Problems

      Вещи всех возможных оттенков летают из шкафа на кровать и на пол, оттуда — обратно, и так по кругу уже около получаса. То это с тем не сочетается, то другое не сидит, как надо. Казалось бы, ещё вчера в этом спокойно можно было выйти на улицу и чувствовать себя королём парижской недели моды. Сегодня же — хоть на помойку выноси половину гардероба.       За Феликсом, рассекающим по комнате в одном лишь белье и высоких белых носках, наблюдает аж три пары любопытных глаз. Зрелище не из тех, что каждый день увидишь. Вокруг бардак, да такой, что ступить негде.       Джисон переглядывается с Чонином и Хёнджином, убеждаясь, что данная картина повергает их в шок не меньше, чем его самого. Хван по обыкновению сложил руки под грудью, час от часу кусая губы. Ян только и делал, что хлопал ресницами да поправлял очки на носу.       — С ним всё ок? — поинтересовался Хан, наверняка зная правильный ответ.       — Ты главное смотри, чтобы он тебя не сбил, когда в поисках обуви носиться будет, — кивнул длинноволосый.       — Он нас даже не замечает, — хмыкнул младший.       — А куда он вообще собирается?       — Сам подумай, — Хёнджин цыкнул, закатывая глаза.       — Ого, Феликс-хён нашел себе пару, — губы восхищённого Джисона приняли форму идеальной буквы «О».       — Я всё слышу вообще-то! — рявкнул наконец виновник сей комедии, с остервенением затягивая ремень на талии.       Троица сожителей шелохнулась и разбежалась прочь, лепеча себе под нос что-то нечленораздельное.       За глубоким вдохом следует медленный выдох. Понимая, что такими темпами к шести часам он точно не успеет — разве что, к шести утра — Феликс останавливается на чёрных шортах чуть выше колена и персиково-розовой рубашке, поверх которой накидывает однотонный низу пиджак.       Стоя перед зеркалом, юноша расстегнул три верхних пуговицы и расправил ворот пошире. Однако, одумавшись, одну петельку застегнул обратно. Хватает и того, что аполлоньи губы слегка оттенял бальзам, создававший впечатление, будто парень только что наслаждался благородным красным вином. Не хотелось бы походить на совратителя больше, чем он есть на самом деле.       Сбрызнув шампанные волосы лаком, Ли бросает последний взор на зеркало в прихожей.       — Я нормально выгляжу? — беспокоится он с нездоровой озабоченностью.       — Ты выглядишь великолепно, — кивает Хёнджин, провожавший друга из-за угла. — Надеюсь, в его глазах ты не менее прекрасен, чем в моих.

