Закон пустоты

***

По ходу наблюдений они вышли на крупного придворного деятеля той эпохи, приближенного непосредственно к императору, а следовательно с его помощью появилась реальная возможность проследить, насколько изменились настроения правящей верхушки и повлияли ли они на ход основных политических конфликтов. Им оказался никто иной, как Хачиска Мотиаки, самый что ни на есть кровный потомок одноименного клана, прославившегося в том числе и тем, что получил в единоличное пользование самую аутентичную катану кузнеца Котэцу. Весьма стойко восприняв поступившую информацию, Хачиска, однако, нисколько не воодушевился возможностью пересечься со своим бывшим владельцем - Мотиаки заработал себе репутацию человека нечистого на руку, и что более возмутительно, нес ее впереди себя красным флагом везде, где бы не появлялся. Разумеется, Котэцу, который буквально молился на безупречную родословную своего клана, был не в восторге от подобного диссонанса, вследствие чего даже отказывался считать Мотиаки хозяином и открыто его презирал. Но выбора у них не оставалось, поскольку этот видный самурай мог предоставить им ценные данные, которые помогли бы им отработать свою миссию до победного конца. Они очень долго ломали головы над тем, как к нему подступиться, не вызвав подозрений, чтобы выведать нужную информацию. Действовать надо было крайне осторожно, поскольку контакты с ключевыми фигурами были невероятно рискованными и могли привести к усугублению изменения. После долгих и мучительных раздумий Изуминоками был уже готов сдаться и пустить дело на самотек, но тут на помощь пришел Хачиска с сумасшедшей идеей, от которой у Канэсады волосы встали дыбом. Разумеется, он сразу же высказался против, но так как на резонное предложение Хачиски придумать что-то более действенное ответить не сумел, в конечном итоге сквозь зубы согласился. Суть идеи состояла в том, что Хачиска, как обладатель умения гипертрофировать особенности своей внешности и свои повадки до такой степени, что мог с легкостью сойти за женщину, вызвался претворить это умение в жизнь и таким образом охмурить Мотиаки. Наверное, в иной раз Изуминоками бы только посмеялся над подобным предложением, покрутил пальцем у виска и предложил не придуриваться. Но увидев воочию, что подразумевал Хачиска, надолго застыл на месте соляным столбом, широко раскрыв глаза и уронив ставшую неподъемной челюсть куда-то под облаченные в белоснежные таби изящные ступни Хачиски. Объективно он понимал, что по сути ничего особо не изменилось. Вполне привычный глазу Хачиска для начала распустил косу, в которую с начала задания он заплетал свою лиловую гриву, чтобы она не путалась и не мешалась глазами. Затем основательно уложил в замысловатой прическе волосы, приправив ее золотыми шпильками. Теперь на затылке возвышался мудреный пучок, длинный хвост покоился на плече лиловой волной, отдельные прядки с ювелирно выверенной небрежностью обрамляли его лицо и подчеркивали рисунок скул, а сама форма прически каким-то магическим образом смещала акцент внимания на умело подведенные глаза, делая их визуально ярче и наглее. Магическим образом он теперь стал действительно похож на хорошенькую женщину, уже миновавшую свежую юность и ступившую за рубеж харизматичной зрелости. Затем он облачился в кимоно, тоже вполне себе обычное, приятной, ненавязчивой расцветки в темных осенних тонах - как раз в его вкусе. Изуминоками таких перевидал с десяток, в разные эпохи и в разных концах страны, на юных кокотках и эффектных красавицах. К слову, отнюдь не легкодоступных - из-за баснословной стоимости вышеупомянутых красавиц. Учитывая особенности фигуры Хачиски, кимоно село на нем ровно так, чтобы границы этих особенностей размылись напрочь, благополучно припрятав под недешевой тканью все то, что выдавало в нем мужское начало. От Хачиски Котэцу, воинственного данши и искусного мечника, и одного из самых сильных и уважаемых воинов Цитадели осталась лишь наилегчайшая тень. Сюда же, к тени, можно было отнести разве что горделивую осанку и непокорный взгляд, который убивал любой намек на скромность. И еще, признаться, ощущение дороговизны, как бы двусмысленно это не прозвучало. Впрочем, работая над своим перевоплощением, Хачиска как раз-таки и не предполагал создание облика благородной дамы. Его целью, скорее, был образ женщины, которая знает себе цену и при определенных обстоятельствах готова ее озвучить. От увиденного Изуминоками долго приходил в себя и только спустя некоторое время понял, что Хачиска смиренно ждал от него реакции. Кое-как собравшись с мыслями он выдавил нечто вроде "сойдет", хотя на самом деле считал, что тот выглядит вызывающе, и его вид порождает глубоко неприличные мысли. Хорошенько взвесив за и против, он также поделился мыслью с Хачиской, старательно выбирая выражения. Как ни странно, Котэцу его ответ более чем удовлетворил. Первая вылазка Хачиски в новом образе оказалась на редкость удачной. Он без труда выяснил, где предпочитал проводить свободное время Мотиаки, втерся в доверие к обслуживающим его проституткам и в один из вечеров занял место одной из гейш, обычно присутствующих на "разогреве" важного гостя и его свиты. Охмурить самурая и его охрану Хачиске также удалось, что называется, не приходя в сознание. Первым делом он усыпил их бдительность пространными рассуждениями об истории, войне и оружии, и вскоре уже вся орава внимала ему, разинув рты. Грозного вида начальствующий муж впечатлился эффектной новенькой, весь вечер разбрасывался комплиментами в адрес ее внешности и манер, и остался в таком восторге от общения с лилововолосой красоткой, что даже остальные девушки разжились куда более щедрыми чем обычно чаевыми. Пожелав логичного продолжения перестающего быть томным вечера, самурай вежливо выдворил и девушек, и охранников, чем сыграл Хачиске на руку. Крепкое сакэ лилось рекой, разговоры под ароматную трубку становились все откровеннее, а обстановка - интимнее. Самурай уже переставал следить за языком, тоннами выдавая Хачиске секретные сведения об императоре, что не мешало ему вовсю распускать руки и намекать на крайнюю необходимость близости со своей визави, обещая свою скорую гибель в случае отказа. Хачиска мужественно терпел мясистые ладони на своих бедрах и с милой улыбкой продолжал спаивать самурая, пока тот не дошел до предела своих возможностей и не захрапел, так и не удостоившись радости забраться роковой дамочке под кимоно. Пряча усмешку, Изуминоками слушал эмоциональный рассказ Хачиски, брезгливо морщившего нос, и думал, что тому еще явно рано знать, на что порой шли данши на наблюдательных операциях ради жалкой крупицы информации. И если брутального вида Мечам чаще везло на ведущие позиции, то изящным учигатанам или вакидзаши с их хрупкой подростковой конституцией порой приходилось несладко. Тщательно перебрав в голове все то, что узнал Хачиска, Изуминоками пришел к выводу, что встреча прошла идеально. На то, чтоб собрать столько данных, у них ушли бы месяцы. А задание уже пахло жареным, и у них не было не то, что месяцев, им с натяжкой выделили жалкую неделю, бо́льшая половина которой прошла практически впустую. Но, как ни прискорбно, даже этого пока было недостаточно, чтобы закрыть вопрос с этой реальностью и снять вину с Киёмицу. Не хватало какой-то маленькой и важной детали, которая скрепила бы собранную ими мозаику. Расстроенный Хачиска корил себя за то, что недораскрутил самурая, пока была возможность, ведь после того, как он засветился, подобраться к нему повторно с той же легендой уже вряд ли выйдет. У того непременно возникнут вопросы, на которые нужно будет отвечать, да так, чтобы не запутаться во лжи, а Хачиска не был уверен в своих силах настолько, чтобы провернуть такое. В этот раз озарение снизошло на Изуминоками. Он предложил попытаться обработать Мотиаки вместе, причем Хачиске даже не придется менять свою легенду - он продолжит разыгрывать загадочную легкомысленную женщину, а Изуминоками выступит в роли ее хозяина, от которого своевольная нахалка имела обыкновение периодически сбегать. Ему даже не придется разговаривать, чиновник отреагирует на само его присутствие, а дальше уже вступит Изуминоками. На том и порешили. Благодаря тем же услужливым проституткам, мигом начавшим источать патоку при виде Изуминоками и проявившим всецелую готовность исполнить любую его прихоть, они посетили некое заведение, расположенное в одном из злачных районов города, где и обнаружили отдыхающего на широкую ногу самурая. Место они себе выбрали неприметное и до определенного времени отсиживались в скрытом тенью уголке, наблюдая за набирающим обороты