Квир-реалии

Глава пятьдесят вторая ПЕРВОАПРЕЛЬСКИЙ ДУРАЧОК Краткое содержание: Брайан переосмысливает многое о своей жизни и о себе накануне своего 32-летия. «Спрингхерст», апрель 2003 года. Брайан  — Иногда я завидую мертвым, — говорю я Горовицу. Это наш первый сеанс с тех пор, как я вышел из детоксикации три дня назад. А еще сегодня первый день апреля — День дурака. Очень, очень уместно. Горовиц садится и выглядит испуганным впервые с тех пор, как я приехал в это заведение в январе. — Что вы хотите этим сказать, Брайан? Что вызвало такое провокационное замечание? Я пожимаю плечами. — Не знаю. Много времени провел в детоксикации с капельницей в руке. Кстати, я не принимал так уж много дерьма, пока был снаружи. Просто чтобы вы знали. — Вы знаете правила, Брайан, — отвечает Горовиц, — каждый должен пройти детоксикацию, когда возвращается из отпуска. Итак, что вы имели в виду, говоря, что завидуете мертвым? — Я не имел в виду мертвых вообще, — уточняю я. — Тогда что вы имели в виду, Брайан? — твердо спрашивает Горовиц. Я колеблюсь. Ненавижу рассказывать Горовицу всякую чушь о своих снах. Это кажется таким… таким глупым. Слишком нереальным. Достаточно трудно говорить о вещах, которые на самом деле произошли со мной, не говоря уже о гребаных снах и подобном дерьме. Или Фиона и ее альтернативные потоки. Но он спросил. — Мне приснился сон. Это было той же ночью, что… ночью перед отъездом Джастина. Мне снилось, что я снова в Нью-Йорке — на улице. Но теперь я был самим собой. Повзрослел и облажался. И я увидел Рона и себя. Когда я был Джеком. Когда мне было шестнадцать. — И это было для вас травматично? — спрашивает Горовиц. Я делаю паузу. Так ли это было? Это не было похоже на травму. Совсем нет. Это было… почти безопасно. Почти. И многое другое. Много других чувств. Грустно и ужасно, но в то же время как-то… как-то чудесно. — Нет, — говорю я наконец, — не травматично. Это было… — да, чертовски глупо говорить об этом дерьме! — Я был… — Вы были кем? — спрашивает он. — Я ревновал, — говорю я наконец, — они были счастливы. Рон и Джек наконец-то были счастливы. Все дерьмо, с которым тебе приходится иметь дело в жизни, и вся боль — они больше этого не чувствовали. Их не волновало ничего, кроме… — Кроме? — Кроме друг друга, — отвечаю я, — они были вместе, и все остальное не имело значения. И я хотел остаться там с ними. Хотел… обрести это душевное спокойствие. Эту свободу от боли. И уверенность в том, где мое место и с кем. Но Рон сказал мне, что это не мое место и не мое время. Что я должен вернуться. Должен найти свое собственное счастье. И Джек тоже велел мне убираться. Я сам себе сказал отвалить! Я улыбаюсь на это, хотя это ни капельки не смешно. Это чертовски больно, больнее, чем я когда-либо смогу признать. — Вы понимаете, что этот сон был своего рода проекцией вашего бессознательного, — объясняет Горовиц, — вы видите себя, когда были на самом низком уровне в своей жизни, за исключением того, что вы переписали ее и превратили в счастливый сценарий. Видите «Джека» как переживающего то, чего вы так сильно хотите прямо сейчас, а именно любить и быть любимым. И возвращаете к жизни своего мертвого возлюбленного, чтобы убедить себя, что он в хорошем месте, даже в лучшем месте, чем вы сами, хотя вы живы, а он мертв. Это исполнение желаний, Брайан. Мне хочется крикнуть: «Нет! Это реально. Это был не сон. Я действительно видел Рона и Джека. Я знаю. Я был там.» Но тогда Горовиц потребовал бы Торазин или смирительную рубашку. Так что я держу свой гребаный рот на замке. — И где был Джастин в этом сне? — продолжает Горовиц. — Нигде, — отвечаю я, — в реальном мире. Где ему и место. Подальше от меня. В его собственной жизни. Так и должно быть. Так оно и есть — сейчас. Горовиц постукивает пальцем по столу. Он иногда так делает, когда думает. Работает над новой тактикой. Новым способом