Правосудие для Харпер

Я упустил возможность поспать допоздна вместо тренировки, когда вечером забыл задёрнуть шторы. Окно моей комнаты выходит на восток, а если яркий свет поднимает тебя на рассвете, нет иного выхода, кроме как отправляться на пробежку. Обычно я придерживаюсь одного и того же порядком уже надоевшего маршрута, но в такую рань даже на самых оживлённых улицах машин и прохожих немного, так что я мог бежать куда глаза глядят, рассеянно читая попадающиеся вывески и заглядывая в чьи-то окна и витрины закрытых магазинчиков. Пожалуй, это может войти в привычку! К тому времени, как я вернулся и сходил в душ, папа тоже встал и успел сварить кофе. Он предложил позавтракать салатом с жареными ростками бамбука, который обожает в любом виде. Будь его воля, добавлял бы этот ингредиент во все блюда, включая десерты. Мы часто готовим вместе: говядину с бамбуком, рис с бамбуком, овощную смесь с бамбуком, лапшу с бамбуком. И всегда получается вкусно. Перекусив, папа собрался и ушёл куда-то, предупредив, что вернётся поздно, и в доме воцарилась непривычная тишина. Мама ещё вчера села в поезд, рассчитывая решить все вопросы с наследством за один уик-энд, а Рен учится в колледже и бывает дома только во время каникул. Я дома один и так вышло, что день совершенно свободен. Я специально не ищу себе никаких дел, валяясь на кровати и слушая отчётливо различимые звуки, на которые обычно не обращаю никакого внимания, например, приглушённые уличные шумы и даже едва уловимый звук моего собственного дыхания. Когда ещё можно будет просто повалять дурака, исследуя то, насколько громко могут шелестеть страницы, вместо того, чтобы вникать в содержание книги? Она, кстати, ужасно нудная, а ещё нужно написать по прочитанному эссе на одиннадцать страниц, потому что в понимании мистера Лонг от пяти до одиннадцати – это одиннадцать и ни страницей меньше. Бессмысленная писанина заставляла с тоской вспоминать среднюю школу – мне нравился симпатичный учитель и его уроки. Воспоминание о нём заставляет взяться за ум. Вернее, за чтение, за которым проходит, кажется, целая вечность, которая убеждает меня, что возможностью побыть дома в одиночестве выпадает слишком редко, чтобы так бездарно расходовать её на такую скучищу. Закрываю книгу и смотрю на часы дважды: вскользь и более пристально, с удивлением убеждаясь, что стрелки на них словно залипли, хотя я продвинулся страниц на двадцать и даже не понял, о чём шла речь. Может, так и написать в эссе? «Это не книга, а кромешный ад, – начинаю составлять в голове предполагаемый текст. – Автор не в состоянии донести до читателя свою мысль. История бедна на события, а главный герой только и делает, что философствует на совершенно отвлечённые темы». Мне становится смешно, но я всё же не решаюсь излить на бумагу свои настоящие мысли. Интересно, кто-нибудь уже проверял таким способом, читает ли мистер Лонг наши писульки? В средней школе избранные моменты озвучивались вслух. Учитель выбирал понравившиеся и просто забавные отрывки, но всегда соблюдал анонимность, хотя по реакции слушателей иногда можно было обо всем догадаться. Хочу отвлечься от мыслей о нём. Собираюсь пойти на кухню и проверить, остался ли в холодильнике апельсиновый сок, но успеваю только сесть на кровати, когда начинает звонить телефон. В пустой квартире звонок звучит как-то особенно тревожно, меня охватывает что-то вроде зловещего предчувствия. Я смотрю на радиотелефон, который лежит рядом с нудятиной, которую мне нужно прочесть, и на ум приходит фильм ужасов, который я смотрел пару лет назад, когда оставался у Арта с ночёвкой. Пожар в ту ночь глаз не сомкнул… А как он подскочил от урчания в собственном животе! Это надо было видеть. Понятия не имею, почему простой звонок так меня встревожил. Может, из-за того, что я его не ждал? Я не могу и дальше его игнорировать, но могу встать и подойти