весельем. Пока к ним не подошел угрюмого вида охранник и не передал Изуминоками требование самурая присоединиться к игре в ханафуду, так как в составе игроков получился недобор. Из чего Изуминоками сделал вывод, что их, а точнее, Хачиску в его компании, заметили с самого начала, что вполне соответствовало его ожиданиям. Покривлявшись для вида и помурыжив недалекого охранника вопросами, на которые тот не мог знать ответа, Изуминоками присоединился к самураю в игровой комнате, придерживая Хачиску под локоток, чем и обозначил, кто здесь сию барышню танцует. От него не ускользнул заинтересованный взгляд, которым его смерил важный гость, и не удивился, когда тот движением руки, которым обычно отгоняют мух, приказал двум прихвостням пересесть, и пригласил на их место Изуминоками с Хачиской, причем последнего вынудил сесть рядом с собой и даже подал ему руку. Хачиска ювелирно изобразил якобы вынужденную покорность, устроился на предложенном месте между самураем и Изуминоками и замер с идеально ровной спиной, сложив на коленях руки и опустив глаза в пол. Самурай долго разглядывал его наклоненную под выверенным углом голову и обкуривая табачным дымом обманчиво безучастное лицо, после чего принялся знакомиться с Изуминоками и выяснять подробности его связи с объектом его нескрываемого интереса, причем делал он это так, словно Хачиски здесь не было. Изуминоками и к такому повороту событий подготовился. Приосанившись и выразительно жестикулируя, он сначала рассказал собеседнику выдуманную историю о себе, как о небедном капитане дальнего плавания с немаленьким имением и хорошим наследством. А затем в красках расписал ему свою нелегкую жизнь, которую регулярно портила вот эта самая женщина, которую он выкрал у одного пирата, державшего в страхе близлежащие моря. Можно сказать, выкопал из грязи, пригрел, дал ей дом и место за столом, а она, неблагодарная, так и норовит сбежать, стоит ему только отвернуться. Да еще и характер такой скверный, вечно задирает нос да хорохорится, будто она аристократка какая-нибудь, подаркам дорогим радуется неправильно и даже осмеливается спорить и дерзить ему. Убил бы, право дело, или покалечил уже, или лицо порезал, чтобы место свое знала, да уж больно красивая и в постели хороша. Вот словами не описать, как хороша, просто искры из глаз, особенно когда ротик свой не для ругани открывает, а исключительно по делу. Судя по тому, что уши Хачиски от этого рассказа начали потихоньку розоветь, Изуминоками прилично так перегибал, но история получалась такая ладная и красочная, что грех было останавливаться. Тем более, что самураю она зашла настолько, что он начал чаще опрокидывать в себя сакэ и безостановочно курить. Похоже, Изуминоками все же перестарался - самурай лихо сопоставил его эмоциональную повесть с тем, чего он лишился, когда позволил опоить себя. Постепенно удалось сместить акцент беседы на женщин иного круга, и самурай уже бойко рассказывал о нравах при дворце. На теме императорского дворца они застряли надолго - ханафуда началась, они отвлекались на ходу, но словоохотливая находчивость Изуминоками оказалась воистину неисчерпаемой, и он упорно возвращал прихмелевшего чиновника на нужную ему траекторию беседы, а Хачиска, с его умением запоминать любую мелочь, ловил каждое слово, не отрывая глаз от игрового поля. Когда же Мотиаки, посмеиваясь, поведал им байку о том, как несколько лет назад стянул заморскую сигару во дворце императора, Хачиска распахнул глаза и уставился на него, не мигая и обратившись в слух. Мотиаки воспринял это на счет своего остроумия и хохоча хлопал себя по колену, приговаривая, как тонко раскрыл его император. Представляете, эмоционально вещал он прямо в изумленное личико, император прям так и сказал - "происхождение сказывается, да, Хачиска?". И снова заходился хохотом. Но от Изуминоками перемена в поведении Хачиски не ускользнула, он явно заметил что-то важное. Казалось, что ситуация под контролем и идет четко по установленному плану. Пока Изуминоками с ужасом не обнаружил, что проигрывает. Пока он развязывал язык самураю, кто-то из собравшихся игроков явно мухлевал, причем настолько точечно, что Изуминоками даже не мог вычислить, кто именно это был. Однако, после того, как Хачиска неожиданно пригвоздил глазами игрока, сидящего напротив, и Изуминоками его узнал, он несказанно разозлился на себя. Подтасовкой занимался неприметный молодой человек из свиты чиновника, да так ловко, что ни у кого не возникло вопросов, как хозяин вечера так спокойно выигрывает партию за партией. А он так увлекся разнузданным трепом с самураем, что упустил знаки, которые незаметно пытался подавать ему Хачиска, чтобы он обратил внимание на ход игры. Если тычки локтем и подергивание за хакама, конечно, подходили под понятие незаметных. Болван Канэсада. В итоге, он благополучно прозевал момент, когда можно было отыграться без потерь. Еще две партии оставили его без гроша и с громадным долгом. Мотиаки довольно хмыкал и продолжал травить шутки. В следующей партии Изуминоками был вынужден пойти на крайнюю меру и поставил свой меч, надеясь, что это позволит выиграть если не деньги, то хотя бы небольшую фору. Но и эту партию он проиграл. Ситуация неотвратимо перетекала в состояние критической. Возможности быстро свернуть свое пребывание здесь и откланяться уже не было - с таким долгом, да еще и без меча, они далеко не уйдут. Любое их неверное действие или слово теперь могло привести к событиям непреодолимой силы и спровоцировать новое изменение реальности и сделать из них, по сути, преступников, которые воздействовали на ход отдельно взятого исторического периода, и никто не возьмется предсказать, как оно аукнется для соседних периодов. Самурай искренне посочувствовал Изуминоками и сказал, что ему так не хочется расставаться таким прекрасным собеседником, что он готов дать ему шанс отыграться. А поскольку ни денег, ни меча у него не было, то он вполне поставить на кон еще кое-что дорогое, что все еще при нем находилось. То есть, его женщину. Вот эту самую, роль которой исполнял Хачиска Котэцу. Ох, знал бы Мотиаки, кем на самом деле эта женщина ему приходилась... Изуминоками прошиб холодный пот, а мозг судорожно просчитывал варианты и риски. Если следующую партию он выиграет, он получит назад меч и, может быть, часть проигранных денег. Если же нет, самураю отойдет его катана - к слову, к тому временному отрезку уже пропавшая без вести после смерти Хиджикаты - и, что еще ужаснее, он получит и Хачиску. А Хачиску самураю очень даже хотелось. После того, как лилововолосая дамочка предательски опоила его и, не преминув серьезно возбудить его, ловко отвертелась и тихонько сбежала, даже ничего не прихватив с собой, Мотиаки разрывался, как от подозрений, что судьба свела его со шпионкой, так и неудовлетворенного желания, которое для него было подобно оскорблению, ведь доселе ни одна женщина не бросала его на самом пике предвкушения. Несложно догадаться, что могло произойти, если бы он получил в свое распоряжение целехонькую катану авторства Канэсады и узнал, что Хачиска на самом деле вовсе не женщина. Любой из вариантов развития событий вел к неизменной катастрофе, напрочь обесценивая жизни их обоих и меняющей реальность к чертовой матери. И Изуминоками согласился. И сделал свою последнюю отчаянную ставку - Хачиской. Услышав, что он стал частью ставки в карточной игре, Хачиска угрожающе медленно поднял ставший жестким, как камень, подбородок и прострелил Изуминоками таким свирепым взглядом, что Канэсада на миг ощутил горькую дурноту. Ледяным тоном Хачиска поинтересовался, не сошел ли он с ума и кем он себя возомнил, чтобы ставить на него, будто он вещь. И обращался он определенно не к мифическому капитану, а к самому Изуминоками, чей поступок возмутил его настолько, что он вышел из образа. К счастью, легенда от этого не пострадала. Ему пришлось напрячься, чтобы изобразить на своем лице выражение суровой непреклонности, которое хоть как-то могло конкурировать со взглядом, которым продолжал сверлить его Котэцу, и сквозь зубы предложил заткнуться и не клевать ему мозг подобной мелочностью. Сейчас его основной задачей был выигрыш, а с Хачиской он разберется потом. Хачиска, несмотря на унижение, хорошо понимал, зачем Изуминоками дал свое согласие на такую ставки, но спокойствия ему это не добавило - с видом уязвленной добродетели он отшатнулся от Изуминоками, злобно зашипев и упрямо сжав губы, и было заметно, что его сотрясает крупная дрожь. Его глаза бешено сверкали, ямка между ключицами западала с удвоенной силой, а руки сжались в кулаки. Даже кончик хвоста трепетал от