Problems

      Возвращаясь в общежитие, Феликс прекрасно понимал, что им с Хёнджином предстоит серьезный разговор. Не столько о том, что именно произошло, сколько о причинах этого. За поступками Хвана всегда стояла чёткая, вполне однозначная причина. Будь то определенная цель, которой он хотел достичь, или более глубокие, душевные аспекты — всё можно было охарактеризовать, объяснить.       Казалось, за время их дружбы Ли научился путём догадок и улавливания контекста понимать не чужого ему человека. В этот раз его предположения оставляли желать того, чтобы они ни в коем случае не подтвердились.       Пусть лучше Хёнджин будет не самим собой по какой-нибудь дурацкой случайности, изменив своим принципам хотя бы раз. В этот чёртов единственный раз.       Брюнет голубокровой внешности сидел на своей кровати, когда Феликс вошел в комнату. На его лице не проецировалось ничего — парня будто выключили. В руке он сжимал электронную сигарету, очевидно разряженную, а янтарные глаза прожигали пустоту. Вошедший невольно разделил его состояние, медленно присаживаясь на свою койку напротив.       Хван и единой мышцей не повёл.       Ли умостил ладони на сведённых вместе коленях и стал дожидаться, пока сосед по комнате скажет хоть что-то, в худшем случае — просто посмотрит на него. И почему он должен чувствовать вину?       Тишина лишь продолжает давить, словно толща воды, в которой стремительно тонешь. Когда нехватка воздуха становится нестерпимой, блондин сдаётся:       — Хёнджин, — начинает он тихо, — что случилось?       На удивление, ответ звучит практически сразу:       — Я не сдержался, — пусть это и не даёт и части понимания, они хотя бы сдвинулись с мёртвой точки.       — Не сдержался, потому что я смотрел на преподавателя Со?       Звучало невообразимо глупо. Однако, когда Хван повернул голову на друга, по его глазам читалось всё до мельчайших крупиц. Очевидно, ответ содержался в самом вопросе.       И снова тишина. То, чего Феликс так боялся и надеялся, что сможет избежать.       Хёнджин — не тот человек, связь с которым он хотел бы терять. Вдали от семьи, этот юноша стал её заменой. Пускай неполной, не выполняющей и части прописанных по умолчанию функций, но заполняющей душевную пустоту субституцией.       — Тебе не нужен кто-то вроде него, Ликс.       — Что? — светловолосый подался вперёд, чуть сведя брови.       — Только дурачком не притворяйся. Сохнешь по какому-то мужику за тридцать, не можешь даже притворяться спокойным, когда речь о нём заходит.       Парень резко поднялся с места, заставив младшего шелохнуться в напряжении. Встав прямо перед ним, Хван сложил руки под грудью, длинными пальцами сжимая ткань рубашки.       — Так пристально смотришь на этого перекачанного псевдоинтеллектуала, что не замечаешь ничего, что происходит вокруг.       — Зачем говорить так про человека, которого даже не знаешь? — низкий голос звучал на верхней грани того, чтобы перейти на крик.       — А ты знаешь? — возгласил второй, эту самую грань перейдя.       — Я знаю лишь то, что тебя это никак не касается!       Вскочив с кровати, Ли оказался лбом ко лбу с тем, у кого на лице написана глубокая обида, перечёркнутая собственноручно и исправленная на желание бороться.       Только с чем? Ради чего? И, что важнее, — какими методами?       — Тебя не заботила моя личная жизнь ни когда в клубе меня чуть не пустили по кругу, ни когда я тебе о бывших рассказывал. А теперь ни с того ни с сего решил повозмущаться, что я запал на того, с кем всё равно ничего не светит.       — Раз сам всё понимаешь, почему ведёшь себя как подросток?       — Нет уж, как подросток ведёшь себя только ты. Выставил посмешищем и себя, и меня. Потешил гордость?       — Ага, чтобы ты сейчас свою потешил.       — Хван Хёнджин! — взвопил Феликс, надрывая голос. — От того, что ты показываешь характер, мои чувства не изменятся никак. Так что ты либо прекращаешь, либо всё это заканчивается на, поверь мне, совсем не приятной ноте.       Будучи ниже ростом, Ли взирал исподлобья, одним лишь взглядом обезоруживая. С каждой секундой, глядя на друга в пламени собственной злости, Хёнджин будто сыпался на осколки. С лица сходил гнев, сменяясь обречённостью. В конце концов, от него будто бы не осталось ни кусочка. Не обмолвившись ни словом больше, он покинул общежитие, едва не сбив с ног только что вернувшегося Джисона.       Хан быстро понял, что вопросов лучше не задавать.

