепотом, лихорадочно сверкающими глазами он просил, нет, требовал большего. Еще глубже, еще сильнее. Не останавливаться. Кусал его губы, насытившись поцелуем, крепко обвивал его руками и ногами, не желая оставлять ни единого зазора. Изуминоками сходил с ума, становясь сгустком первобытных инстинктов, и чем больше требовал от него Хачиска, тем больше он отдавал. Время потеряло всякое значение для них, поглощенных друг другом и древним, как вселенная, ритмом, бесконечно и восхитительно однообразным, как море - сметающий все на своем пути разрушительный прилив и плавный, неохотный отлив, забирающий с собой остатки рационального и оставляющий от него лишь замысловатый след на песке. Этим следом и был Изуминоками, точнее, его чувственная сущность, неутомимо пронзающая гибкого и горячего Хачиску, не сводящего с него томного, еле фокусирующегося взгляда. И он цеплялся за этот взгляд, боясь даже моргнуть, чтобы не отпустить его ни на миг, ловил каждый срывающийся с губ стон и распалялся до безумия, взывая то ли в глубине сознания, то ли вслух - смотри на меня. Смотри, какой я. Почувствуй меня всего. Это все для тебя. Хачиска встречал его безумие, ничуть не страшась его - и изменчивой нежностью изящных рук, то невесомо касающихся кожи, то дразнящих острыми коготками, и мягкостью горячих губ, дарящих упоительные ласки, и всем своим телом, не знающим усталости и жаждущим получить столько наслаждения, сколько сможет выдержать. И даже если не сможет, он все равно не остановится, а Изуминоками последует за ним.

***

- Нет, ты точно меня с ума сведешь, - ошалело повторял Изуминоками, все еще не состоянии унять дрожь в руках, как сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь. Перед глазами все плыло, а по телу сновали огненные медузы. - Это всего лишь голод. И твои фантазии, - отозвался Хачиска, примостившийся на его плече. Изуминоками погладил его по спине, тщательно обдумывая то, что услышал, и подстраивая под эти короткие слова бесконечное количество значений. Попробовал проникнуть взглядом вглубь безмятежного выражения на бледном лице, заглянул в спокойные глаза. Он все еще не понимал. - Хачиска, зачем ты это сделал? - спросил он напрямик, полагая, что это кратчайший путь получить хоть какой-нибудь ответ. - Потому, что захотел. Я же сказал тебе, - также прямо ответил ему Хачиска, приподнимаясь на локтях и убирая за спину спутанные волосы. - Надо же было разобраться, наконец, что ты мне так упорно хотел доказать. - Вот как, - подозрительно прищурился Изуминоками. - И ты что же, всех своих поклонников так проверяешь? - Нет, только тебя, - усмехнулся Хачиска, впрочем, нисколько не обидевшись на вопрос. - Лжешь, - припечатал Изуминоками. Он начинал раздражаться на ровном месте, не успев одернуть себя. - Ну и что же ты выяснил, признавайся. - Что ты в этом деле такой же страстный, как и в жизни, - Хачиска выловил из-за уха Изуминоками его косичку и покрутил ее в пальцах, прежде чем начать щекотать ею нос Канэсады. - И можешь сам себя спалить дотла, если не получишь того, чего хочешь. По-богатырски чихнув пару раз, чем заставил Хачиску заливисто рассмеяться, он почесал нос, перехватил маячившую перед лицом руку и хотел было прикусить, но передумал и поцеловал центр ладони. Зарождающееся раздражение, похоже, вышло из его организма вместе с чихом. - Я не страстный, я дурной, - возразил он, не сразу сообразив, что ему сделали комплимент. - Это не так. Ты очень ярко горишь. И мне это в тебе нравится, - мягко отпарировал Хачиска и лукаво глянул на него из-под густых ресниц. - Ты со всеми такой? - Нет, только с тобой. - Лжешь. Это короткое, сказанное чуть ли не с нежностью слово, повисло в воздухе, не желая