обиды. Самурай открыто наслаждался зрелищем. Изуминоками, откровенно говоря, тоже, за что сразу же мысленно отвесил себе оплеуху. Его эго попросило оставить его в в покое, так как на нем уже не было и живого места. Отставив панику и заручившись всем хладнокровием, на которое был способен, Изуминоками приступил к игре. Его восприятие раздвоилось, и он словно наблюдал за происходящим со стороны, сфокусировавшись на сосредоточенным себе и уже настроившимся на скорую победу чиновнике. Нехорошее предчувствие отдавалось шумом крови в ушах и железным привкусом на языке, но он упорно блефовал и с невероятной скоростью просчитывал, просчитывал, просчитывал... Партия выходила вничью. Мотиаки удвоил свою ставку и издевательски поинтересовался у Изуминоками, есть ли у него идеи, что он может предложить еще, ведь то последнее ценное, что у него было, на кону уже стояло. Идей не было. И самурай снова снисходительно предложил свою. Не торопясь раскуривая трубку, самурай поведал Изуминоками, что он, видите ли, эстет, даже в картах, а посему питает слабость к необычным ставкам, особенно если ставят на женщин - а таких вот ставок от увлекшихся игрой и проигравшихся в пух и прах обывателей, он в своей жизни навидался. Просто так поставить на женщину - это любой дурак сможет. Совсем другой вопрос - что в этой женщине такого, чтоб она была равноценна сумме на кону? Просто внешности может быть и недостаточно. А господин Мотиаки, как он сам признался, прижав ладонь к сердцу и пошловато поблескивая глазами, очень неровно дышал к женским губам. И поэтому - он щелкнул пальцами, подзывая слугу - в качестве ставки он с попросит гордую даму об одной абсолютно ни к чему не обязывающей вещи, и если он получит от нее эстетическое удовольствие, то засчитает ее как ставку. Изуминоками захотелось заорать и выколоть ему глаза. Происходящее казалось дурным сном без конца и края. Слуга передал самураю небольшую позолоченную вещицу. Тот в свою очередь протянул ее Хачиске, учтиво склонив голову, как бы намекая, что это - всего лишь просьба порадовать его, а вовсе не принуждение. Осторожно взяв предложенный ему золотой бочонок кончиками пальцев, словно боясь, что он взорвется в его руке, Хачиска покрутил его между пальцами и поразглядывал, не опуская подбородка, а затем еще более осторожно раскрыл. В его руке оказался маленький, симпатично оформленный золотыми завитками тюбик губной помады вызывающе алого цвета. У Хачиски перехватило дыхание, и его разгневанного взгляда удостоился уже самурай, который, довольно усмехнувшись, отпустил очередной спорный и, по его мнению, поэтичный комплимент колдовскому цвету глаз и особенной форме чуть дрожащих от едва сдерживаемой ярости губ. Собственно, прихоть Мотиаки к ним и относилась - он хотел лицезреть, как эта помада, к слову, очень редкая и дорогая, ляжет на эти чудесные чувственные губы. Это ведь совсем несложно, верно? И заодно, усладит взор гостей и того, кому по итогу игры прелестница достанется. Теперь от праведного и не очень гнева трясло уже Изуминоками. Он ожидал каких угодно выкрутасов от порядком утомившего его самурая, но только не такого. Он откровенно издевался и наслаждался эффектом от каждого слова, которое выплевывал его алчный рот. И уже праздновал победу, будучи уверенным, что заберет с собой и редкий клинок, и горячую фурию с лазурными глазками, и начал готовиться употребить ее по своему вкусу. И что самое ужасное, на первый пункт Изуминоками было уже почти плевать. Он с трудом подавил мощный порыв броситься вперед и выбить чиновнику зубы, выдрать его масляные глаза и с наслаждением задушить, а затем отобрать у мерзко лыбящихся подхалимов свой меч и разрубить каждого на мелкие кусочки. Ох, как бы ему этого хотелось. Картина этого массового убийства в его разуме нарисовалась настолько сладостной, что почти возбуждала его физически. Усилием воли он подавил эти мысли, проморгался, чтобы избавиться от следов красного тумана перед глазами и сосредоточил свое внимание на Хачиске, как на точке, за которую мог зацепиться его разум. Как обычно, сработало. Неестественно яркий Котэцу в женском обличии буквально швырнул его мозг обратно в реальность золотисто-лиловым якорем, и он очень четко осознал, что при любом исходе игры ответственность за Хачиску целиком и полностью лежит на нем. Эта мысль придала ему сил. Хачиска же снова удивил его. Он какое-то время гипнотизировал помаду в своей ладони, затем тихим ровным голосом спросил, не найдется ли для этой задачи зеркала. Самурай, будто ожидавший именно такого вопроса, с готовностью ответил, что вся соль его просьбы в том, чтобы нанести ее без зеркала, и чтобы штрихи были абсолютно ровными, и если он заметит малейшую неровность, то ставку не засчитает. На пояснение Хачиска отреагировал своеобразно - он рассмеялся приглушенным грудным смехом, обнажив ряд жемчужно-белых зубов, и какое-то время еще не мог до конца успокоиться, помахивая перед лицом ребром ладони и извиняясь сдавленным шепотом. Окружающие терпеливо ждали, самурай смотрел с прищуром. В комнате витало недоумение. Впрочем, Изуминоками оно не коснулось - он знал Хачиску слишком давно, чтобы удивляться таким вещам, и начинал по-настоящему нервничать. Просто Хачиска Котэцу выходил из себя, когда его принуждали выставлять себя напоказ. Как ему взбредет в голову повести себя, не мог предсказать даже Канэсада. Утихомирив приступ смеха, Хачиска сделал знак, что готов исполнить пожелание самурая. Он прочесал пальцами пряди волос, покоящиеся на плечах, игриво поправил шпильку, которая чуть было не убежала из его прически, пока он смеялся, выразительно вздохнул, подняв глаза к потолку, мол, что ж за морока такая. И только только поднес помаду к губам. Несколько гостей подались вперед, самурай облизнулся, а Изуминоками неожиданно для себя придвинулся совсем близко и положил руку на талию Хачиски немного ниже пояса. Почему-то именно в эту минуту он ощутил острую потребность показать всем, в том числе и себе самому, что это создание пока еще принадлежит ему. Рано или поздно эта эпопея закончится, и грех не воспользоваться оставшимся временем и не повариться в бредовой иллюзии еще немного. Ведь этим вечером он прожил целую жизнь и даже успел поверить в нее, пока рассказывал о ней самураю. И ему очень понравилось быть богатым морским волком, которому принадлежал Хачиска, в женском или мужском обличии, не суть. Пока он об этом думал, Хачиска медленно и не без доли артистизма наносил помаду губы уверенными штрихами, практически не отрывая ядрено-красного столбика от кожи. При этом его рука ни разу не дрогнула, а контуры получались четкими, словно он рисовал по заранее нарисованным линиям. Между губ быстро мелькнул кончик языка - Хачиска попробовал помаду на вкус и улыбнулся краешком рта. Одного слоя ему показалось недостаточно, и он с той же степенностью нанес еще парочку сверху. Глядя на этот процесс Изуминоками чувствовал непреодолимо растущее возбуждение. Точнее, оно появилось еще раньше, еще когда он в первый раз увидел Хачиску в женском образе, и с тех пор до конца никуда и не уходило. Но как хороший солдат, на службе Изуминоками старался думать исключительно о службе, а прочие чувства и чисто плотские проявления просто временно фиксировал на краю разума, собираясь обмозговать их позже, если они его дождутся. И надо же было такому случиться, что именно сейчас, под убойным коктейлем из отшибающего все разумное адреналина, нависшей над ними угрозы, слепой ярости и полуживотного чувства безысходности от одного вида губ Хачиски его прожгло сверху донизу возбуждением, от которого низ живота собрался в комок и смертельно захотелось безумств. Закончив красить губы, Хачиска закрыл тюбик с щелчком, от которого все вокруг вздрогнули. Дерзко глядя прямо ему в лицо, протянул золотую игрушку Мотиаки и с надменно поднятой бровью спросил, доволен ли тот результатом. Мотиаки крякнул, зачем-то пригладил бороду и с хитрецой произнес, что с возрастом стал подслеповат и ему нужно рассмотреть поближе. На что Хачиска сделал приглашающий жест и позволил мужчине взять себя за подбородок и придирчиво рассмотреть проделанную на своем лице работу. Когда выражение маслянистого любования на его лице сменилось разочарованием, у Изуминоками чуть было не вырвался вздох облегчения. Каким бы отбитым не был этот самурай, а слово свое он держал - признав, что его забава была исполнена великолепно, придраться ему действительно не к чему, и он объявил, что ставка принимается. Доигровка шла мучительно медленно. Или так казалось Изуминоками, у которого участилось сердцебиение, кровь то бросалась к щекам, то стекала к