Правосудие для Харпер

Тётю Розу никто не любит, особенно её муж, но я считаю, что это даже здорово, потому что каждый раз, когда дядя Джордан выгоняет её из трейлера, она на несколько дней переезжает к нам. И так как тёте Розе нужна кровать, папа отвозит нас с сестрой к дедушке и даже разрешает пропускать школу. Папа с дедушкой не ладят между собой, поэтому папа останавливает машину у ворот, на которых висит табличка: «Проход запрещён, частная территория» и ждёт, когда мы выберемся с заднего сиденья. Микаэллу слегка тошнит, а от меня всё ещё пахнет сахарной ватой, сладкими фруктами и цветами, мама говорит, что они называются жасмин и что запах у духов тёти Розы приятный, но я чуть не задохнулся, когда она обняла меня и стиснула как большая медведица. Может быть, мне тоже нужно было притвориться мёртвым и тогда она потеряла бы ко мне интерес? [1] – Я вечно буду здесь стоять? – опускает стекло папа, и мы послушно просовываем на ту сторону забора свои рюкзаки и потом пролезаем сами. Участок деда огорожен не надёжнее, чем левада на ферме, где он покупает молоко для нас с Микки, но отец считает, что по ту его сторону мы уже в достаточной безопасности, разворачивает машину и уезжает. – Не хочу, – при папе мелкая не решалась капризничать, зато сейчас начинает. – Здесь скучно, а от дедушки всегда плохо пахнет. Девчонка, что с неё взять. Я закидываю свой рюкзак на плечи, в правую руку беру второй, а в левую – ладошку сестры. Она прохладная и слегка влажная, наверно в этот раз её укачало сильнее, чем обычно. – Тебе больше нравится, как пахнет от тёти Розы? – спрашиваю я, потому что будет забавно, если её все-таки вывернет. Микки только делает страдальческое лицо. Какое-то время мы шагаем молча, каждый по своей тропинке, раскатанной колёсами старого дедова пикапа. После душной машины мне немного зябко, зато сладкий запах потихоньку начинает выветриваться. – Хочешь, прогуляемся по берегу? – предлагаю я, потому что дедушка не разрешает ходить туда вечером. Он уверен: мы не уследим за временем и не успеем вернуться домой до темноты. Но сейчас-то он даже не знает, что мы здесь. Из-за этого пойти к заливу кажется настоящим приключением! Мелкая упирается и хнычет, но я сильнее, поэтому на развилке с лёгкостью перетягиваю её на знакомую каменистую тропинку, ведущую в нужную сторону. – Мы только немного пройдёмся по берегу и сразу пойдём к дедушке, – обещаю я, чтобы немного её успокоить. – Ничего же не случится, если мы пять минут подышим свежим воздухом? Я и сам не могу объяснить, почему воздух рядом с заливом кажется мне лучше, чем в любом другом месте, но меня туда так и тянет. И я чуть ли не бегу, уже не обращая внимания на тяжёлые сумки и упирающуюся Микки, которая едва за мной поспевает. Мы минуем кусты с почти что голыми красноватыми ветвями, огибаем кривое, как сгорбленная старуха, дерево, с ветки которого раньше свисала тарзанка, и запыхавшиеся выбегаем на берег. Волны перемешивают камни с песком и выталкивают на берег клочки водорослей. Весь берег завален мусором, значит, недавно штормило. Дедушка говорит, что так залив возвращает людям их вещи, но не объясняет, почему мы должны собирать всё это в плотные черные мешки, куда легко может поместиться Микки. Я только знаю, что делать это обязательно, если я хочу жить как дедушка – в настоящем доме недалеко от берега – и тоже заниматься настоящим делом. Мне всегда нравилось смотреть, как работает дедушка, а потом как-то так вышло, что он стал учить меня делать чучела и собирать скелеты на проволочных каркасах. Мне казалось, я просто немного ему помогаю – что-нибудь подержать или закрепить какую-нибудь малюсенькую косточку. Оглянуться не успел, как собранный мной рак оказался выставлен на конкурсе поделок в школе. С тех пор я стал намного лучше разбираться в этом деле, перерыл библиотеку… Вот если бы у меня был компьютер, я мог бы читать полезные статьи в интернете не только от случая к случаю, а постоянно. И тогда понимал бы в них намного больше. Замечтавшись, я гляжу на воду поверх мусора, но не обращаю внимания на то, как залив блестит. Я не замечаю даже, как Микки дёргает меня за руку и как потом перестаёт это делать. В