к аппарату на кухне. Иду нарочно не слишком быстро, втайне надеясь, что на том конце повесят трубку, однако кто бы там ни был, он проявляет настойчивость. Телефон не умолкает, пока я в нерешительности протягиваю к нему руку. Это просто нелепо! Не умру же я через семь дней, если сейчас отвечу? Смутное предчувствие мгновенно перерастает в уверенность, когда из динамика долетает срывающийся голос Пожара. Случилось что-то плохое. Приятель дышит рвано, будто за ним гнались. Или так, словно ему не хватает воздуха, как при настоящем пожаре. Что, если он прямо сейчас задыхается в дыму? – Мне страшно! – громкий прерывающийся шёпот в трубке. – Цай, мне страшно, здесь кто-то есть! – Кто-то в твоей квартире? – переспрашиваю я, слыша, что он совершенно не в себе. – Арт, к тебе вломился грабитель? – Я в ванной. Тут кто-то есть, – почти что бессвязно бормочет он, как будто не слыша моего вопроса. – Он тут, слышишь? Я ничего подозрительного не слышу. Кроме дыхания Пожара, в трубке можно разобрать обычные шумы и потрескивания, которые бывают на линии, слишком слабые, чтобы вообще обращать на них внимание. – Ты позвонил в полицию? – пробую добиться от него ответа, тщетно пытаясь догадаться, что вообще делать в такой ситуации. – Девять-один-один? – Цай, он идёт! – лепечет Арт дрожащим голосом, а потом в трубке раздаются короткие гудки. Я набираю его номер по памяти. Занято. Он звонит в службу спасения? Или снова мне? А может, не положил трубку на рычаг? Не зная ответа, я сам набираю три цифры и как можно подробнее объясняю ситуацию оператору. Тот говорит со мной так, будто не верит ни единому слову и задаёт странные вопросы. Откуда я могу знать, почему Пожар вместо того, чтобы набрать девять-один-один, позвонил мне? Я нахожу этому только одно объяснение: Арту нужно было, чтобы к нему приехал кто-то, кому он может доверять. И меня возмущает, что оператор его не принимает. Влезая в кроссовки для бега, я думаю о том, как некстати остался без байка. Мне во что бы то ни стало нужно успеть к однокласснику и как можно быстрее. Да, Уильямсы живут недалеко и, если я поднажму, то добегу до их дома минут за десять, но меня не покидает чувство, что каждая секунда на счету. Я выскакиваю из дома так, будто за мной гонится свора голодных демонов, и почти сразу сворачиваю в переулок, наполовину перегороженный мусорными баками. Срезаю путь по узким улочкам, которые мы с Пожаром исходили вдоль и поперёк, провожая друг друга домой. Бегу по заросшему пустырю с замершей на неопределённый срок стройкой: сперва говорили, что там будет бассейн, потом, вроде бы, передумали, затем сменился подрядчик и вообще всё встало. Дом Уильямсов сильно возвышается над другими, я сразу нахожу взглядом окна их квартиры: ни дыма, ни выглядывающего наружу Пожара. Если бы он только посмотрел на пустырь, то наверняка бы заметил меня и узнал по домашней футболке, которую сам же мне и подарил. Она выглядит так, словно безумный портной сшил вместе две разные половинки. Почему я не сказал ему, что бегу, чтобы он знал, что я скоро буду? Эта мысль заставляет меня прибавить ходу, выкладываясь, как на соревнованиях в беге на короткую дистанцию. Я почти у цели. Последний рывок по ступенькам. Набирая на двери код, замечаю, что рука дрожит, я должен чувствовать себя измотанным, выжатым, как лимон, но ничего этого нет. На автопилоте дёргаю дверь, потом три или четыре раза нажимаю на кнопку лифта. Я побегу по лестнице, если он прямо сейчас не откроется. Он открывается, но на последний этаж поднимается так медленно, что я успеваю перевести дыхание. Слева от лифта окно и лестничные пролёты, справа коридор, нужная дверь третья справа, она заперта и выглядит неповреждённой. Я звоню и стучу, но никто не открывает. Тогда я прижимаю ухо к зазору между дверью и притолокой и, задержав дыхание, прислушиваюсь, но как ни напрягаю слух, изнутри не