паху, и он мысленно благодарил того, кто его создал, за такие изумительно широкие хакама, столь удачно скрывающими то, что упруго там стояло и падать в ближайшее время не планировало. Кто же знал, что его так заведет с пол-оборота от вида красящего губы Хачиски? Упомянутый Хачиска сидел рядом, склонив голову к плечу и играясь с кончиком хвоста, вызывающе стрелял глазами по комнате и обольстительно улыбался. Останавливать его было бесполезно, Изуминоками это знал наверняка - как и то, что такое поведение для Хачиски являлось упреждающим признаком острой нервозности, а вовсе не желанием пофлиртовать. Поведение это было в некоторой степени опасным, поскольку увлекшись им, Хачиска мог терять контроль над собой, а его нервозность могла перерасти в потребность нанести ущерб кому-нибудь или чему-нибудь. Последнюю партию Изуминоками выиграл. И получил обратно свой клинок, все проигранные деньги и свой едва не утерянный трофей в лице Хачиски. Разумеется, сразу же после окончания игры они спешно откланялись под предлогом крайней усталости. На прощание Мотиаки выразил свое почтение Изуминоками и поцеловал руку Хачиске, не скупившись на очередной комплимент и выразив искреннее сожаление, что так и не дождался более близкого знакомства. На что Хачиска, лукаво улыбаясь, приложил пальцы к накрашенным губам, а затем коснулся ими щеки обделенного с обещанием заглянуть, когда сбежит снова, от чего Изуминоками похолодел - в какой уже раз - и понял, что пора забирать отсюда Хачиску, пока он чего-нибудь не натворил, потому что тот определенно готовился перешагнуть свой предел терпения. Но Котэцу уже решил за него и с очень гордым видом продефилировал к выходу, двигаясь сквозь собравшихся гостей, как горячий нож сквозь масло. К слову, у Канэсады тот же трюк не сработал, поскольку самурай напоследок зачем-то решил высказать ему напутствие - мол, можешь сколько угодно раз проиграть бабу в карты, какой бы шикарной она не была, но больше никогда не смей ставить на кон свой меч. Своевременно, конечно. Поблагодарить его Изуминоками все же силы нашлись, он поклонился и был таков. Но к тому времени, как он с грохотом вывалился на крыльцо, Хачиска успел уйти довольно далеко. Следя мелькающей поверх голов жителей за лиловой башенкой его прически, Изуминоками направился следом так быстро, как позволяли его ватные ноги. Но почему-то на улице в этот поздний час было подозрительно много людей, расталкивать которых хотелось в последнюю очередь. А звать Хачиску по имени было и вовсе плохой идеей. Делать было нечего, приходилось сокращать дистанцию молча. Благо, делать большие шаги у Хачиски возможности не было, поскольку кимоно накладывало на его походку довольно четкие обязательства. Шел он все равно быстро и деловито, и, разумеется, привлекал внимание. Мужчины пытались с ним заговорить или просто приостановить, хватая его за руки, на что он даже не оборачиваясь отмахивался и отталкивал их. Кто-то особо смелый попробовал схватить его покрепче, но он ловко вывернулся, по ходу вывихнув простаку плечо. А пока выворачивался, бросил на Изуминоками красноречивый взгляд - ты меня обидел, теперь побегай. В голове Канэсады зазвенело как от корабельного колокола, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Он и так знал, что напортачил, что унизил, что повел себя хуже некуда. Но зачем же было напоминать ему об этом сейчас, когда им жизненно необходимо свалить из этой реальности до того, как закроется точка перехода. Ускорившись и с отборными ругательствами раскидав парочку преграждающих ему путь граждан, Изуминоками, наконец, достиг своей цели, схватил Хачиску за талию и потянул к себе. - Стоять, мать твою! Что ж ты за шельма, хорош уже убегать от меня!... Окрик вырвался у него аккурат до того, как Хачиска стремительно развернулся и залепил ему звонкую пощечину. Его оглушило от неожиданности, обожженная челюсть отвисла, а в голове словно образовалась огромная пробоина, через которую утекали разумные мысли и звуки окружающего мира. К горлу поднималась горячая волна, вот-вот грозящая перемахнуть поверх края плотины его сдержанности, а в глазах начало двоиться от бросившейся в голову крови, ударившей его прямиком в те участки, что отвечали за возбуждение. Точнее, должны быть отвечать. Сейчас в его разуме воцарилась опустошающая анархия, а главным зачинщиком беспорядков на баррикадах его разума стал Хачиска, который своей выходкой, лихорадочным блеском во взгляде и чертовски вызывающим ртом напрашивался на возмездие. - Убери от меня свои руки, - процедил сквозь зубы Котэцу, впрочем, в очередной раз ничего не предпринимая, чтобы эти руки с себя стряхнуть. Внутренний голос Изуминоками, оглушительно хохоча в его сознании, поинтересовался - а как бы поступил на его месте тот самый капитан, которому в очередной раз сбежавшая женщина расписала пощечину? Что, так и будем стоять? Тысяча ретроградов! А ведь в самом деле, Хачиска не ударил его, не врезал хорошенько в челюсть, не отпихнул от себя, а отвесил вычурную, математически точно рассчитанную пощечину, и теперь с плохо скрываемым любопытством ждал, что будет дальше. Изуминоками посовещался с вымышленным капитаном ровно долю секунды, и они единогласно решили, что это уже край и так продолжаться не может, Котэцу попутал берега и подзабыл, что здесь вообще главный. - Ты сам нарвался, - рыкнул Изуминоками в лицо Хачиске так, чтобы слышал только он. А затем рванул к себе, зажимая в тиски, и поцеловал прямо в его алые, невыносимо манящие губы. Сквозь шум в ушах он расслышал, как кто-то зааплодировал, кто-то присвистнул, а чей-то еще голос скабрезно подначил его. Но ему уже не было до всех них никакого дела. Он целовал Хачиску, как в последний раз, напористо и жадно, слизывая с его губ эту чертову помаду, которая на вкус была приторно-сладкой - кто бы сомневался - как переспелая вишня, развратно таранил его рот языком и прижимал к себе так сильно, что не давал дышать. Наверное, было бы куда проще, если бы Хачиска просто позволял ему это делать, покорно сдавшись, или поизвивался для вида, ведь знал же, что их силы неравны, а Изуминоками в бешенстве пощады не знал. Но Хачиска сопротивлялся как-то неправильно. Он брыкался в руках Изуминоками совсем по-настоящему, колотил кулачками по плечам и отчаянно вырывался, и... отвечал на поцелуй. Страстно и пылко, поскуливая, когда у него заканчивался воздух, и самозабвенно откликаясь на каждое движение Изуминоками, который дурел с каждым мгновением и уже был готов сожрать Хачиску без остатка, не стесняясь окружавшей их толпы. Хачиска в его хватке слабел, а поцелуй становился все глубже, от танца их языков кружилась голова и становилось невыносимо жарко тесно в паху. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы Изуминоками, увлекшись, не дал слабину, и Хачиска не вырвался из его объятий, отскакивая на пару шагов и прикрывая лицо рукой. Махнув рукавом косодэ по лицу, чтобы стереть с него остатки помады, Изуминоками пытался отдышаться и злобно поглядывал на собравшихся вокруг зевак. - Эй, самурай, - услышал он за спиной и угрожающе повернулся. Перед ним стоял сухопарый ронин и, поигрывая кончиком оплетки рукояти меча, переводил тяжелый взгляд с Изуминоками на Хачиску и обратно. - Почем зазноба твоя? Вот же... допрыгались. Хачиска с обреченным вздохом снова подошел к нему и спрятался за спиной. И вот этой спиной Изуминоками ощутил, что Котэцу от повышенного и, так сказать, весьма узконаправленного внимания, совсем выдохся. Этот балаган с переодеваниями пора было заканчивать. С конце концов, Канэсада и сам приложил к этому руку, он тоже виноват. - Не продается, - огрызнулся Изуминоками на голос, быстро оценивая обстановку, внешний облик и обмундирование ронина. Определенно только с дороги, работы не было давно, денег в обрез, а женщину хочется, хоть вой. Прошел бы вниз по улице, там и публичные дома недорогие, и девушки непритязательные. - Все в этом мире продается и покупается, - философски заметил ронин, оскалив в кривой ухмылке желтые зубы. Его взгляд Изуминоками не понравился. Хотя, ему уже столько всего не нравилось в этой реальности, что еще один ронин, норовящий испортить ему настроение, погоды точно не сделает. - Тебе не по карману, умник, - отзеркалил ухмылку Изуминоками. - А если подумать? - начал заводиться ронин. Прикинув, сколько у них еще времени до открытия точки перехода в Цитадель и хватит ли его, если ронину приспичит подраться, Изуминоками многозначительно достал из ножен свой меч. Звук покидающего ножны клинка прозвучал для него музыкой. Приобняв Хачиску за плечи, он развернул клинок на ронина и воинственно оскалился во