***

      Сложенные в стопку книги на столе в читательского уголка передвигаются с одного места на другое, вплоть до миллиметра. Ручка танцует дикую сальсу между пальцев, не знающих спокойствия. Чанбин слишком очевидно не находит себе места, поглядывая на наручные часы чаще, чем секундная стрелка успевает сделать полный оборот по циферблату.       Мужчина вглядывается в собственное отражение на экране выключенного макбука, поправляя совершенно безукоризненно лежащие волосы и беспокоясь о несуществующих морщинах под глазами.       Глубокий вдох помогает на секунду успокоиться, после чего тревога накрывает его ещё большей волной, подобно цунами.       Феликс должен появиться с минуты на минуту, но, похоже, опаздывает. До назначенного времени остаётся сто пятьдесят четыре секунды, а университетское книжное убежище практически пустует — здесь только Чанбин, его неспокойное сердце на грани коллапса и библиотекарь.       «А что, если он не придёт?» — думает Со, не понимая, горестно или люто ему от этой мысли.       Без семидесяти трёх секунд шесть вечера. По паркету раздаются ритмичные удары тяжелой подошвы, выдающие чей-то спешный шаг. Вслушиваясь в приближающийся цокот, преподаватель не слышал более ничего.       Наконец из-за высоких стеллажей вылетает некто, кого чрезвычайно легко спутать с ангелом. Со готов поклясться, что видел свечение, исходящие от Феликса, когда тот, запыхавшийся от спешки, остановился в трёх шагах от него. Уголки губ непроизвольно потянулись к небесам.       Усыпанные веснушками щёки заплыли цветом летних закатов, а солнечные глаза заблестели, точно золотые.       — Извините, что заставил ждать, — протараторил парень на выдохе.       — Ничего страшного, ты как раз ко времени.       Отвести взгляд от этого юноши — определённо выше его сил. Когда озарённые непритворным теплом, залитые детским озорством и чем-то за гранью понимания очи устремлены на него, Чанбин оказывается заколдован. Будто пением Сирен, чьи голоса заставляют влюбиться беспрекословно и посмертно.       Парень, словно сошедший с античной скульптуры, передвигает стул, стоящий на противоположной стороне от брюнета, и садится по левую руку от него. На расстоянии столь незначительном, что чувствуется дыхание рядом.       Чанбин почти перестал моргать, боясь, в очередной раз открыв глаза, обнаружить, что всё это было лишь сном.       Ли умостил ладони на оголённых коленях, вглядываясь в будто мифическое обличие мужчины в тёмно-серой рубашке и чёрном галстуке, потянуться к которому так и чешутся руки. Официальная причина его нахождения здесь оказалась в глубоком забвении, когда на расстоянии короче вытянутой руки вырисовался лик, вид которого переворачивал его внутренний мир наизнанку и кружил, как карусель. Внимание скользило по высоким скулам, спотыкалось о горбинку на носу и падало на манящие губы. Чанбин преподавал историю искусств, казалось, потому, что сам ею являлся.       — Говоришь, тебе нужна была помощь? — мягко произносит мужчина, заставляя младшего наконец прийти в себя.       — А, да.       Инертно поворачиваясь к крючку сбоку стола, парень осознаёт свою глупейшую оплошность. Он не взял сумку. Пришел лишь с телефоном и наушниками, совершенно забыв всё, что хоть как-то имеет отношение к учёбе.       Ли неловко кашлянул и старательно притворился, что ничего странного не произошло. Однако по ухмылке Со читалось — он всё прекрасно понял.       — Ну, в общем, — замялся блондин, уставившись во впадинку меж ключиц препода, — последние пять тем я не очень хорошо понял. Не могли бы вы объяснить их мне вкратце?       — Ты же был на всех лекциях, кроме одной. Неужели не слушал меня?       Феликс почти физически ощущал, как сипловатый, точно хрусталь, голос раздевает его до гола.       — Конечно, я слушал!       — Во всяком случае, ты был очень внимателен.       — Очень… — выдохнул Ли, тая от некого чувства, подобного лихорадке.       — Не нахожу сил отказать такому очарова… очарованному моим предметом студенту.       Чанбин прослеживает изящную линию от выточенного подбородка до колен парня, подмечая каждую деталь, от рассеянной вокруг него вуали лёгкого аромата до мельчайшей родинки на пальцах рук. И фактически заставляет себя, собрав всю волю воедино, переключиться на ноутбук и начать рассказывать хоть что-то.       Время идёт, а рассказ никак не спешит приближаться к своему завершению. Погрузившись в повествование, историк и вправду мог часами просто рассказывать, не прерываясь, особенно при наличии внимательного, и, что важнее, заинтересованного слушателя. Его речь отнюдь не была монотонна: интонация перетекала из одну в другую, складываясь в целую оперу с множеством нот, широким диапазоном октав и эмоциональных окрасов.       