растворяться, а Хачиска неожиданно отвернулся от него и сел на футоне, поджав ноги, собираясь встать и уйти. Вот так просто, словно ничего и не было. Или Изуминоками показалось? Может, он чем его обидел? Его охватила непонятная паника, словно его собрались лишить чего-то очень важного. Он не намеревался это важное отдавать без боя. - Хачиска, подожди, - он метнулся к краю футона, чуть не запутавшись в собственных волосах, и приобнял Котэцу за тонкую талию. Затем, чуть запинаясь, добавил невпопад. - Не надо. Побудем еще так... пожалуйста. - Зачем? - с неподдельным удивлением посмотрел на него Хачиска поверх плеча, с которого осторожно убирал прилипшие к влажной коже пряди, чтобы собрать свою гриву в небрежную косу. - Ты же получил, что хотел. - Не получил, - упрямо буркнул Изуминоками и обхватил его рукой покрепче, подныривая под острым локтем. - Изуминоками, ты же несерьезно... - Почему сразу несерьезно-то? Я не хочу, чтобы ты думал, что мне от тебя только это и нужно было. - А разве нет? Изуминоками вздохнул. В голове путались мысли, не давая ему сложить слова в красивые убедительные предложения. А ведь он столько думал об этом, столько собирался сказать Хачиске, когда придет время. И внезапно осознал, что все бесполезно, ведь Хачиска ему не поверит. Сколько угодно Изуминоками мог говорить ему, что он само совершенство, он как снизошедшая с небес греза, чудесное сновидение, от которого не хочется просыпаться - не поверит. Ни одно высокопарное слово, ни одна изысканная поэма не пробьют его броню. Гордая кошка с полупрозрачными глазами только фыркнет и махнет лиловым хвостом, прежде чем уйти в темноту, не оглядываясь. - Нет, - он пристроился за спиной Хачиски и обнял его уже обеими руками, воодушевленно замирая, когда почувствовал, что тот не подбирается по привычке и не вырывается. - Мне - нет. Хотя, конечно, не без этого. Тебе ли не знать, как ты действуешь на неотесанных мужланов. - А, так это я во всем виноват? - фыркнул Хачиска, откидывая голову ему на плечо и устраиваясь поудобнее в кольце рук Канэсады. - Конечно, ты. Кто же еще? - серьезно кивнул Изуминоками. - Ты и твои красивые глаза. И надменный нос, которым так часто фыркаешь. И улыбка твоя хитрющая. Ты высокомерная, гордая, пленительная шельма, Хачиска Котэцу. И ты мне таким очень нравишься. Никогда не меняйся. Хачиска слушал его очень внимательно, не отрывая от него глаз, на тему красоты которых Изуминоками придумал уже под сотню хайку, а на губах играла расслабленная плутовская улыбка, которая очень красноречиво говорила, что ему нравится услышанное. И дело было вовсе не в искренности или правдивости сказанного - Хачиска был слишком проницательным, чтобы вестись на это. - Кажется, ты не зря говорил, что с ума сходишь, - задумчиво произнес Хачиска, окончательно расслабляясь, и наградил Изуминоками поцелуем в шею. По телу пробежали мурашки. - Нужно быть действительно сумасшедшим, чтобы признать, что тебе такое нравится. - Знаешь, быть немного тронутым - это всегда весело. А потерять от тебя голову и вовсе повод для гордости... Правильно утверждают, что говорить правду - легко и приятно. Легко. И приятно. Говорить вот такую правду, от которой в твоих объятиях смеется истинный Котэцу, требуя то заткнуться, зажимая рот ладонью, то подначивая продолжать, взлохмачивая и окончательно спутывая волосы на затылке. Знать, что он никуда не уйдет и впереди еще предрассветные часы, за которые столько всего можно успеть. Прижимать к себе и стараться каждой клеткой запомнить особенное ощущение именно его бархатной кожи, чтобы было потом что вспомнить наедине с собой. Век живи - век учись, Изуминоками Канэсада. Когда еще тебе доведется испытать подобное?