все зубы. - Если подумать, можешь своими яйцами расплатиться, - пророкотал Изуминоками, уже мысленно настроившись подраться и поотрубать тому конечности. - Мужик, в последний раз прошу, отвали, я не в духе. Драться ронин не пожелал, как и лишиться возможности еще когда-нибудь заняться тем самым, и, цокнув языком, направился в противоположную сторону. Не менее воинственно спрятав меч в ножны, Изуминоками крепко взял Хачиску за руку и твердым шагом повел его к выходу из города. До точки перехода времени оставалось все меньше. - Наигрался? - глухо произнес Хачиска, все еще закрывая лицо и глядя под ноги. - Могу задать тебе тот же вопрос, - отозвался Изуминоками. - Все было нормально, пока ты не начал чудить, - огрызнулся Хачиска. - А по-моему, чудить начал ты, - отбил Изуминоками, подавляя желание поинтересоваться, какого черта Хачиска так целовал его. - И кстати, надеюсь, что мне не показалось, что ты нарыл что-то стоящее. - Так и есть. Этот мерзкий человек рассказал кое-что очень интересное и очень нужное. - Если хочешь меня обрадовать, сделай это сейчас, а то я уже присутствие духа теряю. - Радуйся, Изуминоками, задание выполнено, - коротко откликнулся Хачиска. - Изменение реальности императора не затронуло, как и его систему принятия решений. - Что? Ты серьезно? - Изуминоками подпрыгнул на месте и резко затормозил, попутно разворачивая Хачиску к себе за плечи. Он не сомневался, конечно, что тот не шутит, но и убедиться в этом, глядя прямо в глаза Котэцу, зазорным не посчитал. - Серьезно. Император остался прежним и продолжил править так, как правил в предыдущей реальности. Изменение, которое спровоцировал Киёмицу, завершилось, столетие пошло по своему канонному циклу, - уверенно отрапортовал Хачиска, очень серьезно глядя на него. Затем неожиданно смутился и принялся тереть губы тыльной стороной кисти. - И как ты это понял, если не секрет? - Помнишь ту историю про украденную сигару? - Это когда его император чуть ли не за руку поймал? - Да. Так вот это реальная история. И именно такой она была в предыдущей реальности, вместе с предысторией и последствиями. Даже реплика императора была такой же. Таких совпадений после изменения хода истории не бывает. - Ты уверен? Ты же понимаешь, какую ответственность на себя берешь? Если ты ошибся, то нам с тобой грозит та же участь, что и Киёмицу. А что будет с этой ветвью истории, вообще страшно подумать... - Изуминоками, я при той сцене в прошлой жизни присутствовал. Мотиаки тогда взял меня с собой, чтобы впечатлить императора. Это было настолько ужасно и позорно, что я при всем желании не смогу забыть. И да, я готов нести ответственность. И вопрос не в том, как сильно я хочу, чтобы с Кашуу сняли обвинения. Я просто знаю, что я прав. Восхищенный и впечатленный Изуминоками только сжал ладони Хачиски в своих, благодарно ткнувшись в них лбом. А затем взял Хачиску за руку и всю оставшуюся дорогу до точки перехода расписывал ему, какой он молодец и лучший напарник во всей Цитадели. Самый умный, самый находчивый, самый пленительный... а, нет, это уже лишнее. А еще он очень хотел разузнать, где это Хачиска научился так филигранно наносить помаду, но уже заранее догадывался, что в лучшем случае на подобный вопрос он получит полное напускного равнодушия молчание, в худшем - ему снова грозит тычок под ребра. Итак, задание было выполнено. Хачиска оказался прав, когда упрямо вскрывал эту реальность, как могилу, в которой под толщей земли был погребен ответ на его вопросы. Изменения реальности исчерпали себя в этом десятилетии, пройдя несколько неизбежных циклов, и история потекла по прежнему руслу. Киёмицу избежал наказания, Санива мог спать сном праведника, не переживая более за своего любимца. Они победили. Войдя в ворота перехода со стороны реальности успешно выполнившим задание капитаном, из временных ворот Цитадели он вышел уже притихшим и с перевернутым лицом, с трудом отдирая от себя ощущение серой хандры. Бесстрашный Изуминоками Канэсада как никогда ранее торопился домой, но вовсе не от радости победы, а ради возможности напиться и забыться. Он очень живо представлял себе, как их встретят в Цитадели любопытные соратники, которые уже успеют к их прибытию ознакомиться со всеми подробностями отчета. Как бы данши не презирали участие в разведывательных операциях, а смаковать детали измененных столетий, и тем более событий, требующих непосредственного вмешательства наблюдателей, они обожали. Изуминоками и сам с охотой следил за ходом разведопераций, считая их крайне интересным развлечением. Стоя перед Цитаделью, он не знал, куда девать ставшие тяжелыми руки и свой бегающий взгляд, который никак не мог собрать все части картины родного дома. Его сознание перевернулось поперек своей оси и острой рыбной костью стояло в горле. Всего несколько часов назад он был кем-то другим - зубастым, властным и море было ему по колено. Он проиграл в карты свой меч и Хачиску. Он чуть было не пустил под откос целое столетие. Он самым отвязным образом целовал Хачиску в толпе незнакомцев. Он хотел, нет, намеревался убить человека, который посягнул на то, что Изуминоками в тот краткий миг искренне считал своим. Дикость. Невероятная дикость. Он никогда в жизни не позволял себе быть таким. Что теперь со всем этим делать, он не имел ни малейшего понятия. Но если бы ему предложили повторить - он бы не отказался.

***

Разумеется, все произошедшее не могло не попасть в подробный отчет, который каждый данши сдавал Саниве по прибытии с заданий, особенно разведывательных. Изуминоками был бы и рад опустить неуютные подробности собственной глупости, но долг выполнить пришлось, хотя они с Хачиской не сговариваясь умолчали о некоторых слишком личных деталях, которые не имели к заданию никакого отношения. Сама их миссия, как и ее результат, отрезонировала по Цитадели какой-то уж очень громкой волной, и ее обсуждения не стихали еще несколько дней. Как ни странно, сплетничали в основном с нотками восхищения, превознося находчивость Изуминоками и изобретательность Хачиски. Данши помельче даже пытались уговорить Котэцу повторить образ ойран и в конце концов добились от него обещания исполнить их пожелания во время празднования Обона. История же бравого капитана, которую выдумал Изуминоками, и вовсе сделала из Канэсады героя местного масштаба, уж больно ярким вышел его образ. Единственный, кому сия история пришлась явно не по душе, был Нагасонэ, который крайне возмутился тем фактом, что Канэсада на задании устроил шоу с переодеваниями, да еще ставил на Хачиску в ханафуде. То, что это было необходимо для дела, Нагасонэ во главу угла не ставил, а предпочел глубоко оскорбиться. И ему было абсолютно все равно, что переодетый в женщину Котэцу смог очаровать Хачиску Мотиаки, а с помощью игры в ханафуду самурая удалось разговорить настолько, что они сумели выдоить из его речей необходимые им сведения, чтобы закрыть задание и не допустить трибунала для Киёмицу. Куда там. Для Нагасонэ куда более важным оказалось то, что Хачиску - его Хачиску - вырядили в женское кимоно и выдавали за женщину, да еще с пониженной социальной ответственностью. И что на него пялились другие мужчины и наверняка распускали руки! Недопустимо. Отвратительно. Судя по всему, сначала Нагасонэ попытался донести свою точку зрения до самого Хачиски, но получил такой резкий отпор, что ему пришлось быстро переключиться на другого виноватого. И в один далеко не прекрасный день Нагасонэ выцепил товарища на самую настоящую дуэль, дабы рассказать ему, как он был, мягко говоря, неправ и что за это бывает. Что ж, Изуминоками ждал чего-то подобного. Наивно было полагать, что Нагасонэ Котэцу будет сидеть ровно, узнав, что вытворял на задании его названный брат и под чьим командованием. Только вот самому Хачиске предъявить было нечего, ведь по сути он выполнял приказ старшего по званию. А уж сколь бредовым мог оказаться этот приказ, касалось только того, кто его отдал. Мозгами, как и воображением, Нагасонэ никогда обделен не был. Так что довольно быстро выстроил в голове стройную схему того, как развивались события, какое внимание привлек к себе переодетый в женщину Хачиска и, неплохо зная вкусы соратника, что мог позволить себе Изуминоками. Ответственности с себя Канэсада не снимал, понимая, что за свои решения только ему придется отвечать перед Санивой. Перед Нагасонэ он отвечать, вообще-то, не собирался, но раз уж на то пошло, он не преминул воспользоваться моментом, чтоб тряхнуть заскучавшим по настоящему бою костями и подраться от души. Благо, уже давно ему много чего хотелось высказать Нагасонэ и с удовольствием потрепал его на