устроить мне засаду. — Итак, вы говорите, что вы с Джастином расстались. Как вы к этому относитесь? Я смотрю прямо перед собой. — Я ничего не чувствую. — Скажите мне правду, Брайан! — возражает Горовиц. Знаю, что он теряет терпение со мной. Я видел выражение его лица, когда в прошлый четверг приполз обратно в «Спрингхерст», поджав свой гребаный хвост. Это взгляд разочарования. Да, я уже видел такое выражение на лицах раньше. Так много лиц. Как у Джастина… — Какого хрена вы хотите, чтобы я сказал? — я встаю и расхаживаю взад и вперед перед столом Горовица. Да, за те месяцы, что я здесь, я протоптал красивую дорожку в плетении его восточного ковра. — Что у меня разбито сердце? Что я не могу жить без Джастина и его гребаной любви? Потому что это чушь собачья, док! И знаете, что еще? Любовь — это чушь собачья! Вся эта гребаная концепция! Я всегда так говорил, и сейчас это более верно, чем когда-либо. Любовь — это какая-то дерьмовая идея, которую натуралы придумали, чтобы потрахаться. Ну, мне не нужно говорить парню, что я его люблю, чтобы потрахаться! Я никогда этого не делал, и никогда больше не сделаю! Но Горовиц свирепо смотрит на меня. Его обычная пассивная поза соскальзывает, и он кажется взбешенным. Хорошо. Потому что я тоже зол. — Когда вы перестанете лгать себе, Брайан? И лгать мне? А также лгать своему партнеру? Это основа всего вашего саморазрушительного поведения, вы же знаете. Ваша неспособность признать правду не только перед собой, но и перед людьми, которым больше всего нужно услышать ее от вас! — Горовиц откидывается на спинку своего осуждающего трона и скрещивает руки перед собой. — Как вы, док? — я перестаю расхаживать и смотрю на него в ответ. — Похоже, вы знаете меня лучше, чем я сам себя знаю, так какого хрена мне нужно вам что-то рассказывать? И Джастин… Мне не нужно говорить ЕМУ ни хрена тоже! Он не ребенок. Он знает, чего хочет, и это не я! Поэтому он ушел. Большое, блядь, дело! Люди уходят. Люди умирают. Люди двигаются дальше. Ты либо живешь с этим, либо, блядь, нет! Так что простите меня, если я не свернусь калачиком и не умру! — Я не ожидаю, что вы свернетесь калачиком и умрете, Брайан, — говорит Горовиц, — наоборот, я ожидаю, что вы будете жить. Но ожидаю, что будете жить жизнью, которая не является просто тенью той жизни, которую вы способны прожить. И это означает жизнь, в которой вы не утопаете в выпивке, наркотиках и сексе. Жизнь, в которой вы сможете наслаждаться своими детьми и не повторять дисфункцию ваших отношений с собственными родителями. И жизнь, в которой вы сможете любить другого человека, не чувствуя, что любовь — это наказание или предательство какого-то кода, который вы изобрели, чтобы оградить себя от возможности этой любви. — Это пиздец, — говорю я, садясь обратно в кресло, — я больше не хочу чувствовать. Я устал от чувств. Это чертовски больно. Знаете, раньше я был счастлив. До всего… всего этого дерьма! — Счастливы? — спрашивает он. — Когда вы были счастливы, Брайан? — Раньше… до Джастина, — шепчу я, — я жил именно так, как хотел жить. Я пил, когда хотел, принимал любые наркотики, какие хотел, и трахался с любым парнем, с которым хотел. И мне никогда ни перед кем не приходилось отчитываться. Ни перед вами, ни перед НИМ! — И вы были тогда счастливы? — спрашивает он снова. — Конечно, — говорю я. — Скажите правду, Брайан! — требует Горовиц. — Пошли вы, док! Я же говорил вам, что живу так, как хочу жить! — кричу я. — Разве этого недостаточно? Разве это не счастье? — Вы должны сказать мне это, Брайан, — говорит Горовиц, — потому что я не уверен. Вы были счастливы? Заглушать себя веществами и бессмысленным сексом не кажется счастьем. Это похоже на бегство от реальности, которую слишком больно выносить. — Вы не понимаете, — говорю я ему, — вы не педик! Я не такой, как натуралы! Я не хочу того же, что и натуралы! Быть фальшивым