себя меня привёл её отчаянный визг. Она не голосила так даже в тот раз, когда к нам в трейлер забралась крыса, почти такая же огромная, как тётя Роза! Понимая, что случилась беда, я бросаюсь к ней, оставив наши вещи на земле. Кажется: если прямо сейчас не приглушить эту сирену, на её звук примчится не только наш дедушка, но и все люди, живущие на побережье залива. Мелкая утыкается мне в грудь, икая, вместо того, чтобы что-то сказать. – Она убежала, – говорю я, решив, что дело все-таки в каком-то грызуне, а потом чувствую на себе чей-то взгляд. Пустая глазница пялится с земли и кажется, что прямо на меня. Мокрые волосы похожи на комок водорослей, слегка объеденное рыбами лицо имеет неестественный оттенок, я вообще не думал, что кожа человека может быть такого цвета! Первый порыв – схватить сестру и бежать. Бежать без оглядки. Влететь в дом деда и спрятаться там под кроватью, но я же не малявка, чтобы, как Микки, плакать и звать мамочку. Поэтому я заставил себя посмотреть на человека. Вернее, на его голову, слегка зарывшуюся в песок. Тела нигде рядом не видно. И тут у меня в голове как будто что-то щелкает. – Микки, послушай меня, – говорю я и слегка встряхиваю её за плечи. Она уже измазала соплями мою футболку. – Послушай! Мы никому об этом не скажем. Она смотрит на меня полными слез глазами, ничегошеньки не соображая. Я же думаю о крутых ребятах, которые примут меня в свою банду, если украду что-нибудь у деда и принесу им. Гуанчжоу [2] хочет поместить в террариум со своим королевским питоном большой череп, вроде как у ротвейлера или тюленя. О том, чтобы стянуть что-то у дедушки и речи быть не может, как и о том, чтобы выпросить сомнительный подарок. Он не захочет мне помогать, если узнает, на кого я хочу произвести впечатление. Поэтому до сегодняшнего дня я надеялся, что смогу найти где-нибудь мёртвую собаку. И хотя мне нужна только голова, я бы снял с неё шкуру, просто для того, чтобы попрактиковаться. Вытащил бы все внутренности, срезал мышцы, вынул бы мозг из черепа. Не знаю, где бы я взял подходящего размера посуду, чтобы поместить в неё собаку целиком – может быть, голову и лапы пришлось бы варить отдельно. Так далеко я не загадывал, но зато хорошо представлял себе, как буду проверять, легко ли отходит мясо. Необходимо правильно поймать момент, чтобы не разварились связки, и скелет не распался. У дедушки для этого есть жуки-кожееды, они живут в специальных контейнерах и объедают мясо с костей, оставляя скелет цельным, что очень удобно. – Сейчас я уберу это, – обещаю я, ища глазами что-нибудь подходящее. – А ты прекратишь плакать, высморкаешься и сделаешь вид, будто ничего не видела. Это будет наш с тобой секрет. Мне на глаза попадается закрытая железная бочка, лежащая в воде. Литров на пятьдесят: объёмная, но довольно низкая. И у неё большое отверстие с крышкой. Я отправляю Микки следить за нашими вещами, хотя не думаю, что кто-то их стянет, а сам снимаю кроссовки и носки, а потом закатываю штанины выше коленей. Первым вылавливаю не бочку, а кусок плёнки, колышущейся в воде, как большая бесформенная медуза. Мне не хочется прикасаться к голове голыми руками, я даже начинаю скучать по всегда слишком длинным перчаткам, которые даёт нам дедушка для уборки. Выкатываю бочку и нахожу, чем поддеть крышку. Она поддаётся. Изнутри вырывается запах тухлой рыбы, от которого я начинаю кашлять. Подходя к голове, я задерживаю дыхание – она пахнет не лучше! Но я всё равно накрываю её и беру через плёнку, хотя даже так хочется поскорее бросить. Кроме того, голова человека весит определённо больше, чем я ожидал, и держать её в руках совсем не то же самое, как, например, куриную тушку. Она какая-то… более мёртвая, что ли. Отправляя её в бочку, напоминаю себе, что это – мой шанс, наш шанс, если быть точным. Бросаю взгляд на Микки, которая не понимает, что это нужно и ей тоже. Она сидит, обхватив колени, на земле рядом с нашими рюкзаками и шмыгает носом с самым несчастным видом. Мелкая бы так не хныкала, если бы могла себе представить, какие возможности могут нам открыться, если всё получится. Надо только убрать дряблую кожу, складки жира и разбухшей плоти, снять скальп. Под