дуэли, выплескивая на него накопившуюся ярость и раздражение, перемежая мощные ката с вербальными выпадами. К слову, он проиграл. Увлекся эмоциями, которые слепили и душили его уже столько времени, и теперь сконцентрировались в одной мерзкой жгучей точке, прожигающей его насквозь. Именно в этот момент ненавидел своего друга за то, что тому было доступно то, чего Канэсада лишался раз за разом. Ненавидел за то, что тот обладал властью над Хачиской и был носителем той самой силы, на которую тот летел, как мотылек. Ненавидел за то, что именно ему Хачиска безраздельно отдавал свое тело. За то, что Нагасонэ мог выдвигать Хачиске ультиматумы, ругаться с ним, биться об его упертость и безнадежно пытаться перевоспитать его под себя. Изуминоками заразил себя этой ненавистью, как вирусом, позволив ей разлиться по всем уголкам своего тела, и понял, насколько он, в сущности, слаб, когда отказывался смириться с тем, что не может получить желаемое. Нагасонэ подтвердил это, расписавшись своей кровью на песке, который они месили добрый час, разбираясь друг с другом. Ревность Котэцу оказалась куда отчаяннее его ярости. В каждой стойке он рычал, как тигр. Каждым своим ударом он стремился отправить Канэсаду на тот свет. Он бушевал так, что вокруг него раскалялся воздух и плавилась земля. Таким Изуминоками его видел очень и очень редко, да и то разве что в прошлой жизни. И в список причин его бешенства впервые попал Хачиска, которого Нагасонэ уже, оказывается, заклеймил, как свою собственность. Вот только проблема была в том, что Хачиска так и не давался ему полностью - Хачиска лишь позволял. Признавал его власть, но отказывался от нее зависеть. Появление Изуминоками в этой картине растормошило в Нагасонэ огромный пчелиный улей, и теперь из его чувства собственной значимости, из его собственничества и гордости торчали сотни ядовитых жал. Понимая все это, Изуминоками до чертиков хотел добить его, раскатать по земле и вышибить из него эту дурь. Он даже не заметил сам, как тоже перешел на утробный рык, сопровождая им взмахи клинка. Он орал Нагасонэ в лицо, не выбирая выражений, чтоб он не тешил себя иллюзиями и что если ему выпала честь трахать Хачиску, это вовсе не значит, что Хачиска ему принадлежит. Пусть радуется, что ему так сказочно перепадает. И вместо того, чтобы сейчас пытаться снести Изуминоками голову, лучше б шел и ублажил своего однофамильца как следует, пока кто-нибудь другой не занял его место. Вояка тупорылый. Сколько еще осталось невысказанного, даже сам Канэсада уже и подзабыл, поскольку был повержен. Нагасонэ мало было просто ранить его, он втаптывал его в землю, нанося сокрушительные удары и припечатывая не менее обидными словами. Что-то там запрещал. Что-то кричал про "не сметь". Обещал убить и закопать. Имя Хачиски уже исполняло роль запятых в каждой рваной фразе, с хрипом вылетающей из его подсевшего горла. Размазывая кровь по лицу, Изуминоками скрипел зубами, рычал и отправлял его в преисподнюю. Не дождешься, сукин ты сын. Не смей мне запрещать, не смей мне указывать. Захочешь убить - попробуй. А потом все одномоментно закончилось, будто оба вытряхнули последние остатки запала и резко обессилели. И долго сидели на корнях огромного дерева, пытаясь отдышаться и собрать мысли в кучу, пока злость и ненависть капали вниз вместе с кровью и впитывались в песок. Инцидент был исчерпан, выяснять более было нечего, они благополучно выкричали друг другу накопленное непосильным трудом и через какое-то время уже мирно подсчитывали синяки и мерялись глубиной ран. Оно и к лучшему, решил для себя Изуминоками, мрачно фиксируя на подкорке, что сколько бы Нагасонэ Котэцу не полировал ему лицо, а выбить из его головы Хачиску, похоже, не получится уже ни кулаком, ни клинком. Как и убедить себя в том, что это как минимум неразумно. И по этому поводу был очень рад намечающейся пьянке в честь успешного окончания задания, которое он бы страшно хотел забыть. Сходить бы отреставрироваться, а то с таким лицом даже пить будет больно. А Канэсада планировал не только пить.

***

Чем хороша реставрация - после нее какое-то время сохранялось ощущение эйфории. Говорили, что во время процедуры реставрации эфирное тело и твердое тело Меча максимально точно синхронизировали свои волны, и отсюда возникало чувство полнейшей гармонии с окружающим пространством. Мечи по-разному реагировали на этот интересный эффект, но большинство признавало, что после реставрации частенько хотелось телесных радостей. Изуминоками особой разницы не замечал, поскольку этих самых радостей ему хотелось чуть чаще, чем всегда, однако вынужден был признать, что пост-реставрационное приподнятое настроение придавало всем его органам чувств особую остроту. Это состояние поглотило его, как кит, и он парил внутри него, отстраненно наблюдая за присутствующими, и не сразу заметил, как вокруг него обвились тонкие руки Соузды, а его тело уже непринужденно возлежало на груди игриво настроенного данши. Изуминоками тихо хмыкнул - кто бы сомневался, что Самонджи вот так просто сдаст позиции. Впрочем, его объятия отлично дополняли его приподнятое эйфорическое настроение, а блуждающие по торсу руки обещали куда больше, чем просто легкий массаж. Почему бы, собственно, и нет? Он же заранее знал, в чьем капкане он сегодня окажется. Оставив мысли о руках на краю сознания, он тем не менее буравил глазами противоположный угол, где Нагасонэ что-то шептал Хачиске на порозовевшее ухо, приобняв за плечи и мягко поглаживая его загривок. А Хачиска слушал, кстати говоря, довольно внимательно, периодически жеманно поднося к губам свой кулачок и негромко хихикал в него, как он делал всегда, когда с ним флиртовали. И казалось, что на щеках уже проступает румянец - то ли от сакэ, то ли от шепота, который слышал только он - верный признак легкого смущения, которое можно превратить в нарастающее возбуждение, если найти к нему подход. Интересно, что же такого ему наговаривал Нагасонэ, который совсем недавно надрывал глотку, когда ругался с ним и дрался с Изуминоками? Неужели извиняется? Или говорит, что соскучился и волновался за него? Или просто шутит, как обычно, невпопад? Кто ж его разберет. Но свое дело он знал - Хачиска расслаблялся на глазах, игриво поглядывал из-под ресниц в его сторону и никуда не вырывался, когда Нагасонэ аккуратно прижимал его к своему мускулистому телу. Удостоверившись, что в интимном полумраке остались только свои, Акаши шепнул что-то себе под нос и жестом фокусника извлек непонятно откуда трубку для опиума. Ай, молодец. Знает, чертяка ленивый, как разнообразить досуг, подумал Изуминоками. Но судя по тому, что привалившийся рядом вездесущий Муцуноками поддакнул и потер руки в предвкушении, он все же ляпнул это вслух. Перспектива покурить опиум его порадовала - такие развлечения в Цитадели были под запретом, и практиковались ограниченным кругом посвященных, от того и ценились. Не одним же сакэ расслабляться, право дело, это ж быстро наскучит. С опиумом скучно не было. Опиум радовал. Под ним мысли становились выпуклыми и блестящими, а любое движение порождало в теле тысячи лавовых ручейков, дарящих особую негу каждой частичке тела. Радовали его и поглаживающие руки Соудзы, который постепенно захватывал приятными массирующими движениями все новые участки его тела, периодически с придыханием уточняя, нравится ли ему. Изуминоками нравилось. И ему было интересно, дождется ли Соудза первой затяжки прежде, чем доберется туда, куда стремился с самого начала вечера. Не по своей воле в последнее время пребывающий в чувственном смятении Канэсада был, что и говорить, откровенно польщен вниманием Самонджи к собственной персоне, особенно после того, как не совсем красиво поставил его на место в прошлый раз. Конечно, немалую роль в такой активности сыграло и то, что Изуминоками один леший знает сколько времени провел на задании один на один с Котэцу, а для Самонджи этого оказалось достаточно, чтобы кинуться доказывать Канэ-сану, что он ничем не хуже. Что ж, сравнивать Хачиску с кем бы то ни было, даже с такой ослепительной учигатаной как Самонджи, идея ни разу не удачная. Трубка пошла по кругу. Никто из них не торопился, позволяя себе насладиться не столько самим опиумом - а Акаши в его выборе был завидным спецом - сколько самим процессом и ощущением его запретности в условиях крайне ненадежной конспирации. Изуминоками выпала честь затянуться первым. И конечно же, ему для этого даже не потребовалось брать трубку в руки. Самонджи услужливо поднес к его губам кончик мундштука, словно предлагая редчайшее лакомство, и Изуминоками сделал затяжку, задержав дым в легких и