гетеросексуалом — это пиздец, как и любой педик, который думает, что это то, чего он хочет! Такие педики только обманывают самих себя. Горовиц издает фыркающий звук. — А как насчет вашего партнера? — Моего бывшего партнера, — поправляю я его, — а что с ним? — Чего он хочет? — Горовиц продолжает подталкивать. Чего хочет Джастин? Вот тогда я понимаю, что ни хрена не понимаю, чего он хочет. Дом? Семья? Обязательство? Кольца на пальцах и колокольчики на пальцах ног? Карьера художника? Единственное, в чем я был уверен — он хотел… меня. Но я ошибался. Он ушел. Так что я не знаю. Понятия не имею, какого хрена ему нужно. И поэтому я понятия не имею, как дать ему то, что вернет его ко мне. — Я не знаю. Никогда не спрашивал его, — признаю я, побежденный, — я устал. Мы можем покончить с этим на сегодня? — Если хотите, Брайан, — мягко говорит Горовиц, — кстати, Сильвия сказала, что вы вчера не ходили на занятия. И что вы не пришли на ужин вечером. — Я не был голоден, — говорю я категорично, — и мне нечего сказать в группе. Эти люди смотрят на меня, как на гребаного урода. Я не могу говорить такие вещи в их присутствии. — Группа важна, Брайан, — заявляет Горовиц, — они не смотрят на вас как на урода. У всех них схожие проблемы, и они сами работают над решениями. — Слепой ведет слепого, а, док? Что вы будете делать, если я не пойду? Заставите меня мыть гребаную посуду, как в «Приюте безнадежности»? Я встаю, готовый выйти. Мне просто нужно убраться из этой гребаной комнаты! — Я знаю, что вы злитесь, Брайан, — говорит Горовиц, — злитесь на своего партнера. Злитесь на меня. Злитесь на весь мир. И больше всего злитесь на себя. Но это не так уж плохо. Гнев лучше, чем вообще никаких эмоций, поверьте мне. — И вы поверьте МНЕ, док, я бы предпочел ничего не чувствовать! — я закрываю глаза. — Ни хрена вообще! Потому что это слишком больно. И меня тошнит от этой боли. Боли и усталости! Горовиц встает и провожает меня до двери своего кабинета. — Я приказываю вам принять антидепрессант. Думаю, что вам это нужно сейчас, и я хочу, чтобы вы начали сегодня. — Нет! — набрасываюсь я. — Я пришел сюда, чтобы мне не пришлось принимать никаких гребаных наркотиков! — Это рецепт, Брайан, — настаивает Горовиц. — «Золофт»*. Это поможет вашему настроению успокоиться. — Да, — фыркаю я, — то же самое мне сказал и доктор Холл, когда писал свои сценарии с Ксанаксом. Черт возьми, забудьте об этом! — Это совсем не похоже на Ксанакс, Брайан, но я не собираюсь заставлять вас принимать его, если вы категорически против, — говорит Горовиц, — и я НЕ доктор Холл, как вам хорошо известно. Так что подумайте об этом и дайте мне знать, если передумаете. А также, если вам будут сниться эти сны о Роне. Они могут подавать сигналы… ну, некоторые нездоровые мысли. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя подавленным ими. — Вы имеете в виду самоубийство? — отвечаю я. — Рон уже сказал мне, чтобы я убирался. Что мне там не место. По крайней мере, пока. Видите? Даже мой мертвый любовник не имеет ко мне никакого отношения, не говоря уже о моем живом. Бьюсь об заклад на тысячу, док. Горовиц вздыхает. — Пожалуйста, немедленно сообщите Сильвии или кому-нибудь из других консультантов, если начнете чувствовать себя еще более подавленным. Это важно, Брайан. — Конечно, — говорю я, прежде чем выйти, — я буду кричать об этом с крыши. Или куплю объявление в «Варьете» — «Брайан Кинни чувствует себя подавленным!» Это старые новости, док. Никому нет до этого дела, даже мне. — Мне есть дело, — серьезно говорит Горовиц, — никогда не забывайте об этом, Брайан. Я смотрю на него и понимаю, что ему действительно не все равно. Вижу по глазам. Но достаточно ли этого? Я не знаю, но киваю ему, прежде чем покинуть его кабинет. На данный момент этого должно быть достаточно. *** Я почти не выхожу из своей комнаты до конца недели. Не хожу в группу, и