150 дней до моего дня рождения

— Можно счёт, пожалуйста? — Конечно. — Рядом тут же материализуется давно знакомая им официантка. — Вас вместе посчитать или отдельно? — Вместе, пожалуйста, — отвечает Арсений. Антон с другой стороны стола хочет возразить, но Арс лишь поднимает руку, затыкая его. — Картой или наличными будет оплата? — Картой. — Хорошо, сейчас принесу. — Я могу сам за себя заплатить, — категорично заявляет Антон, когда Арс переводит на него взгляд. — Брось, — отмахивается от него Арсений. — Я позвал тебя сюда, я и заплачу. К тому же цены тут выше, чем в простых кафешках, а ты ещё не зарабатываешь. — Вообще-то я всё лето работаю! — возмущается Шастун. — Я напомню: сейчас январь, — усмехается Арс. — Вот именно! Сейчас январь, неделю назад был новый год, мне отец подарил деньги… Арсений Сергеевич, это не честно! — почти хнычет парень. Учитель закатывает глаза. — Хорошо. Считай, что это моя прихоть — я хочу сегодня оплатить наш ужин целиком. А летом, — не даёт перебить себя он, — когда ты снова будешь работать (хотя я не представляю, как ты совместишь всё с экзаменами и поступлением), ты сам угостишь меня… где-нибудь. Договорились? Арс смотрит в круглые глаза напротив и, ещё даже не дождавшись ответа, понимает, что договорились. — Летом? Обещаете? — сияет Антон. — Обещаю, — вздыхает он. Только после этого Шастун расслабляется и допивает свой холодный чай. Счёт вместе с терминалом для оплаты приносят быстро. Арсений проверяет позиции и прикладывает телефон. Ещё раз проверив чек (для пущей вящести), он оставляет две сотни чаевых. — Пройдёмся? — предлагает он, пряча телефон в карман. — А вы разве не на машине? — удивляется Антон. — Потом вернёмся за машиной, — успокаивает его Арс. — Тут недалеко есть уютный скверик. Совсем рядом — когда будем замерзать, сразу по коням — и домой. — Ну и выраженьица у вас, — фыркает парень, натягивая шапку и пуховик. — Чай не в девятнадцатом веке, сударь! — Ой, кто бы говорил, — морщится учитель, застёгивая пальто. — А я чё? Я нормально разговариваю. Обычно, — исправляется Антон, чтобы Арс не подумал, что он ненормально разговаривает. А он бы и не подумал. Он знает. — Угу, — завершает разговор Арс. На улице морозно и темно. Арсений ведёт Антона налево (в самом буквальном смысле этого слова) мимо своей машины, где уже за парой домов и одним поворотом обнаруживается небольшой сквер. Антон поднимает голову, с восторгом рассматривая жёлтые гирлянды, висящие на ветках деревьев. Арс вспоминает, как красиво они светят сквозь плотную пелену снега, когда все здравомыслящие люди сидят по домам и только он, уставший от общества Матвиенко, сбегает из собственной квартиры посмотреть на огоньки. Рядом неожиданно появляется ещё один: Антон закуривает, и кончик сигареты вспыхивает красным. Арс поднимает брови, в упор глядя на парня, но тот только затягивается и открыто смотрит в ответ. — Арсений Сергеевич, ладно вам! Обломали с вином, возможно, даже справедливо (но я всё равно не согласен), так хоть покурить дайте спокойно! Пожалуйста, — просит он, но голос твёрдый. Арсений неожиданно для самого себя решает уступить, кивает, вызывая этим улыбку и у Антона, и отворачивается. — А если вдруг мать узнает? — как бы между прочим интересуется он, наблюдая за пожилой парой, идущей навстречу. Конечно, он не планирует стучать на ученика, но из чистого ехидства не может не подначить. — Планируете рассказать ей? — совершенно не верит ему Антон, с наслаждением выпуская дым. — Она знает. — Правда? — Арсений удивлён. Сначала шампанское на Новый год, теперь это… Не в его правилах вмешиваться в чью-то семью и критиковать манеру воспитания детей, но Кьяре он точно не разрешит ни пить, ни курить, пока ей не исполнится восемнадцать. Не то чтобы в день совершеннолетия он подарит ей бутылку водки и пачку сигарет — начинать курить он бы в принципе не советовал никогда и никому: сложно потом избавиться от этой привычки, уж он-то знает, — но всё-таки… — Да. — Антон хмурится, и голос его неуловимо меняется. — Узнала сегодня. Арсу шутка о том, что он расскажет всё шастуновской маме, уже не кажется смешной: слышно, что парень