коснувшись тонких пальцев, придерживающих трубку. Недурно. Дым пошел по его телу тягучими волнами, и он глубоко вздохнул, чувствуя уверенную ладонь, накрывающую пах. Он не удержался от глупого смешка - Соудза действовал прямо-таки по учебнику. А вообще, было приятно. И как-то... своевременно, что ли. Сладковатый дым хорошо сочетался с теплом руки человека, настроенного доставить удовольствие. Пропустив половину круга, он сфокусировался аккурат в тот момент, когда к своей первой затяжке примеривался Хачиска. Нагасонэ галантно придержал трубку у его губ, от которых не отрывал голодного взгляда. Хачиска повел плечами и убрал за плечо свой хвост, после чего придвинул трубку ближе, коснувшись запястья Нагасонэ кончиками пальцев. Затем осторожно втянул в себя дым, и под его резными скулами залегла интригующая тень. - Остановись, мгновенье, ты прекрасно, - вздохнул Акаши, с крайне довольным видом подпирая ладонью подбородок и с явным удовольствием глядя на происходящее. - Согласен, - завороженно протянул Муцуноками, заторможенно отзеркаливая его жест. Хачиска тем временем уже медленно выдыхал плотный сизый дым, приоткрыв губы, на которые, похоже, в этой комнате пялились уже все, кроме Соудзы, который был занят своей добычей в виде Канэсады. Первая затяжка очень быстро ударила в голову настоящему Котэцу. Он прижал кончики пальцев к виску, явно борясь с головокружением, и Нагасонэ бережно привлек его к себе, целуя в висок и снова что-то прошептав ему на ухо. Хачиска негромко рассмеялся, игриво отмахиваясь от него ремаркой про колючий подбородок. Рука Соудзы уже споро пробралась в его брюки и дразняще касалась его там, и когда на визуальную составляющую его возбуждения наслоилась тактильная, Изуминоками уже не мог позволить себе просто лежать бревном. Его тело реагировало на ласки учащенным дыханием и непроизвольными движениями бедер навстречу горячей руке. Он не глядя погладил Самонджи по стройной ноге и аккуратно прихватил губами пальцы его второй руки, порхающей у его лица и играющей с волосами. И при этом продолжал испепелять глазами Хачиску, безуспешно стараясь перехватить тот самый взгляд. от которого по коже пойдут электрические разряды. Ему сейчас было плевать на Нагасонэ, ему хотелось, чтобы Хачиска тоже посмотрел на него. Хотел уловить вспышку ревности в его аквамариновых глазах. Хотел, чтобы Хачиска видел, как непристойно ублажает его Соудза и что он, Изуминоками, этим наслаждается. Всем своим видом, от расхлябанной позы, в которой он полулежал на груди прелестного данши, и разморенного сакэ лица, которое ничего не скрывало, до ритмично двигающейся руки в его брюках, он истово хотел вызвать в Хачиске протест, негодование... да что угодно, лишь бы ему было не все равно. - Не суетись, Канэ-сан, - раздался над ухом голос Акаши. В его словах прозвучало такое понимание, что Изуминоками уставился на него широко раскрытыми глазами. - Расслабься. Он все равно тебя не видит. Он занят. - Да я вижу, что занят, - со вздохом отозвался Изуминоками. - С ним же Нагасонэ. - Ай, дурная ж у тебя голова. Нагасонэ здесь вообще ни при чем. Он занят у-до-воль-стви-ем, - смакуя каждый слог промурлыкал Акаши и с умилением посмотрел на Изуминоками. Затем чуть повысил голос и произнес. - Муцуноками, передай-ка Хачиске сей инструмент по извлечению истинного "я". Он круг пропустил. А ты, золотце, не смей отказываться. Я эту трубку подготовил специально для тебя. Не похоже было, что Хачиска собирался отказаться, поскольку в этот раз за трубкой потянулся сам, кокетливо глянув на Акаши и легонько шлепнув по ладони Нагасонэ, который снова рвался поухаживать за ним. Собственно, круг Хачиска пропустил исключительно потому, что отвлекся на руку Нагасонэ, за которой тот не уследил, и она совершенно неведомым образом пробралась под кимоно и принялась там совсем не безобидно шарить. Тряхнув хвостом - разумеется, именно так, чтобы проехаться по лицу своего уже одурманенного ухажера - Хачиска привел кимоно в надлежащий вид, облокотился на плечо полулежащего Нагасонэ и приложился к трубке, втянув в легкие уже чуть больше дыма, чем в первый раз. Прикрыв глаза, он откинул назад голову и выдохнул дым идеально ровным колечком, после чего его накрыл приступ тихого смеха. - Кстати, он страшно чувствительный под этим делом становится, - Акаши повернулся к Изуминоками, в привычной ему манере игнорируя и процесс, посреди которого тот находился, и похожего на пестрого паука Самонджи, старательно обрабатывающего свою жертву. - А ты-то откуда знаешь? - не сразу нашел свой голос Изуминоками, уже почти полностью переместившийся своим существом туда, где орудовала рука Самонджи. Вопрос Акаши заставил его вздрогнуть, и по телу пробежала жгучая искра. Его одновременно прошибло двойной вспышкой возбуждения и догадки - еще до того, как передать трубку Нагасонэ, Акаши загадочно ухмыльнулся в воздух, и никто из присутствующих на эту ухмылку внимания не обратил. Разве что Изуминоками она показалась странной и он изо всех сил старался не забыть спросить у Акаши, что она значила. Видимо, подходящий момент и настал. - Ну, ты ж не на всех посиделках бываешь, Канэ-сан. А я-то здесь много чего перевидал, - ухмыльнулся Акаши и снова бросил насмешливый взгляд на его пах. - Так ты, значит, с Хачиской...? - вопрос так и повис в воздухе, потому что Изуминоками прервал его же собственный стон, и он попытался собрать мысли в кучу, но они с каждой его попыткой бросались врассыпную. Стоило в разговоре замелькать имени Хачиски, как Соудза удвоил свои старания, и от движений его ловких пальцев по всем выступам его плоти ниже пояса разгорался настоящий пожар. - Как можно, мой дорогой друг, это же вульгарно. Но, каюсь, кое в чем не устоял. И если б не боялся по кумполу от тигра вашего схлопотать, может быть, еще разок бы счастья попытал. Но я труслив, Канэ-сан, ох как труслив... Примерно в той же степени, как ты любитель совать нос куда ни попадя. Эй, Соудза, притормози-ка, дай поговорить. Канэ-сан от тебя все равно уже никуда не убежит. - И не надоело вам обсуждать этого Котэцу? - по-детски надул губки Соудза. - Не надоело. Нравится нам, - пожал плечами Акаши и подмигнул ему. - И может тебе легче станет, но кое-кто также усердно обсуждает и тебя. - Все равно не понимаю, что вы в нем нашли, чтоб об него языками чесать. Не вижу в нем ничего красивого и вообще... - Вот и не смотри. Куда уж тебе, токугавскому сокровищу до нашей плебейской вкусовщины. Соудза предпринял попытку обидеться, но быстро вспомнил, что у него в пленных находится Канэ-сан, которому уже никак не обойтись без его помощи. Пленный это тоже понимал. - Соудза, не обижайся, - Изуминоками посмотрел наверх, чтобы сфокусироваться на хорошеньком личике и протянул руку, чтобы погладить данши по шее и ключицам. - У меня же сейчас мозги набекрень. - На тебя невозможно обижаться, - Самонджи нежно улыбнулся. - Тебе же здесь хорошо? - Очень, - кивнул Канэсада. Затем выдал куда более эмоционально. - До чертиков. - Ему хорошо, Соудза. И ручки у тебя волшебные. А когда он под твоими ручками еще вон туда смотрит, то вообще улетает. Ловить будешь или как? - Ты кого угодно уболтаешь, Акаши. Так и быть, даю вам пять минут. А потом, Канэ-сан, обещаю, ты забудешь, как тебя зовут, а не только этого Котэцу. Оснований не верить ему у Канэ-сана не было. Как и сил их искать. При упоминании Котэцу они, не сговариваясь, повернули головы в одном направлении. В тот самый угол, где Нагасонэ уже не спеша и со вкусом целовал Хачиску. Многочисленные лампы и свечи отбрасывали на них золотистый свет, и можно было во всех деталях разглядеть, как танцуют их влажные языки между приоткрытыми губами. Дыхание Хачиски учащалось, он начинал бессознательно выгибаться, пытаясь одновременно прильнуть к груди Нагасонэ и потереться загривком об его руку, обнимающую его за шею. Это Изуминоками уже однажды проходил. Когда Хачиска начинал по-настоящему возбуждаться, он ластился и выгибался, как кошка, всем телом требуя ласки так, что его невозможно было не приласкать, не погладить по гибкой спине. И невозможно было не отреагировать, когда он терся бедрами и направлял туда руку, чтобы его поскорее поласкали и там... Ловя глазами каждое движение губ и языка Хачиски, Изуминоками вскользь подумал, что сейчас вполне мог кончить даже от простого созерцания. - Так что ты с ним делал, Акаши? - спросил он приглушенным голосом и глупо обрадовался, что все еще помнит, как надо говорить. Опиум забрался в голову основательно и клубами дыма теперь перебирал его извилины. - Прикасался к прекрасному, конечно же, - промурлыкал Акаши, наливая себе сакэ. - А ты что