Должно быть, оттого Феликс и не уставал. И в мыслях не было прервать преподавателя, остановив поток ласкающего слух речеизлияния. Подперев голову рукой, поставленной локтем на стол, он всё гадал, как Чанбин с такой лёгкостью согласился ему помогать и за какие подвиги ему выпал шанс быть так близко к тому, к кому его так тянуло.       Почти всё время индивидуальной лекции Со поддерживал зрительный контакт, лишь изредка поднимая глаза в потолок, пытаясь поймать мысль, что столь легко ускользала, стоило только позволить Феликсу захватить его сознание окончательно. Сомнительно, правда, не сделал ли он этого уже.       А блондин и не пытается сосредотачиваться на самой истории. Жестикуляция, малейшая мимика, крышесносный баритон. Якобы ничего более, способного заставить его что-то чувствовать, не осталось.       — Простите, что прерываю.       Напрочь забыв о возможности присутствия кого-либо кроме них, оба всполошились при виде молодого библиотекаря — Ким Сынмина, решившего пройтись по читальному залу и собрать оставленные без призору книги.       — Уже десять часов. Мне пора уходить.       — Ох, боже, извините, — Чанбин в смятении принялся собирать вещи, как вдруг Сынмин остановил его.       — Нет-нет, вы можете оставаться, сколько хотите. Я просто оставлю вам ключи. Если что, охранник будет на вахте всю ночь, так что вас точно не запрут тут. И всё же, убедительно прошу закрыть библиотеку, когда будете уходить.       — Да, без проблем, — Со взял протянутую ему связку ключей и отложил на край стола.       Дождавшись, пока за наверняка последним, кроме них, человеком закроется дверь, мужчина облегченно выдохнул. Феликс же, едва не разбившись на кусочки от столь резкого «приземления», нервно посмеялся, теребя мочку уха.       — Жесть, — ухмыльнулся Со. — Я уж было испугался, что нас выгоняют.       — Его ни слышно, ни видно не было. Откуда он взялся вообще?       — Ну, он всегда где-то здесь. Сынмин, так сказать, и глаза, и уши университета. Просто я напрочь забыл, что мы не одни.       — Зато теперь, похоже, одни.       От внимания не ускользает то, как колени блондина сотрясаются и на велюрном лице проявляется багрянец. Сдержать улыбку оказывается не по силам. Тем не менее, Чанбин решает продолжить свой монолог, чудом вспомнив, на чём остановился:       — Так вот, «гиганты» Возрождения. Да Винчи, Микеланджело, Рафаэль и…       Невесть что творилось в голове Феликса Ли, когда тот ухватился за покоившийся на груди Чанбина галстук и потянул на себя, решительно и без возможности к отступлению сокращая дистанцию между ними.       Тело в миг подхватывает пламя. Губы малинового цвета ложатся на губы Со, да так, будто лишь для этого и были вылеплены богами. Впиваются в них, опаляя горячим дыханием, которого вдруг стало катастрофически не хватать. Весь кислород, что был в легких, безжалостно ударяет в голову и дурит сильнее любого наркотика.       Брюнет и сам не осознает, как кладёт руку на чужой затылок, отвечая взаимностью.       Как будто он мог поступить иначе.       Юноша всё сильнее сжимает несчастный галстук, словно боясь окончательно слететь с катушек. Сладостные уста Со — нежнее летнего солнца, что способно растопить любые ледники. И Феликс, бесспорно, млеет, углубляя поцелуй и растворяясь в нём, как сахар в чае.       Сознание, подобно догорающей звезде, лишь жалко пытается напомнить о себе, когда Чанбин скользит ладонью по хрупкой шее парня. Ощущая вкус сказочных ягод на языке, кончиками пальцев улавливая учащённый пульс, он оказывается бессилен перед живым воплощением мании. Одержимостью с человеческим лицом, чьи изнеженные руки ложатся на его плечи и сминают одежду на них.       В ту самую минуту он готов был поставить на кон всё, чтобы это не заканчивалось никогда.       Головокружение сбрасывает остатки самоконтроля, точно рудимент, и Феликс отстраняется лишь для того, чтобы перевести дыхание. И снова, снова, снова тонет в колыбели жарких губ и галантных рук. Сплетает не языки, а души, и готов собственной кровью подписать контракт об их неразлучности.       Чанбин ощущается как разогретый камин, как обжигающее какао, как затуманенный лес, заблудившись в котором уже невозможно найти обратной дороги. Феликс даёт зелёный свет на то, чтобы Со притянул его к себе ещё ближе, усаживая на колени и обхватывая за талию.       А мужчина бы всеми правдами и неправдами удерживал его поблизости не одну, не две и не три вечности. Нуждаясь в этом парне больше, чем в кислороде, он не способен вычеркнуть из памяти мгновение, разделившее его жизнь на «до» и «после».

***

      — Чан, можно на минутку? — предварительно постучавшись, Сынмин ступает на ковёр руководителя.       — Да, — кивает Бан, поправляя очки на переносице. — Что такое?       — Я просматривал записи с камер наблюдения и, думаю, тебе стоит взглянуть…