***

      Ругань, колкие фразы на пустом месте, скандал из бытового пустяка — можно ли это назвать счастливой семейной жизнью? Вряд ли родители, пророча сыну счастливую жизнь в браке с любимой женщиной, могли предположить, что это обернётся кромешным адом, повторяющимся из раза в раз. Быть может, они всегда знали, что так будет, но не хотели говорить, предчувствуя, что суровая реальность отпугнёт.       Внутренний голос шептал, что может быть иначе. Что картина, которая вырисовывается сейчас, космически далека от эталона или хотя бы нормы.       Чанбина учили, что он заслуживает быть счастливым. Имеет право любить и быть любимым, жить счастливо с тем, кто предназначен судьбой. Воспитываясь в действительно образцовой семье, он представлял свою собственную ничуть не хуже. А получает лишь усталость от нескончаемых разборок по мелочам, которые только выматывают.       Тогда-то не пришел домой вовремя, тут-то не так сделал, где-то не туда поставил, там-то не угодил, не досмотрел. «Ты не справляешься со своими обязанностями» — твердит голос, который хочется выключить и не слышать больше никогда.       Он действительно задержался на работе, при том по весомой причине: дополнительные занятия со студентами, которым нужна его профессиональная помощь. А для человека, с которым он уже шесть лет делит кров, это, похоже, стало последней снежинкой в огромной лавине, что обрушилась на Со, как только он переступил порог квартиры.       — Почему ты заставляешь меня страдать? Знаешь хоть, что мне приходится терпеть? А ты не удосуживаешься хотя бы помочь мне! — по фарфоровым щекам расползаются дорожки потёкшей туши. — Всё работа-работа, а что же я? Что Тэгю? Чем он заслуживает носить твою фамилию?       И Чанбину приходится обнимать. Приходится поглаживать по длинным чёрным волосам, пропитанным приторными духами. Извиняться за то, чего не может изменить, и выдавливать из себя сочувствие.       Хоть бы раз кто-то посочувствовал и ему.       Мужчина убеждает себя, что так нужно. С годами точно станет лучше, будет больше воздуха и меньше ответственности. Что он научится играть свою роль так, как не способен ни один Ди Каприо, и хотя бы один домочадец будет счастлив: тот, кто, к сожалению или к счастью, носит его фамилию.       — Всё будет хорошо, — обещает Чанбин, по-правде, не веря себе самому.       Он вытирает слёзы с лица, совершенно ему чужого и несимпатичного, желая видеть перед собой совершенно другое.       Немного кругловатое, с мягкими веснушчатыми щеками и вздёрнутым носиком, миндальными глазами и четко очерченными елейными губами.       Истома одолевает. Дверь его собственной, отдельной комнаты закрывается на замок с наступлением ночи. Так тише, так спокойнее, так лучше. Из источников света остаётся лишь небольшой торшер в углу, окрашивая помещение приглушённо-тёплыми тонами.       Хочется выть. От мыслей, что давят день ото дня, от образа жизни по принципу отложенного счастья, от всего, что невозможно подавить, как бы ни старался. Должно быть, такова цена, которую ему придется платить до своего последнего заката за то, чтобы не потерять всё, чем дорожит.       Неведомо зачем он вновь заходит на красочный профиль чужого инстаграма, рассматривая фотографии человека, что, кажется, так же далёк, как звёзды в небе. Недосягаем и недоступен, точно единственный в мире экземпляр, который просто не по карману.       К горлу подступает ком. Что толку?       Несмотря на свою непостижимость, этот парень по ту сторону экрана — будто спрятанное за тучами солнце. Даже так, едва выглядывая из-за серой пучины в виде пиксельного изображения, оно озаряет, вдыхает жизнь.       Если Феликс Ли и в самом деле солнце, то Чанбин точно сгорит дотла в одночасье, подойдя слишком близко.       Трудно и представить, как сильно ему недостаёт тепла, если он решается написать сообщение, вспомнив об этом даре соцсетей.       «Здравствуй! Надеюсь, у тебя всё в порядке?»

***

      Пожалуй, с этой самой минуты точно ничего не в порядке.       Мысли путаются в клубок, переплетаются в узлы. Нервы-ниточки вот-вот порвутся, оставив от него лишь клочья.       Феликс пялится в открытый диалог слишком долго, фантомно щипая себя во всех местах, дабы убедиться в том, что не спит. Одеяло, под которым стало слишком жарко, отбрасывается в угол кровати. Стиснув губу меж рядами острых зубов, он ищет в своей голове лишь одну причину, по которой Со Чанбин мог писать ему во втором часу ночи. И это абстрагируясь от догадок, каким образом преподаватель вообще нашел его.       «Здравствуйте» — Ли ни над чем на своём веку не раздумывал более, чем над отправкой одного единственного слова.       Пожалуй, ему ничего не остаётся, кроме как написать хоть что-то. Сбежать от полиции во время ограбления банка, наверное, было бы проще, чем сейчас сбежать от элементарнейшего ответа на сообщение.       «Всё хорошо. Почему вы не спите?»

«Я беспокоился о тебе.»

      Даже не стоя на ногах, Феликс почувствовал, как из-под них уходит земля. Руки, держащие телефон, охватил тремор. А вслед за ними — и всё тело.       Держись, Феликс Ли. Ты всё-таки со старшим разговариваешь. Просто, пожалуйста, держи себя в руках.       «Простите, что заставил волноваться. Это было недоразумение.»       Кажется, он сам по себе — ходячее недоразумение.       Сообщение оставили прочитанным, не отвечая ничего на протяжении нескольких минут. За это время качающий кипящую кровь орган совершил десяток пируэтов в груди и несколько тройных сальто на рёбрах. Охотно верилось, что в один момент он попросту перестанет функционировать раз и навсегда.

Было бы гораздо спокойнее, будь ты рядом, Феликс.

      Наверное, вспоминать принцип дыхания — бессмысленная трата времени.

«Пожалуйста, не прогуливай завтра.»