подумал? - Пошлости всякие подумал, - честно признался Изуминоками. Он слабо представлял, как можно было кого-то щупать и не хотеть логичного продолжения. - Кто бы сомневался. А я, понимаешь ли, люблю трогать все эстетичное, живое и горячее. Говорил же, что грешен. Ради этих ощущений душу дьяволу продам, а плоть пусть сама как-нибудь со своими потребностями разбирается. - И что, он тебе это позволил? - А я его как-то и не спрашивал. Опиум он же такой, с ним и без слов склеится. - Накурил, значит. То есть, ты сделал это специально? - Любопытство - не порок, Канэ-сан. А мое любопытство носит исключительно созерцательный характер. А если от эстетичного за версту несет чувственностью, мое любопытство ничто не остановит. - Ты такой извращенец, Акаши. - Не надо грязи, друг мой. Я, скорее, исследователь. Изучаю красоту во всех ее проявлениях. - Так я тебе и поверил. Прощелыга. На самом деле ты хотел потрогать Хачиску. - Покажи мне тут кого-нибудь, кто бы не хотел. Соудза, молчи. Но в отличие от вас, пустозвонов, я желал этого исключительно в порыве поклонения эстетизму. Что, Канэ-сан, поплыл? Ревность и далее по списку? - Нет, я... Черт тебя разбери, Акаши, я просто поверить не могу, что валяюсь тут и слушаю, как ты лапал того, кто мне нравится. - Так я ж говорю - не суетись. Вечно ты куда-то торопишься. Успокойся. И измени трактовку. Акаши как-то по-отечески тепло глянул на Хачиску, тающего в объятиях Нагасонэ, который уже покрывал его шею жаркими поцелуями и водил кончиками пальцев по выглядывающим из ворота юкаты ключицам. Заалевшие приоткрытые губы Хачиски, сквозь которые прорывалось его участившееся дыхание, и которые он с порывисто пытался прикрывать тонкими пальцами, когда ему казалось, что он дышит слишком громко, живо напомнили Изуминоками об алой помаде, подействовавшей на него как красная тряпка на быка. В какой-то момент ему показалось, что Хачиска готов застонать, словно Нагасонэ касался губами не его шеи, а одного из его особо чувствительных местечек. В этот же момент он с тихим шипением подобрался и оттолкнул от себя Нагасонэ. Тот наигранно упал, хватаясь за сердце, и распластался на татами с широкой глупой улыбкой на лице. Хачиска рассмеялся и пощекотал покрытый щетиной подбородок Нагасонэ, отчего тот сразу передумал притворяться невинно убиенным и снова потянулся к нему. - Ну, разве не прелесть? Он всего лишь ищет свое чистое удовольствие. И неважно, как и с чьей помощью он его получит. Видишь? Он вообще не здесь. Нет его. Ушел, понимаешь ли, в свой внутренний мир. Бросил нас здесь давиться реальностью, хитрец. Играется, смеется. Наслаждается. И знаешь, что самое удивительное? Золотце всегда это получает. И ему вообще все равно, кто в этот момент его приласкает. Но всегда найдется те, кто готов за просто так, лишь бы позволил дотронуться. Не было бы здесь Нагасонэ, рядом с ним обязательно уже был кто-нибудь другой. Ты вот, например. Или, скажем, я. А он даже внимания не обратит. Для него это не главное. - Не главное?... - Я хочу сказать, что он сам идет к тому, чьей ласки хочет. - А к тебе? К тебе он приходил? - А вот это, Канэ-сан, не твое дело. Твое дело дождаться, раз уж тебе так его хочется. Ты, главное, не оплошай. Тогда обоим хорошо будет. Видишь? Ничего сложного. Да, конечно, с горечью подумал Изуминоками. Один раз Хачиска уже так сделал. Он же поддался Изуминоками, принимал его ухаживания, целовал, ласкал... А Изуминоками Канэсада, дурная пьяная морда, все испортил. - Соудза, ну что за дела? - Акаши укоризненно глянул на Самонджи. - Тебя теперь уговаривать нужно? Смотри, Канэ-сан уже загрустил. Заждался твоих загребущих ручек. Порадуй его уже. - Тебя забыл спросить, Акаши, - попытался отбрить его Соудза. - И спросишь. Не раз еще спросишь, - Акаши лениво вытянулся в его сторону, пощекотал его по носу и примирительно улыбнулся. Самонджи два раза повторять не нужно было. Он наклонился совсем близко и поцеловал Изуминоками в губы, а его руки уже тянулись к его паху и вороту косодэ. Изуминоками охотно ответил на поцелуй, надеясь, что Соудза не заметит, что его энтузиазм был чуть наигран. Ему больше нравилось, когда тот действовал только руками и не загораживал ему обзор. Когда Соудза, наконец, отстранился и принялся снова гладить его самым откровенным образом, Изуминоками какое-то время погрузился в обволакивающий дурман ощущений, отзываясь бедрами на движения ладони по своей плоти и глубоко дыша в такт стучащей в паху крови. Голова отключалась, оставляя его наедине с удовольствием. Перед тем, как разум окончательно заволокло туманом, он открыл глаза и нащупал взглядом силуэты Котэцу. Увидел Хачиску, откинувшегося на подушки, и нависающего над ним Нагасонэ. Зацепил краем зрения блуждающую по изгибу бедра большую жадную руку, проследил как она медленно ползет наверх - вот прихватила за талию, распласталась по животу, прошлась одними пальцами вдоль ворота кимоно и плавно обогнула ключицы, потерев пальцем маленькую ароматную ямку между ними. Вот она уже на шее, вот очерчивает подбородок. Большой палец прошелся по губам, ставшим такими же яркими и влажными, как от той помады. Мелькнул розовый язычок, на мгновение обвивая палец, а затем скользнул вниз до основания. Еще мгновение - и палец уже обхватывают восхитительно мягкие алые губы и ритмично посасывают... - Не насмотрелся еще, Канэсада? Разум по-прежнему не отзывался. Зато тело отреагировало довольно четко подсказало ему, что делать. Он ловко вывернулся, практически выдрав себя с мясом из кокона наслаждения, но пауза была недолгой, и он воспользовался ей исключительно для того, чтобы бросить Самонджи навзничь на татами и прижаться к нему всем телом. Тот с восторгом воспринял смену положения, обвил Изуминоками за шею сильными руками и притянул к себе, чтобы, наконец, дорваться до долгожданного поцелуя с желанным Канэ-саном. - О, первый пошел, - встрепенулся где-то за спиной Муцуноками. Самонджи оторвался от Изуминоками лишь на миг, успев многозначительно прошептать: - А второй пусть тоже никуда не уходит... Никому нельзя курить опиум, подумал Изуминоками, пока вместе с Муцуноками избавлял от одежды довольно улыбающегося Самонджи. Ему даже не нужно было оглядываться, чтобы угадать тот момент, когда Нагасонэ уже будет неспособен сдерживаться и молча поднимется одним резким движением - и время его разбери, даже не пошатнется, пока все остальные уже забыли, где их ноги! - и подаст руку Хачиске. А тот уже не пожелает и пошевелиться, капризно склонит голову набок, одаривая его убийственно томным взглядом, мол, да что ж это такое, опять эта подделка куда-то меня тащит. Но потом все же царственно вложит свою руку в широкую ладонь и замрет в ожидании, пока упомянутая подделка, коль уж ей так приспичило, поднимет его сам и придержит за талию. И Нагасонэ стерпит - и капризный тон, и колкий взгляд, и еле слышное бормотание под нос, что ему только одно и нужно, и утрированную неспособность твердо стоять на ногах. Он все стерпит. Потому, что было, ради чего. Да и не терпел он, по сути. Может быть, на своем пути они еще пару раз остановятся, потому что Хачиску обязательно где-нибудь занесет, и Нагасонэ нужно будет придержать его, чтоб не дать ему упасть. И у него не хватит терпения, ведь невозможно просто так держать в руках обкуренного Хачиску с его полупьяным хихиканьем и блестящими, потемневшими до глубокой синевы глазами, в которых можно было найти что угодно, только не сопротивление или отказ. И придавит своей накачанной тушей к ближайшей стене, как делал уже не один раз, чтобы грубо поцеловать и пробежаться руками по горячим бедрам. А если Хачиска начнет хныкать, то прям там же у стены в несколько движений доведет его до оргазма. Хачиске в таком состоянии много не надо, он через пару минут возбудится снова. Пока не закончится действие опиума. А когда они, наконец, доберутся до своей комнаты, Нагасонэ с полным на то правом сдерет с него кимоно и даст себе волю. Хачиска точно будет удивлен. Ревность творила с Нагасонэ Котэцу настоящие чудеса. Не давая отдыха губам и языку, Нагасонэ будет петь оды его красоте. Своей неугомонной плотью он будет всячески показывать Хачиске, как он соскучился по его жаркому тесному телу. Он будет уходить в сладостное небытие каждый раз, когда Хачиска будет увлеченно доставлять ему удовольствие своим горячим ртом, и даже не поймет толком, что Хачиска наслаждается отнюдь не им. А самим собой. Да что б тебя, высокомерная, нарциссичная, невыносимо пленительная шельма... Никому нельзя курить, думал он, глядя, как заходится под ним Соудза Самонджи. А ему - можно. Ревность творила чудеса и с ним тоже.

***