всем этим обнажится череп, как раз такой большой, как хочет Гуанчжоу. Боюсь только, что не удастся как следует обезжирить кости и отбелить их так же хорошо, как это делает дедушка… Стараясь не дышать, я опять затыкаю бочку и стучу по крышке, чтобы села на место очень плотно, оттаскиваю её подальше и прячу в кустах, как можно лучше прикрывая всяким древесным мусором с земли. Останавливаюсь когда металл почти не проглядывает из-под веток, одной из которых я заметаю наши следы. Только после этого с кроссовками в руках я подхожу к сестре. – Микаэлла, – я редко зову её полным именем, может, поэтому малявка не отзывается? – Микки, послушай. Я сажусь рядом с ней и начинаю стряхивать и вычищать песок, прилипший к ногам и застрявший между пальцами, чтобы не ходить с полными носками мелкого мусора. Сестра молчит, но хотя бы больше не хнычет. – Это был просто сгусток водорослей, – говорю я, хотя Микки, наверное, рассмотрела голову во всех её тошнотворных подробностях. – Если ты сделаешь вид, что мы вообще не приходили на берег, а сразу пошли к дедушке, я целый год буду покупать тебе мороженое, – после паузы я добавляю: – каждый день. Тут глаза малявки округляются. В них читается недоверие, ведь она точно знает, что на это никаких карманных денег не хватит. Просто Микки не видела парней Гуанчжоу – уж они-то в курсе, как подзаработать, и не только на мороженое. *** Разумеется, дедушка удивляется, когда мы стучимся к нему, но все равно рад нас видеть, впрочем, как и всегда. И ворчит он не на нас, а на обоих своих зятьёв: дядя Джордан, как обычно, не оправдал возложенных на него надежд, хоть он и чернокожий, в отличие от папы, который должен был позвонить и сказать, что привезёт нас. Я как обычно молчу о том, что не хочу, чтобы тётя Роза нашла себе нового мужа, который будет носить её на руках – если, конечно, сможет поднять! Дедушка хочет, чтобы, она была счастлива в браке, но ведь тогда мы с Микки будем намного реже приезжать в гости. Разве плохо вот так ужинать втроём, обсуждать, как идут дела в школе, и какие у дедушки сейчас заказы? Я хочу, чтобы так было всегда, а Микки ещё малявка, её не спрашивают. После ужина я вызываюсь помочь дедушке со всем подряд, потому что мне нужно добраться до его запасов ДХЦК. [3] И как только представляется возможность, набиваю полные карманы, чтобы точно хватило. Чувствую себя, как герой фильма! Только в боевиках крутые ребята засовывают пушки за пояс джинсов сзади, а я пихаю туда большой фонарик, стальной и ужасно холодный! А вместо пистолета у меня старый охотничий нож. Со смесью страха и нетерпения дожидаюсь ночи, когда все заснут и можно будет перелезть через подоконник и вернуться на берег к бочке. Сердце стучит как отбойный молоток! Я не переживу, если придётся отложить всё на день из-за каких-то непредвиденных осложнений! Я всё предусмотрел: перчатки, бумагу для растопки и спички, а ещё запасные батарейки, хотя я не собираюсь пользоваться фонариком без особой нужды. Дедушку некстати одолевает его «стариковская бессонница», как он это называет. Я изнываю в кровати, спать хочется неудержимо, мне приходится больно щипать себя, чтобы взбодриться. Вдруг дедушка вообще не уснёт сегодня? Меня начинает одолевать желание бросить эту жуткую затею. Кто знает, может быть, я так и поступил бы, если бы из-за стенки не послышался громкий храп. Я тру глаза и лицо, хотя это плохо помогает. Нашариваю одежду, но стоит мне подумать, что всё идёт как по маслу, как пряжка моего ремня бряцает о кровать. Мне звук кажется громким, как выстрел. Чудится, что от него дедушка вскочит с кровати и примчится сюда, прежде чем я успею вернуться в кровать и прикрыть одеялом своё нехитрое снаряжение. Проходит несколько чудовищных секунд. Храп за стеной не смолкает, зато я замечаю, как блестят в темноте глаза малявки. Она смотрит прямо на меня. – Аксель, ты куда? – громким шёпотом спрашивает она, зарываясь в одеяло так, что наружу торчит только лицо. – Отлить, – вру я. – В одежде? – уточняет она с сомнением. Действительно, раньше я не снимал для этого пижаму. – Не ходи, я боюсь без тебя. – Я же не такой мелкий, как ты, чтобы ходить на горшок, – я задираю нос и