хотя Сильвия заходит каждый день, чтобы попытаться убедить меня, я все равно отказываюсь. Я также беру еду и приношу ее обратно в комнату, чтобы поесть. Не хочу ни с кем сидеть, ни на кого смотреть, ни с кем разговаривать. И я не хочу, чтобы кто-нибудь задавал мне какие-либо вопросы о моей испорченной жизни. Не хочу чьей-то заботы, сочувствия или жалости. Все эти вещи делают мой гребаный член мягким. Но когда наступают выходные, погода начинает становиться прекрасной. Гребаная весна. Здесь солнечно и цветы растут повсюду вокруг зданий. Крокусы, нарциссы и все такое дерьмо. Я надеваю куртку и иду гулять. Просто гулять весь день. В город. Вдоль озера. В лес. Повсюду. И в маленькие кварталы, составляющие город Маккинли. Иду мимо домов. Мимо школы. В парк. На детскую площадку. Все эти клише маленького городка. Но они здесь, передо мной. Люди, живущие внутри этого клише. На одной из улиц вижу, как доктор Гарри Мейсон выходит из дома с двумя маленькими девочками и садится во ВНЕДОРОЖНИК. Он все еще выглядит сексуально. Это его жизнь, его семья, его дом. Как и многие дома в Маккинли, это большой старый фермерский дом, который был отреставрирован и модернизирован. Вероятно, наполнен антиквариатом и милыми маленькими отвратительными безделушками, которыми так гордится его жена. На переднем крыльце фальшивая прялка и венок из сухих цветов на входной двери. Господи, я ненавижу такое дерьмо! Представьте, что вы живете в таком месте, как это. Или в таком маленьком городке, как этот. Представьте, что вы выросли здесь. С родителями, которые любили вас. Может быть, была собака. Ходите в школу пешком в окружении друзей. Семья рядом. Не нужно гадать, кто ты, черт возьми, есть. Не нужно пригибаться каждый гребаный раз, когда твой старик входит в дверь. Не бояться каждый день своей гребаной несчастной жизни. И еще больше пугаться, когда стемнеет. Так бояться гребаной темноты. Все это ложь. Я знаю, что это так! Фантазия. Люди здесь такие же придурки, как и все остальные. Совсем как я и так же лажают. Но я не хочу об этом думать. Поэтому продолжаю идти. В воскресенье вечером идет дождь, и я лежу в постели, слушая, как он шумит. Какого черта я вернулся в «Спрингхерст»? Чтобы спрятаться? Или чтобы помочь себе самому? Куда еще я могу пойти? Мне нужно собраться с мыслями до того, как начнутся съемки «Красной реки». Я не могу подвести Дориана. Или Иствуда. Или даже Рона, он ведь писал сценарий, имея в виду меня. Так что я должен быть готов до конца мая. Мне нужно быть чистым, трезвым и в хорошей форме, иначе меня убьют, черт возьми, всей этой ездой и физическим дерьмом. Мне придется заняться этой съемкой. Завтра я начну ходить в спортзал, если можно назвать то, что у них здесь есть, тренажерным залом. Но это лучше, чем ничего. И мне лучше снова начать есть. Мне пришлют протеиновый порошок, соки и энергетические напитки. В Эри-I есть место, где я могу его заказать. Я могу это сделать. Это даст мне кое-что, чтобы сосредоточиться на Цели. Может быть, я даже вернусь в группу. Какого черта? Да, какого черта. *** В понедельник утром я иду завтракать впервые с тех пор, как вернулся. У меня все еще нет аппетита, но я заставляю себя, в любом случае, немного еды необходимо. Да, мне нужна еда. Слишком много гребаных калорий, но я все равно планирую их отработать. Уолкер Талмедж садится за стол рядом со мной, пытаясь поймать мой взгляд. Я ясно дал понять и миллион раз повторил, что мне неинтересно трахаться с ним, но он не понимает намека. Он продолжает писать эти дурацкие песни и утверждает, что я его вдохновил. Что бы там ни было, черт возьми, мне все еще неинтересно. Но он все равно приходит. — Брайан, — говорит он своим низким, шепчущим голосом, — я рад, что ты вернулся. — Я еще не закончил, — говорю я категорично, — и не уйду, пока не буду готов. Действительно готов. Уокер опускается на пустой