***

Изуминоками снова стал водить Хачиску к морю. Ему вдруг зверски захотелось пройти по излюбленной тропинке с притоптанной травой, сквозь заросли бамбука, извилистый путь через который знали только они двое, чтобы взглянуть на привычное местечко на берег моря новыми глазами. Он чувствовал, как изменился он сам, как изменился его взгляд на мир за то время, когда он не заходил сюда. Без Хачиски он идти не хотел, а подгадать момент, когда его можно было бы выдернуть из бытовой кутерьмы, и вовсе не представлялось возможным. Но вот он снова смог взять Хачиску за руку и повести за собой, наслаждаясь горьковатым лесным воздухом и насыщенными красками вечной зелени. Море осталось прежним. Он все смотрел и смотрел, пытаясь найти хоть малейшую деталь, что царапнет, но тщетно. Он смеялся, как ребенок, и спрашивал Хачиску, видит ли он? Понимает ли? Конечно же, он видел. Как же иначе. Он все всегда видел. Они ходили на этот берег, слушали шумную морскую тишину и молчали каждый о своем, как и раньше. Может, они все-таки не изменились? Может, Изуминоками действительно все приснилось? Он бился над этими вопросами, рисуя замысловатые узоры на песке, поглядывал из-за растрепавшихся на ветру волос на Хачиску, и никак не решался произнести их вслух. Когда он в следующий раз поднял глаза, увидел спину Хачиски, осторожно переступающего в своих дзори по песку по направлению к причудливо расположившимся в виде грота валунам. Конструкция и правда была чудной - исполинские камни лежали друг на друге так, что сформировали собой небольшую пещеру, вход которой смотрел прямиком на море. Она была однозначно не рукотворной. Но и как ее смогла сотворить природа - видимо, останется загадкой самой природы. Фигурка в светлом кимоно скрылась за гротом, и только тогда Изуминоками поднялся со своего места и отправился следом. Шаги давались ему с трудом - в полдень солнце жарило нещадно, не спасал даже свежий морской воздух. Зачем Хачиска туда пошел? Решил искупаться? Мог бы и сказать, они бы поплавали вместе... В этот момент его осенило. Он на секунду запрокинул голову, посылая небу улыбку и вдыхая в легкие побольше пьянящего морского воздуха, и ноги сами понесли его к гроту без намека тяжесть. Он даже земли под собой не ощущал. Преодолев раскаленное песочное расстояние, он задержался у грота ненадолго, стараясь побыстрее отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. И только тогда шагнул внутрь. Хачиска был там. Стоял прямо на песке - обнаженный, возбужденный, с распущенными по плечам волосами. Он смотрел на Изуминоками тем самым открытым говорящим взглядом, которым он пробивал нутро насквозь. Ноги не слушались, но Изуминоками упрямо шагнул вперед, и ему снова казалось, что он идет преступно медленно. Всего лишь несколько свинцово-тяжелых шагов по песку, в который он боялся провалиться - и, наконец, он у цели. Как во сне он целовал Хачиску, уже никуда не спеша и не скрадывая ни одного движения. Смаковал его вкус. Раскрывал его губы и сам раскрывался в ответ. Прикусывал игривый розовый язычок, скользящий внутри любознательным угрем, одного воспоминания о котором ему хватило бы, чтобы броситься удовлетворять себя любым доступным способом. Целоваться с Хачиской можно было бесконечно - невозможно по своей воле оторваться от его мягких чувственных губ и отпустить этот эротичный язык, исполняющий ритуальные танцы на захваченной им территории. Цветочно-мускусный запах забивался в нос, впитывался в кожу и волосы, он им пропитывался, как губка, дыша все глубже и глубже, чувствуя все нарастающую приятную тяжесть в паху от ласкающей его ладони, одновременно сильной и нежной. За эти тонкие пальцы, перебирающие его плоть, чутко касающиеся ее именно там, где ему нравилось, за каждое движение изящной ладони, тягуче сжимающей его у основания и огибая головку в волнообразном ритме - он уже был готов душу продать дьяволу. Он завелся и пришел в свою полную боевую готовность еще раньше, чем осознал это - от близости их тел, от влажных бесстыдных поцелуев и волшебных рук Хачиски, настойчиво и требовательно творящих с ним маленькие безумства. Низ живота наливался кровью, когда Хачиска льнул к нему, терся об него бедрами и, мурлыкая, постанывал под его губами, в своей диковатой манере напрашиваясь на прикосновения. Как можно было не прикоснуться? Как можно было не прижаться к нему всем телом? Как можно было не внять его жажде нежности и не растворить его в себе? Пожирая сияющими от восторга глазами его тело, Хачиска опустился перед ним на колени. Великое время, от одного этого вида можно было улететь прямиком на небеса. Влажный жар его рта накрыл плоть, и Изуминоками со стоном выдохнул имя Хачиски, обхватывая ладонями лилововолосую голову. Он повторял это имя раз за разом, растворяясь в ощущениях, в своем блаженстве паря