беру ветровку так, будто делаю ей одолжение: – Раз ты просишь, я обойду дом вокруг и всё проверю. Спи! Микки вроде понимает, что бояться нечего, но всё равно накрывает голову ещё и подушкой. А я снова проверяю, всё ли взял, засовываю ноги в кроссовки и выхожу через дверь, хотя изначально хотел выскользнуть через окно. Храпа дедушки не слышно и мне делается страшно. Я сам не знаю, чего на самом деле боюсь. Не прекратит же дедушка с нами общаться, если раскроет мои планы? И всё равно дрожь пробирает от мысли, что я столкнусь с ним в темноте. Дедушка чёрный, так что можно подойти к нему очень близко и ни о чём не подозревать, пока он не подаст голос. Бабушка говорила, что от этого у неё когда-нибудь случится сердечный приступ… но умерла не от этого. Стараясь не шуметь, я открываю и прикрываю за собой входную дверь. Потом крадучись отхожу от дома на порядочное расстояние, где набежавшее на луну облако принуждает меня включить фонарик. Без него так темно, что нечего и думать о том, чтобы найти дорогу к берегу и припрятанную в кустах бочку. Я решаю откатить её вдоль залива к ручью и отправляюсь за топливом для костра. Благо на берегу хватает подсушенного солнцем плавника. Я тороплюсь, но всё равно приходится сделать несколько ходок, чтобы принести достаточно. Надеваю перчатки чуть ли не по локоть, в кои-то веки радуюсь, что они такие длинные и, задержав дыхание, поддеваю крышку. Пока не передумал, засовываю руку в зияющее чернотой отверстие, напоминая себе, что там только голова, которая отдельно от тела она не кусается. Когда я нашариваю и вынимаю её, руки слегка дрожат, а запах бьёт в нос даже через футболку, предусмотрительно натянутую на нос. Такое чувство, что меня вот-вот вывернет! Я бросаю голову на песок и отбегаю подышать свежим воздухом. Сердце колотится в горле, но раз ввязался, нужно продолжать. Я зачерпываю воды из ручья в бочку и споласкиваю её. Потом ещё раз – просто чтобы удостовериться, что всё бесполезно. Даже ДХЦК не отобьёт запах, так что я наполняю её и, выставив на камни, развожу внизу огонь. В воздухе ещё даже не начал витать аромат варёной тухлой рыбы, а мой желудок уже бурчит, протестуя против этого. – Ну, привет, мистер Вонючка, – вслух говорю я, набираясь храбрости. – Сейчас сделаем тебе небольшую подтяжку лица… Не представляю, откуда следует начинать, но вода греется, а значит, я должен приготовить череп к варке и побыстрее. Решаю для начала избавиться от волос, которые выглядят тошнотворнее всего. Запах заставляет меня выкопать яму, чтобы сразу складывать в неё отходы и поскорее закопать хотя бы их, чтобы не смердели. Место выбираю неприметное и подальше от воды. Скоро туда отправляются скальп и лицо мистера Вонючки. Он сразу кажется намного меньше. Я уже почти готов сдаться. Приходится поминутно напоминать себе, чего ради я подвергаю себя таким чудовищным испытаниям. Думаю о Микки. Гуанчжоу примет меня в свою банду и тогда у меня будет шанс что-то изменить в своей жизни, может быть, даже в жизни всей своей семьи! На секунду, под влиянием накатывающей дурноты, я представляю, что мы – пусть даже все вместе – переедем в свой дом. Избавляюсь от ненужных шейных позвонков, я думаю, что никогда больше не смогу пользоваться этим ножом. Но потом я добираюсь до мозга через слишком узкое отверстие в черепе и это, пожалуй, самое мерзкое. Наверное, обезьяны, от которых мы произошли, точно так же ковырялись в черепах животных и себе подобных палками, оказавшимися под рукой. Возможно, у них даже что-то получалось! Хотя, скорее всего, они просто находили камень потяжелее, и дело с концом. Меня выворачивает над ямой, когда череп уже мирно плавает в «рыбном бульоне», приправленном ДХЦК, а я собираюсь забросать обрезки землёй. Живот скручивают спазмы, из глаз текут слезы, но взглянув на часы, я убеждаюсь, что успеваю. Мистер Вонючка сварится раньше, чем дедушка проснётся, если, конечно, Микаэлла будет паинькой и не станет его будить. Я же буду стараться и дальше держаться с наветренной стороны, потому что запах варева из неимоверно отвратительного становится просто невыносимым. Мне страшно представить, какие грани зловония раскроются по мере кипячения!