переживает. — И как она отреагировала? — осторожно уточняет он, чтобы знать, насколько критичная получилась ситуация. — Никак, — тяжело выдыхает Шастун. — Ничего не сказала. Только попросила не курить при ней и вообще дома. Арс бросает на Антона быстрый взгляд. Тот не выглядит радостным, поделившись, что мать буквально разрешила ему курить, напротив: понуро опускает голову, снова затягиваясь. Арсений удивлён, но внутри расцветает гордость: Шастуну стыдно. И это гораздо важнее того, что прямо сейчас он курит. — Она расстроилась? — Ага. Она не ругалась, ничего такого… Но я же видел. Антон чуткий. Антон умный, внимательный, иногда непоследовательный, — как сейчас, например, когда курит и грустит, грустит, но курит, — но глубоко переживающий и очень добрый. Антон чудесный — и Арсу невероятно приятно, что они подружились, что у него на руке браслет, подаренный Шастуном, а у Шастуна на пальце арсова печатка со смайликом. Человек-улыбка, неиссякаемый генератор шуток и неизменная причина хорошего (или хотя бы не дерьмового, если совсем уж плохой день) настроения Арсения — именно он должен носить эту улыбающуюся рожицу, так точно характеризующую его самого. Ведь улыбка, такая солнечная, такая искренняя, — верный спутник Антона; даже в то время, когда он не улыбается. Теперь буквально. — Зато сейчас между вами нет секретов, — старается ободрить его Арс. Антон смотрит на него чуть удивлённо и не отвечает. Окурок тушится о первую увиденную по пути урну и отправляется в неё же. — Послезавтра третья четверть, — меняет тему одиннадцатиклассник. — Самая длинная, — кивает Арсений. — И, кажется, я проведу её с вами. Разговаривал вчера с Павлом Алексеевичем; он сказал, что Маргарите Семёновне не становится лучше. — Маргарите Семёновне?.. — растерянно переспрашивает Антон, а потом вдруг широко распахивает глаза. — Боже, я уже забыл, что вы всего лишь замещаете её! Ощущение, как будто вы ведёте у нас с начала года… — Учителя одолевают полярные чувства: с одной стороны, ему приятно, что ученики так привязались и привыкли к нему, что потерялись во времени; с другой — обидно за коллегу: пока она борется за жизнь, о ней даже не вспоминают, хотя она вела эту параллель минимум с десятого класса. — А что с ней? Я даже не знаю… Что-то серьёзное, да? Если она уже полтора месяца болеет… Арсений ещё пару секунд раздумывает, говорить или нет, если классный руководитель ничего не рассказал ученикам, а потом решает, что никакой тайны нет и быть не может. — Подозрение на рак. — Оу. Антон грустнеет ещё сильнее, и Арс снова жалеет о том, что открыл рот. Шастун так глубоко переживает всё, о чём слышит, что в какой-то степени его тяга к курению становится понятной. А с виду не скажешь: двухметровый парень в огромном худи, шея которого обвешана цепями (минимум одной), запястья — браслетами, а пальцы — кольцами, вызывает два впечатления: либо неисправимого весельчака, готового сутками шутить надо всем подряд, либо недружелюбного гопаря. Второй проявляется в нём в те моменты, когда он особенно не высыпается, вздорит с кем-то и — самое необычное наблюдение — на уроках. Математики уж точно. Сосредоточенное лицо одиннадцатиклассника выглядит не так, что он решает сложную задачу, а так, будто он мысленно крошит черепа своих врагов. А на самом деле этот весёлый гопарь расстраивается вести о серьёзной болезни своей учительницы гораздо сильнее, чем следует ожидать от ученика, который забыл о её существовании. — А рак чего? — спрашивает он через пару минут молчания. — Не могу сказать, — качает головой Арсений, но тут же поясняет: — Не в смысле, что я не скажу конкретно тебе. Я сам не знаю. — Понятно. — Так случается, — предпринимает ещё одну попытку поддержать, только уже по другому поводу, Арс. — Ещё ничего не понятно, так что, может, это и не он вовсе. Или опухоль доброкачественная и легко поддаётся лечению. — Надеюсь, — вздыхает Антон и с надеждой заглядывает ему в лицо: — Арсений Сергеевич, давайте сменим тему? Я просто… Ну… Не знаю, что тут можно сказать. Это очень грустно и всё такое, но я не могу ничем помочь, поэтому… — Да, конечно, — моментально соглашается