доносится ни звука. Если бы приехала служба спасения, они могли бы выбить дверь… хотя скорее уж они решили бы, что в квартире никого нет. Тут меня будто холодной водой обдаёт новая волна страха. Я застываю, пытаясь понять, что заставило меня думать, будто он звонил из своей ванной комнаты, а не от тёти, например. Старшая сестра его матери тоже живёт в Сакраменто, но я даже примерно не знаю, где именно. Прикидываю, сколько времени прошло с тех пор, как я набрал девять-один-один. Около пятнадцати минут, может больше. Если бы они собирались приехать, то уже были бы здесь. Даже если вызов ложный, даже если Пожар всё выдумал, что с того? Почему не потратить время и не проверить, всё ли с ним в порядке? А не заставлять меня хвататься за голову, лихорадочно соображая, что делать. Я представляю друга, лежащего без сознания в ванной, кровь, впитывающуюся в коврик и другие ужасы, когда меня осеняет. Там есть окно, совсем маленькое. И оно выходит прямо на пожарную лестницу снаружи дома. Если мне удастся попасть туда, я смогу заглянуть в квартиру и проверить, как там Пожар. Не теряя времени, возвращаюсь к лифту, который начинает скатываться вниз за мгновенье до того, как мой палец вдавливает кнопку вызова. Я на взводе и ещё раз ударяю по кнопке, прежде чем понимаю, что бежать вниз по лестнице быстрее, чем ехать на этом ведре с людишками. Всё это задерживает меня на площадке ровно настолько, чтобы прикинуть следующее: даже если спускаться вниз бегом, нужно будет ещё выйти из подъезда, обойти дом, влезть на мусорный бак и оттуда подтянуться на лестницу. И всё это только для того, чтобы снова подняться сюда, на последний этаж. Это ужасно долго! У меня нет столько времени, у Пожара может не быть этого времени, а помощи ждать не от кого. Вместо того, чтобы спускаться, поднимаюсь на пролёт и проверяю, заперт ли проход на чердак. Тяжёлая железная дверь туго, но всё-таки поддаётся и с невыносимым скрежетом открывается. Передо мной крыша. Плоская, серая крыша с низеньким металлическим ограждением и какие-то провода над ней. Пожар здесь, и я прихожу в ужас от одного его вида. Он весь в крови и тёмные пятна рядом с ним – тоже кровь. Арта только что вырвало, и он пополз прочь от лужи собственной блевотины, даже не удосужившись вытереть рот рукавом своей прорезанной в нескольких местах толстовки с логотипом его любимой футбольной команды. Между нами футов тридцать. – Пожар! – ору я, понимая, что он ползёт точно к краю крыши. Тот мотает головой и что-то бормочет, продолжая ползти. Ноги становятся ватными, мне кажется, что я не смогу ступить и шагу после того, сколько пробежал, но через силу всё равно переставляю их. Вскоре я слышу, что друг снова и снова повторяет одно и то же: «Он здесь!» Но крыша совершенно пуста, здесь только мы двое и ветер, который слегка колышет черные змеящиеся провода. Я застываю в нерешительности в шаге от Пожара. От него несёт потом, рвотой и… мочой. Он обмочился от страха, но кругом нет никого, кто мог бы так его напугать. Одноклассник смотрит как будто мимо меня и продолжает ползти. Его рука вцепляется в ржавый прут, служащий ограждением. – Пожар! – пытаюсь остановить его, хватая за капюшон – единственное более-менее чистое место на его одежде. Арт выглядит так, будто ему пришлось разбить окно в ванной, чтобы выбраться из квартиры. Он натужно хватает ртом воздух, как рыба, которую вытащили на берег, и весь трясётся. Я не жду, что в таком состоянии он ещё способен оказывать сопротивление, да к тому же настолько отчаянное. В обычной жизни Пожар и мухи не обидит, да и спорт совсем не его конёк, а сейчас… В него будто демон вселился! Я же сейчас далеко не в лучшей форме после недавней гонки. Мы боремся и в какой-то момент мне становится по-настоящему страшно. Мне кажется, если не подоспеет помощь, Арт в приступе безумия бросится с крыши сам и утащит меня за собой…