стул напротив меня. — Доктор Мейсон говорит, что я делаю успехи. Он говорит, что метамфетамин трудно бросить. Даже тяжелее, чем героин. Или кофеин! — хихикает он. — Удачи, — говорю я ему, — потому что я бросил, и это был не гребаный пикник? — Ты был на «тине»? — Уокер хмурится. — Нет, — говорю я, — кокаин. И кофеин тоже. И я все еще работаю над кофеином. — Мы все видели тебя на церемонии вручения «Оскара», Брайан», — говорит Уокер, — на мой взгляд, твоя речь была замечательной. Я сожалею о твоем… твоем друге, который умер. — Ты имеешь в виду Рона. Я думаю о том, как сильно Рон возненавидел бы Уолкера Талмеджа III. Уокер воплощает такого гея, каких Рон терпеть не мог. Он непревзойденная королева — застенчивая, жизнерадостная, шепелявая и трепещущая. На его фоне Эммет покажется мужланом! Уокер из тех парней, которые заставляют вас нервничать, наблюдая за его руками, движущимися по воздуху. Как будто он направляет Джуди Гарланд или какую-то другую переутомленную диву из ста лет тому назад. Но это имеет смысл, поскольку Уокер является примадонной для нового поколения геев. — Рон также написал сценарий моего следующего фильма «Красная река». Тот, который я начинаю в конце следующего месяца. — Что это за фильм? — с интересом говорит Уокер. — Мне всегда интересно писать саундтреки. — Сомневаюсь, что твоя музыка подойдет для этого проекта, — говорю я ему, — это вестерн. — О, — Уокер, кажется, разочарован. Затем он кокетливо улыбается, — это звучит очень жестоко. Ты ковбой в нем? — Нет, я танцовщица из танцевального зала! — вынужденно смеюсь я. Уокер такой чертовски прозрачный. — Да, я играю ковбоя. С настоящими коровами. Действие происходит на перегоне скота. Уокер задирает нос, как будто уже чувствует на мне запах коровьего навоза. Но затем наклоняется ближе. — Держу пари, ты будешь отлично смотреться в своем ковбойском наряде. — Тебе придется посмотреть фильм, когда он будет закончен, чтобы увидеть это, — говорю я. — Это что, приглашение? — он хлопает на меня глазами. — Конечно. Это приглашение, — почему нет? Не то чтобы я боялся Уолкера Талмеджа, — он должен выйти во всех кинотеатрах в преддверии Рождества, — я встаю и беру свой поднос, — увидимся позже. Выхожу из столовой, не оглядываясь. Не хочу, чтобы Уокер думал, что я хочу, чтобы он следовал за мной, потому что я не хочу. Я проверяю свою электронную почту и отвечаю на некоторые сообщения от Лесли, Дориана и Линдси. Также просматриваю некоторые письма от моего бухгалтера. Счета за лофт и джип, которые мне нужно оплатить. После этого отправляюсь на долгую прогулку, а затем в спортзал. Сейчас около двух пополудни, и я лежу на своей кровати и читаю. Мне нужно идти в группу через час, но я все равно не хочу. Завтра на встрече Горовиц прогрызет мне новую дырку в заднице за пропуск группы. Снова. Я знаю. Раздается стук в дверь, и Сильвия просовывает голову внутрь. — Как раз вовремя, чтобы приставать ко мне по поводу группы, верно? — спрашиваю я ее. Но Сильвия качает головой. — Нет, вообще-то, Брайан. У вас посетитель. Я сажусь. — Посетитель? Сильвия улыбается. — Это тот, кого вы будете очень рады видеть! Мой гребаный разум бешено работает. Дерьмо. Я в полном дерьме. На мне пара грязных спортивных штанов и старая футболка. И я не побрился сегодня. И вчера тоже. Нет времени переодеваться. Но будет ли ему не все равно, если я переоденусь? Скорее всего, нет. Поэтому я не буду тратить время на переодевание. Не могу ждать. — Где он? — спрашиваю я Сильвию, протискиваясь мимо нее. — В главной комнате отдыха, — говорит она, — я думаю, он принес вам подарок на день рождения, Брайан. У него завернутый пакет. Разве вы не говорили, что у вас день рождения на этой неделе? — Да, — говорю я, — обычно я не отмечаю трагические события. Но в данном случае я сделаю исключение. Я почти бегу по коридору, понимая, что забыл надеть туфли. Нахуй. Но