он. — Ты вообще любишь Рождество? — От смертельного заболевания к Рождеству? А ловко вы это придумали, — наконец-то улыбается Шастун, разряжая обстановку. Арс восхищён: сам он столь явное противопоставление даже не заметил. — Так совпало, — признаётся он. — А я думал, это специально, — почти разочарованно тянет Антон, но на вопрос отвечает: — Никогда не праздновал Рождество. Новый год только. Мы же не в Англии где-нибудь. Они там вообще Новый год за праздник почти не считают, Рождеством обходятся. А у нас наоборот. — Я тоже обычно не праздную, хотя мама почти каждый год печёт специальный рождественский пирог. Раньше, когда я ещё жил в Омске, я его не очень любил. — Почему? — В нём цукаты, — улыбается Арс. — Не любите цукаты? — Парень смотрит на него умилительно, как будто он сказал, что спит с мягкими игрушками, а не избегает блюда с цукатами. — Неа. — А сейчас? — А сейчас маму люблю. То есть я всегда её любил, разумеется, но на расстоянии всё ощущается немного по-другому. — Понимаю, — участливо кивает Антон. — А вообще я считаю, что Рождество — отличный праздник. В России вообще не так много веселья и праздника, чтобы так беспечно игнорировать уже имеющиеся. — Вы поэтому подарили мне кольцо со смайликом? Чтобы веселья было больше? — усмехается Шастун, вытягивая перед собой руку. Уличный свет красиво сверкает на серебряном «лице», которым парень довольно любуется. — Изначальная идея была в том, чтобы оно служило тебе напоминанием о нашем общем юмористическом концерте, но и это тоже, — подтверждает Арс. Почему-то только сейчас он замечает, что на других пальцах нет колец, и вдруг ловит себя на мысли, что это выглядит… интимно? Антон всегда носит кольца, к этому привыкаешь, и теперь его голые руки выглядят слишком голыми, как будто это не пальцы без колец, а весь Шастун без одежды. — А на второй руке у тебя тоже нет колец? — А? — Антон автоматически поднимает другую руку тоже и растопыривает пальцы. — А, да. Захотелось сегодня без них. И без браслетов, только мамин надел, который она подарила на Новый год. — Он закатывает рукав пуховика, насколько это возможно, и показывает массивный замок, который вместе с цепью и ремешком образует стильный браслет. — У меня ещё такая цепь на шею есть, но их вместе не поносишь: перебор будет. — Как интересно: и цепь, и ремешок, — удивляется Арс. — Стильно! И тебе очень подходит. — Спасибо, — расплывается в улыбке Антон. Они доходят до конца скверика и поворачивают обратно. Неловкость, связанная с темами курения и болезни Маргариты Семёновны, совсем пропадает. Антон щебечет об украшениях, перескакивая с темы на тему, и уже почти около арсовой машины подытоживает: — В общем, я не особо-то верующий, но в этом году Рождество получилось классное! — Согласен, — тепло улыбается Арсений. — Всё благодаря тебе. — Нет, благодаря вам! — Не спорь со старшими! — смеётся учитель. — Не на того напали! — парирует Шастун. Арс хмыкает: точно. Он достаёт ключ и выключает блокировку дверей. Антон вздыхает. — Прощаемся? — спрашивает он так тоскливо, словно за пару секунд его смертельно ранили в бою и это его последние минуты, проведённые рядом с Арсением, который смеряет его подозрительным взглядом. — Ты куда-то уходишь? — Ну да, на остановку, — не понимает его изумления Антон. — На какую остановку? — На автобусную, — с интонацией, будто он объясняет очевиднейшие вещи, произносит Шастун. — Никаких автобусных остановок, — категорично отрезает Арсений, обходя автомобиль. — Антон, садись в машину. Парень останавливается перед ней, как вкопанный, и странно хлопает глазами. Арс, уже почти поднявший ногу, чтобы сесть, кидает на него подозрительный взгляд. — У тебя всё в порядке? На автобус я тебя всё равно не отпущу. Антон отмирает. — Я понял, — бурчит он и вдруг нерешительно уточняет: — Можно вперёд? — Конечно, можно, — отвечает Арсений уже с водительского места, заводя кроссовер. — Садись, куда тебе хочется. Но — в пределах этой машины! — Ладно, ладно, — бурчит Шастун, плюхаясь рядом. Краем глаза Арс замечает, что он беспокойно заглядывает назад и значительно успокаивается, увидев детское кресло. — У тебя точно всё