над самим собой. Сжимающие ствол губы были воистину ненасытны, а язык не знал усталости, и все порхал и порхал, нежно задевая чувствительные точки. Полуденный зной вконец разморил. Шум моря убаюкивал. Песок под лопатками принимал каждый изгиб тела теплыми объятиями. Улыбающиеся глаза - то ли цвета неба, то ли цвета моря - в лиловой дымке. Он в раю? Или там все иначе? Хачиска грациозно оседлал его бедра, захватил их в плен и подчинил своему ритму - насаживался податливым нутром, прогибаясь в пояснице, чтобы с каждым разом Изуминоками входил в него все глубже, и щекоча его живот и пах шелком волос, тяжелым и вьющимся от влажного воздуха. Выгибаясь на прикосновения, Изуминоками подставлялся под изучающие его чуткие руки, которые восторженно обводили каждый его выступ, каждый шрам, каждую закаленную в бесчисленных боях мышцу. Тонкие пальцы касались его лица, а он ловил их губами, облизывал и покусывал, и они казались ему сладкими, как цветочная пыльца. Или как запах волос Хачиски, которые струились по его плечам, прилипали к рукам, цеплялись за соски и прижатую к животу жаждущую ласки плоть. Изуминоками провалился с головой в особый ритм, с которым Хачиска пронзал себя его крепким, как слоновая кость, естеством, зажимая его своими сокращающимися стенками и исходя поверхностными судорогами. Как он не приноравливался, он не мог подстроиться под этот ритм, хотел быстрее, хотел по-другому. А Хачиска словно играл с ним. Удерживал его и лукаво улыбался одними глазами, переполненными похотью, то двигаясь нарочито медленно, то ускоряясь, пока Изуминоками не потерял терпение, не в силах больше выносить эту пытку. Крепко держа Хачиску, он уже встречал бедрами каждое движение и насаживал его на себя ещё глубже, заставляя его хватать ртом воздух и сжимать его еще сильнее. Теперь был его черед. Теперь был его темп. И Хачиска отдался во власть удерживающих его рук Изуминоками и безоговорочно капитулировал под натиском вонзающегося в него ствола. Грудь горела от оставленных на ней острыми ноготками царапин. По телу бежали спазмы, вздувались вены на руках. Глаза щипало от стекающего со лба пота. А Изуминоками все смотрел на Хачиску, чья кожа сияла под испариной, мышцы живота подрагивали в такт движениям, а волосы облепили торс и лицо, как побеги диковинных растений. Смотрел, как он ласкает себя непослушной рукой, не поспевая за силой пронизывающих его толчков. Аристократические пальцы ритмично скользили вверх и вниз, и он не мог не накрыть их своими. Их сплетенные пальцы облепило влагой и волосами, которые врезались в набухшую нежную плоть, заставляя Хачиску мелко дрожать и пульсировать. Едва сумев сдержать бесстыдный стон наслаждения, Хачиска кончил, орошая собой живот Изуминоками, сдавил его огненным жгутом своего пожираемого пламенем оргазма тела и рухнул вниз, в капкан его объятий. Изуминоками больше не мог ждать. Не хотел. Он терял контроль над своим телом, не мог больше управлять им, и оно уже само гналось за накрывающим его блаженством, перегоняя заходящееся сердце и перегоревший разум. В этом был виноват Хачиска. Только он. И его колдовские кошачьи глаза, в которых Изуминоками утонул, забыв, кто он и что делает в этом мире. Хачиска подчинил себе его тело, украл его контроль. Он виноват... Его уже несло, он забывался и шептал всякую чушь о том, что Хачиска во всем виноват и чтобы он забирал его себе полностью, иначе все не имело смысла, захлебывался воздухом, стискивал в руках обессиленное тело и ускорялся, ускорялся, ускорялся, пока его тело не подошло к своему пределу. Схлынув с него ласковой волной, Хачиска в момент его пика прильнул к его уже готовому извергнуться члену и вобрал его до основания, выпивая его семя до последней капли. Кажется, Изуминоками вскрикнул. А может, ему показалось, и из легких не вырвалось ни звука, пока он пытался вдохнуть парализованным горлом. Все еще не соображая, что делает, он схватился обеими руками за лиловую гриву и потянул наверх, чтобы прижаться к губам Хачиски и толкнуться языком в теплый рот, наполненный терпкой жидкостью. Она стекала с уголков их губ, ползла по шее Хачиски и капала на грудь Изуминоками, пока они исступленно целовались, как обезумевшие от жажды путники, пока их лица обжигало полуденным солнцем. Когда они все же оторвались друг от друга, Хачиска вытянулся на нем и утомленно прикрыл глаза, а Изуминоками никак не мог извлечь из блаженного тумана свой разум, бессмыслицы слетали с языка, одновременно бесполезные и важные. Ему непременно хотелось рассказать Хачиске том, как же это прекрасно - быть пустым и наполняться. Наполняться ощущениями, играющими на коже солнечными бликами, слепящими глаза и так пряно пахнущими, и больше не держаться за пустоту и отпустить ее с благодарностью. Хачиска поймет. Хачиска лучше него знал, каково это.