на этот раз я ничего не испорчу! Обещаю! Клянусь, что не испорчу. Нет, если Джастин здесь и готов дать мне еще один шанс. Я не испорчу. Я не испорчу. Не испорчу. Я замедляю шаг, прежде чем войти в комнату отдыха. У меня перехватывает дыхание. Я не буду все портить. Я вижу его. И останавливаюсь. Он поворачивается и улыбается мне, когда видит меня. — Брайан! — восклицает он, а потом обнимает меня. — Майкл, — я снова дышу. Но я не хочу дышать, — какого хрена ты здесь делаешь? *** Мы с Майклом заходим в пустую столовую. Здесь всегда можно воспользоваться кофемашиной или взять какой-нибудь напиток из автомата с содовой. Итак, мы сидим за тем же столом, за которым я сегодня утром ел свой скудный завтрак, рядом с большими окнами, выходящими на лес, озеро и начало весны. — Я знаю, что твой день рождения только в четверг, но я хотел подарить тебе это лично, — говорит он, кладя завернутый пакет на столе. Мой день рождения. Я снова сталкиваюсь лицом к лицу с тем роковым днем, который отказываюсь праздновать. Но кто-то всегда вмешивается и отвергает меня. Я все еще содрогаюсь, когда думаю о той гребаной вечеринке в День смерти, которую они устроили мне два года назад. Содрогаюсь, когда думаю о том, как залез в этот гребаный гроб и захлопнул крышку за собой. Что за люди так поступают с человеком? Что это за друзья? Очевидно, мои друзья. Неудивительно, что я купил этот шарф и решил устроить себе собственную вечеринку по-своему. Но Майки испортил и это тоже. Может быть, если бы он этого не сделал, Джастин пошел бы на свой выпускной, потанцевал бы с Дафной, а затем поехал бы домой в целости и сохранности. И я бы не сидел здесь, прожив еще один год. Отрыв еще одну страницу в календаре моего бесполезного существования. Рон, вероятно, тоже был бы жив. В порядке. Определенно. Росс Престон хорошо сыграл бы Бобби в «Олимпийце». Ну, может быть, и не хорошо. И Джимми, вероятно, не получил бы свой второй Оскар за лучшую мужскую роль. Большое, блядь, дело. Но компромисс того стоил бы. Оскар Джимми за жизнь Рона. Все те другие жизни были бы лучше. И единственным, кого не хватало бы, был бы я. Не так уж плохо. В прошлом году я знал, как отпраздновать это знаменательное событие и попытался оттолкнуться от себя гораздо более прямолинейно. Это тоже почти сработало. Конечно, именно это и привело меня в Павильон Спенсера. Что заставляет меня задуматься, держат ли меня Горовиц и Сильвия «начеку». Так они это называют, когда подозревают, что кто-то думает о самоубийстве — быть «начеку». Старший Брат прямо там, ждет, чтобы спасти тебя от самого себя. Нет, я бы даже не удивился, обнаружив себя в их списке наблюдения, особенно сейчас. И особенно не с моим чертовым рекордом. Мой гребаный день рождения. Номер тридцать два. Наверняка я на пути к среднему возрасту. Предоставьте Майклу возможность напомни мне об этом. И сразу после моего дня рождения — годовщина выпускного бала. Такие хорошие времена. — Ну? Разве ты не собираешься его открыть? — Майкл подталкивает меня. — Конечно. Я только ждал идеального момента, — я отрываю обертку. Это книга, составленная из листов картона, связанных вместе, — что это такое? — на обложке изображен супергерой в обтягивающем черном комбинезоне. — «Рейдж — защитник геев», — читаю я. — Это прототип для моего комикса, придурок! — восклицает Майкл в волнении. — Я хотел, чтобы ты первый увидел это, так как ты вдохновил его! — Господи! — говорю я. — Ты действительно сделал это! — персонаж на обложке действительно похож на меня — немного. — Ты думаешь этот костюм может быть еще теснее, Майки? Ты хочешь, чтобы весь мир знал, что у меня девять дюймов обрезанный, да? Майкл смеется. — Я думал, весь мир уже знает об этом! — он протягивает руку и открывает книгу. — Это макетные страницы, но вся история прямо здесь. Независимая комикс-компания согласилась напечатать и распространить