хорошо? — на всякий случай переспрашивает Попов: всегда лучше перебдеть. — Всё супер! — Антон даже выставляет большой палец, иллюстрируя своё заверение, и только после этого Арс верит. — Так, твой адрес у меня есть, — бубнит он, копаясь в навигаторе. — Или ты не домой? — Домой, — подтверждает парень. — А вы? — И я домой, — кивает Арсений. — Пристёгнут? — Конечно! — Тогда поехали. На удивление, в машине Антон перестаёт болтать. Арсений на него, конечно, не смотрит, сосредоточенный на дороге, но боковым зрением видит, что Шастун сначала восхищённо рассматривает салон и панель управления, а потом перестаёт крутить головой, замирая на пассажирском сиденье. Он наверняка старается смотреть незаметно, но Арс всё равно чувствует на себе его изучающие взгляды. После очередного поворота он не выдерживает: — Антон, я всё вижу. Тебя что-то беспокоит? — Нет, ничего не беспокоит, — непринуждённо отвечает Антон. — Всё супер, говорю же. — Зачем тогда ты пытаешься изрешетить меня взглядами? — интересуется Арс, останавливаясь перед светофором. Шастун изображает полную непричастность. — Я не пытаюсь, — пожимает плечами он. — …А делаю, — по-своему определяет конец предложения Арс. — Если ты хочешь посмотреть на меня — смотри, пожалуйста, но не старайся быть незаметным: у тебя хреново выходит. — Можно? — охреневает парень. Арсений поворачивает на него голову. — Какой-то странный эффект возымел на тебя мой автомобиль, — качает головой он. — Никогда на кроссовере не катался? — Катался, — обижается Антон и складывает руки на груди. Арсений тихо хмыкает и снова отворачивается на светофор. Но, стоит ему перестать сверлить его взглядом, шастуновский взгляд возвращается на него. Арс не реагирует. Жёлтый цвет меняется зелёным, и он трогается. Есть подозрение, что ещё и умом. Как иначе объяснить, что ему нравится, что Антон смотрит? Арсений любит фотосессии. Он испытывает странное наслаждение, когда его фотографируют, подбирают лучший ракурс, внимательно смотрят в объектив, прицеливаясь. Ещё более щекочущее чувство он испытывает, когда его рисуют. Сидеть без движения от получаса до нескольких часов (в зависимости от уровня мастерства и сложности работы художника, который попросил его попозировать) — меньшая из плат за неконтролируемые мурашки, которые бегут по телу от долгих внимательных, но при этом как будто направленных куда-то сквозь него взглядов и от осознания того, что его трепетно запечатляют на бумаге. Почти в вечности. И Антон запечатляет его тоже — в своих воспоминаниях, отпечатывает в мозгу, отмечает детали и заостряет внимание на таких мелочах, как две руки на руле даже на красном свете светофора. Хотя, может, его и не волнует положение Арсовых рук: это Серёга весь мозг ему выел тем, что он «водит, как дед». Сам Арс свой стиль вождения дедовским не считает, а всего лишь ратует за безопасность во время движения. Исключительная прагматичность. Шастун смотрит не отрываясь минут пять. Арсений профессионально сдерживает довольное мурчание. Если бы кто залез в его мысли, он бы подумал, что Арс — самовлюблённый нарцисс, хотя это совершенно не так. Но чужое внимание приятно — отрицать это бессмысленно и глупо. А когда Антон всё-таки поворачивается к лобовому стеклу, Арс не может сдержаться: — Насмотрелся? — Нет, — неожиданно отвечает парень. Брови Арса летят наверх, и он даже разрешает себе на секунду взглянуть на него. — Глаза устают смотреть на солнце. — Ах ты жук! — смеётся Попов. Несмотря на очевидную шутку, ему приятно. Солнцем его уже давно никто не называл. А кроме Алёны, вообще никто никогда. — Чур я бронзовик, — реагирует Шастун. — Они красивые. — Тебе под цвет глаз подходит, — отмечает Арс. Глаза у Шастуна зелёные-зелёные, особенно когда он стоит у доски. Цвет эмали правильно оттеняет и насыщает их зелень, и это гораздо красивее, чем правильно решённое уравнение, даже самое сложное, записанное на этой доске. — Выбирал, старался, — ухмыляется Антон. Арсений думает, что всё это какой-то бред: он, так долго открещивавщийся от преподавания в старших классах, спустя всего полтора месяца в одиннадцатых подвозит своего ученика домой, чувствуя