***

С некоторых пор закаты стали приносить ему ощущение еле уловимой грусти. Будто что-то подходило к концу, уходило навсегда, слово закат что-то забирал у него, пообещав обязательно вскоре вернуть, но как ему верить? И море тоже становилось другим. Странно. Вроде бы это все то же море - восхитительно беспокойное, грозное и окрашенное в ярчайшую бесконечную синеву. Но все равно какое-то не то. Хотя, такое море он тоже любил - оно дарило ему больше надежды, чем предательский закат. И теперь Изуминоками, щурясь от заходящего солнца и ощущая на губах соленые капли, понял, что смотрит на него вовсе не с тоской и смутным ожиданием. Он шел по песку и смотрел, как его следы заполняются с приходом волны и исчезают на глазах. Все верно. Природа не терпит пустоты, она должна быть заполнена. Лишь окончательно перестав искать логику в действиях Хачиски и примерять на него невесть откуда взявшиеся в его голове шаблоны, Изуминоками смог, наконец, оценить тончайшую прелесть недосказанности и в полной мере распробовать плоды невесомого, воздушного очарования этого данши. В его новоприобретенном умении принимать Хачиску опустошенным разумом, без лишних вопросов и домыслов, и наполняться будоражащим его потаенные желания колдовством обнаружился особый шарм. Им же захлебывался его внутренний цензор, тщетно взывающий отринуть этот омут во имя морали и душевного спокойствия, а Изуминоками только смеялся над ним. Он существовал во времени слишком долго, чтобы держаться за слабое подобие гармонии, и очень четко осознавал чем рискует, щекоча себе нервы и играя в прятки со своим самолюбием в ожидании, когда ищущая нежности кошка снова соизволит выбрать его. Та легкость, с которой Хачиска решался на сближение, его непоколебимая уверенность, что его приласкают, и вызывающая оторопь манера ускользать снова и снова стала для Изуминоками неким символом внутренней свободы. Проживший постыдно пустую прошлую жизнь Хачиска вступил в новую, без зазрения совести наслаждался каждой ее стороной и никогда не оглядывался. Хачиска держал его за руку и по старой привычке находил камни и кочки, о которые спотыкался. Прятал растрепавшиеся пряди волос за покрасневшие уши и снова ругал себя за неуклюжесть. А затем поднимал на него свои лазурные глаза - то ли цвета моря, то ли цвета неба - взмахивал пушистыми ресницами и смущенно улыбался, словно извиняясь за себя вот такого, неловкого. У Изуминоками в грудной клетке разливалось тепло, то самое, что оставляет после себя долгое, терпкое послевкусие, совсем как хорошее вино. Ему очень нравилось, когда Хачиска смущался - особенно на фоне того чувственного безумства, что он творил буквально недавно. - Ты знаешь, настоящие аристократы не спотыкаются о кочки. - А что они делают? - Порхают над ними. Ты не тот, за кого себя выдаешь, Хачиска. - Если я не тот, за кого я себя выдаю, то кто же? - Наверное, худшее, что могло со мной случиться. - Я это запомню. - Сам подумай. С тобой я познаю совершенство. А дальше-то мне что делать? Подняв к небу глаза и пощурившись немного на уходящее солнце, Хачиска задумался на время, а потом повернулся к нему и, ослепительно улыбнувшись, вынес ему вердикт. - Ничего не делать. Или делать то, что хочется. Это же просто. Интересная мысль, подумал Изуминоками. Дельная. Разумная. Это же действительно просто. Нужно только попробовать. Изуминоками приосанился, встал в эффектную позу и, внимательно следя за смеющимися аквамариновыми глазами и скользящими сквозь убегающие на ветру лиловые прядки пальцами, продекламировал: ...На чердак прошмыгнув, исчезла бродячая кошка. Зимняя луна...*

***КОНЕЦ***

Хайку: * Дзёсо