первый выпуск. Если это будет продаваться достаточно хорошо, тогда они начнут выпускать «Рейджа» четыре раза в год. Я решил, что для начала этого достаточно, — Майкл выглядит таким довольным, как будто вот-вот лопнет. В конце концов, это его сбывшаяся мечта. — Видишь? Там Рейдж и его закадычный друг, Зефир! — Который выглядит в точности как ты, — но я также замечаю кое-что еще, — эти рисунки. Джастин их не делал. Это его дизайн для персонажа супергероя. А это похоже на лофт. Но он их не рисовал, — я смотрю на Майкла, — они не так хороши, как оригинальные рисунки Джастина. Майкл сглатывает. — Я знаю. Эдвин, может, и не такой изобретательный, как Джастин, но он хороший иллюстратор. И я могу на него положиться. Он использовал модели Джастина для персонажей, а также заново нарисовал некоторые из готовых панелей. Не волнуйся, Брайан, я отдам должное Джастину за разработку персонажей. Но… — Но что? — многозначительно спрашиваю я. — Ты вычеркиваешь Джастина из комикса? После всей этой гребаной работы, что он вложил в него? — Это было его решение, — фыркает Майкл, — на самом деле, наше обоюдное решение. Я уже говорил тебе по пути в Питтсбург в день рождения твоей дочери, но вижу, что ты не слушал, как обычно! — Я слушал, Майкл, — резко отвечаю я, — но думал, что вы двое справитесь с любыми мелкими спорами. Я никогда не думал, что ты… ты просто бросишь Джастина! Как будто он не имеет значения! — Это не сработало, — лицо Майкла становится раздраженным, — его никогда не было рядом, когда я нуждался в нем. И кроме того… он… он… — Майкл смотрит на меня, — не бери в голову. Просто, блядь, не обращай внимания! — Это потому, что мы с Джастином расстались? — спрашиваю я. — Так вот почему ты наказываешь его? То, что произошло между нами, это не его вина. У Майкла отвисает челюсть. Вот тогда я понимаю, что он не знал. Он действительно не знал, что мы расстались. — Я… прости, Брайан, — наконец говорит он, — мне жаль. — Это было обоюдное решение. Как ты и говорил раньше. Это не сработало, как и ваше сотрудничество, — я сжимаю кофейную чашку в руках, — забудь об этом. Спасибо за комикс. Я уверен, что это будет большой успех. — Спасибо, — шепчет он, — за все. Брайан, я… я должен сказать тебе еще кое-что. Дело в том, что… что Джастин был там… Но он останавливается и не может посмотреть мне в глаза. — Что? — хмурюсь я. — Что ты пытаешься мне сказать? — Ничего, — отвечает он каменно, — не бери в голову, — Майкл внезапно встает, — мне пора ехать. — Ехать? — говорю я. — Ты приехал всего час назад, мать твою! Я думал, ты собираешься остаться хотя бы на ночь. В Маккинли есть мотель. Я заплачу за комнату, если ты слишком скуп, чтобы заплатить за нее самому. — Дело не в этом, Брайан, — похоже, Майклу не терпится убраться отсюда подальше. И от меня, — я обещал Дэвиду, что вернусь сегодня вечером. Если я останусь на ночь, он будет беспокоиться обо мне. — Дэвид? — теперь я тоже встаю, сжимая в руке подарок Майкла. Рейдж — Ярость. Какое подходящее имя. — Какое, блядь, отношение Дэвид Кэмерон имеет ко всему этому? — Потому что… — Майкл колеблется, — я переехал к нему. Мы с Дэвидом живем вместе. Вернулись в его старый дом. С Хэнком. Одна большая счастливая семья. — Я понимаю, — отворачиваюсь я, — одна большая счастливая гребаная семья. Ты, Джуниор и Док! — Знаю, что тебе не нравится Дэвид, Брайан, — огрызается он, — но это моя жизнь! И это то, чего я хочу. Я смотрю в большие окна. Весна наступила, это точно. Первоапрельские дураки! — Тогда действуй, Майкл. Делай то, что ты должен сделать. — Спасибо, — говорит он, — я так и сделаю. — И я тоже, — отвечаю я. Что бы это ни было. *Золофт — эффективный антидепрессант. Помогает стабилизировать состояние при депрессиях и панических атаках разнообразных форм. Важной особенностью лекарства является то, что при его использовании для лечения не возникает привыкания.