себя при этом настолько же дома, как и в их с Матвиенко квартире. И дело не в том, что с Серёгой так плохо, совсем нет; они знакомы столько лет и знают друг друга так хорошо, что комфорт наступает даже на основании одного этого факта: рядом друг с другом не нужно притворяться в страхе, что кто-то не поймёт и осудит. Серёга поймёт, а осуждать будет только того, кто сам попытается осудить Арса. Иногда даже активнее и эмоциональнее самого Арса. Рядом с Антоном тоже не хочется притворяться. С ним легко и спокойно, не ждёшь подвоха и можешь просто быть: шутить шутки, часто совершенно дурацкие, и смеяться над ответными; говорить о таких мелочах, которые многим кажутся слишком незначительными, чтобы заострять на них внимание и всерьёз обсуждать, — но не Антону, который увлечённо подхватывает тему и пять минут рассуждает о правильном написании слова «блядь». Арс не помнит, как эта тема вообще всплыла в диалоге, но жарко спорит, как будто буквы «д» и «т» — его личные враг и друг, за которых он болеет душой. А ещё Антон не пытается научить его жить. И не позволяет вмешиваться в его жизнь — именно в повседневный и идеологический уклад. Так-то Арсений обнаруживает себя вляпавшимся в жизнь Антона и в него самого по самое не балуйся. — Какой у тебя подъезд? Шастун, заметно оживший при виде своего дома, немного сникает на самых подступах. — Третий. Но не подъезжайте, петлять по двору потом будете… Я отсюда дойду, тут два шага. — Я уж подъеду, — не соглашается Арс. — Можно и попетлять немного, не страшно. Антон хочет поспорить, по нему видно, но, уже практически открыв рот для возражений, он просто кивает. — Спасибо. Арсений останавливается у третьего подъезда. Шастун отстёгивает ремень безопасности, но отчего-то медлит — и Арс, честное слово, совершенно не хочет его торопить, но вынуждает себя улыбнуться: — А вот теперь прощаемся, — как можно мягче, чтобы не показалось, что он гонит Антона прочь, поворачивается к нему Арсений. — Спасибо, что составил мне компанию сегодня вечером. — Вам спасибо! — пылко благодарит парень. — И за подарок. Я в восторге. — Я рад. Правда. Боялся, что тебе не понравится. — Серьёзно? — Да. — Бред, — фыркает Антон, никоим образом не обесценивая его переживания, а, напротив, показывая, что странно было переживать. «Бред какой, как мне мог не понравиться ваш подарок?!» — слышит Арс. Он тянется обнять Шастуна, потому что тот, конечно, не решится сам, но очень хочет — прямо как в прошлый раз, в такси. Но теперь он не успевает (даже не торопится) сбежать, радостно утыкается ему носом в шею и как-то неловко проводит рукой по спине — по уровню его неловкости это не дежурные обнимашки, а личная аудиенция с королевой, не меньше. Только после того, как Арс отстраняется, разрывая объятие, он разблокирует Антонову дверь. — Хорошего тебе вечера! — прощается он, пока Антон вылезает из машины. — И вам! — машет он рукой. — До встречи в школе! — До встречи, — улыбается Арсений. Алые уши Шастуна стоят перед глазами всю дорогу до дома. Стоит переступить порог тёплой квартиры, на Арса обрушивается усталость. Он медленно раздевается и тщательно моет руки, чувствуя себя настоящим медведем: заторможенным и очень тяжёлым. Хотя можно ли назвать заторможенным зверя, который голыми лапами ловит рыбу?.. — Ну что, выгулял своего очкастого? — вместо приветствия спрашивает Серёга, даже не отрываясь от телефона, когда друг заходит на кухню. Краем глаза Арсений замечает, что друг рубится в какую-то стрелялку. — Сам ты очкастый, — устало отзывается Арс, ставя чайник. — Я не очкастый! — восклицает Матвиенко. — Антон тоже. — Да? Сорян, перепутал, значит. — С кем ты мог его перепутать? — скорее для проформы, чем из реального интереса спрашивает Арсений. — С этим… как его… А, это не твой, это шеминовский. — А кто там у Стаса? — Да стажёр новый, тоже почти школьник. — Почти школьник — это как? — смеётся Арс. — Мелкий ещё. Я забыл, сколько ему лет. — Зато запомнил, что очкастый. — Очки у него на лице, а возраст на лбу не написан, — огрызается Серёжа. Арс кидает в кружку пакетик чая. «Сибирские травы с облепихой», — гласит упаковка. — Тоже верно.