150 дней до моего дня рождения

Арсений чувствует себя разбитым. Уже лёжа в кровати, уставившись в потолок, он вдруг жалеет о том, что сорвался, о том, что дал алкоголю затуманить голову и поверил в великое «возможно». Антон нежный, Антон мягкий, податливый, порывистый и пахнущий так восхитительно, что Арсу стоило огромных усилий позволить ему прервать поцелуй и увести его, замёрзшего, на кухню. Антону почти восемнадцать, ему, такому молодому и влюблённому, позволительно мечтать и верить во все — даже самые невозможные — «возможно». Арсу такая роскошь уже недоступна. Что тогда, что сейчас он дрожит вовсе не от холода. Арсений помнит: однополым парам в России не место и не жизнь. Он выучил это наизусть ещё на втором курсе, когда они с другом (Серёгиным однокурсником, тоже Антоном, кстати, — именно он их познакомил когда-то) завалились в какой-то клуб, где у бара Арс увидел его — ангельской, как ему тогда показалось, красоты парня с настолько гейскими флюидами, что у пьяного в дупель Арса сорвало крышу. Он потащил его за собой в туалет, но до кабинок они так и не дошли: «ангел» прижал его по дороге, толкнул к стене, впился в губы требовательным поцелуем, проворными пальцами шарясь по телу, задирая футболку и проникая в штаны. Арсений несдержанно простонал, когда парень обхватил его член, спускаясь поцелуями от губ к шее, прикусывая нежную кожу: от него остались засосы. Но налившемуся кровью члену не суждено было получить разрядку в ту ночь: в какой-то момент Арс, уже слабо ориентировавшийся в пространстве, почувствовал, что к нему больше никто не жмётся. В следующую секунду в живот прилетел чей-то кулак. От удара он согнулся пополам, с хрипом выдыхая и, кажется, выплёвывая собственную кровь. Следующий пришёлся на нос, и Арсений упал, краем глаза замечая, как «ангел» на полусогнутых смывается в сторону туалета, точно так же хрипя, но Арсу было уже всё равно: он пытался закрыть лицо руками, трезвея с каждым ударом. Ублюдок — пинок в живот — пидрила — ботинком по рёбрам — сучий выродок — по закрывающим лицо ладоням — ёбаный педик — в бедро — убить тебя мало — снова в живот — и всех вас, пидорасов — заезжает в колено — позорите страну — пинок — да я тебе хуй оторву — удар — выебу — снова удар — убью нахуй — … Арс ожидал очередной пинок, но он всё не прилетал и не прилетал уже целую вечность (по факту — меньше минуты), когда его руки обхватили чужие, крепкие, но почему-то осторожные, и Серёгин голос ворвался в сознание сквозь шум крови в ушах: — Арс, Арс, вставай, быстро, пойдём отсюда, пока этого еблана увели, пожалуйста, вставай, Арс!.. Уже в предобморочном состоянии Арсений разлепил глаза, дал Матвиенко помочь ему подняться и бессильно повис на новом друге. С другой стороны его тут же подхватил Антон, и вдвоём они буквально вынесли избитого Арса на улицу, усадили в такси и сопроводили до самой постели. А в голове всё это время набатом стучало: ублюдок убить тебя надо расстрелять всех пидоров я тебя сейчас выебу слышишь говна кусок вали в свою Пендосию не позорь Россию! Он помнит об этом всегда, каждый день, даже (особенно) когда пьян, но почему-то всё равно целует парня, который в него влюблён. Безрассудно, безответственно, самым наглым образом пользуясь мальчишечьей влюблённостью, обнадёживая… Теша собственные влюблённые надежды. Арс переворачивается на бок, сворачивается калачиком — так, как лежал когда-то на холодном полу какого-то вонючего ночного клуба, пока на него градом сыпались удары, оскорбления, пинки и угрозы. Шастуну нельзя, ни в коем случае нельзя это испытать, и лучше бы ему быть с Арсением, чтобы не возникло вдруг желание надраться в первом попавшемся баре и склеить там красивенького мальчика (или оказаться склеенным кем-то поувереннее; Арс вдруг чувствует знакомый комок в груди, знакомую злость — ревность), но, будучи с Арсением, у Антона все шансы быть подкарауленным в любом переулке и избитым за один лишь этот факт. Лучше бы Антону быть с какой-нибудь прекрасной девушкой, той же Ирой, например, целоваться с ней, каждый день влюбляться в неё всё сильнее и быть счастливым — не с Арсом. Арс пытается думать об Алёне, о том, как было хорошо первые пару лет, как они ездили на экскурсии и обнимались на соседних сиденьях автобусов, хохотали до дрожи в коленях и до дрожи же целовались, о том, как Алёнка забеременела и как родилась Кьяра… Арс пытается думать о своей семье, пусть бывшей, зато «нормальной», но Антон всё равно врывается в его мысли, прогоняет Алёну и мимолётно чмокает в лоб Кьяру, затем завладевая Арсовым вниманием всецело. Потому что образцовая семья — бывшая, а Антон — настоящий во всех смыслах слова: он большой, его много, он взрывается, наполняя собой любое помещение, выделяясь в любой компании, преобладая в любой мысли. Антон смотрит влюблённо и приносит кофе в бумажном стаканчике, и Арсений со стопроцентной вероятностью тоже смотрит на него глазами-сердечками, среди учебного дня делясь со своим учеником молотым кофе из собственных запасов и горячей водой из кулера. Со своим, блядь, учеником. Шастуну восемнадцать только через месяц, он ещё ребёнок, но почему тогда рядом с ним так спокойно? Почему проще поручить что-то Шасту, а не большинству коллег, ведь он ответственнее, рассудительнее, осторожнее (при всей физической нескладности мозг у него работает феноменально быстро, находя возможности справиться практически с любой задачей)? Почему его серьёзное лицо внушает доверие, по-детски искренний смех вызывает неконтролируемую улыбку, а сам он, с сигаретой в руке стоящий на Арсовом балконе, — желание поцеловать? И ладно бы просто желание, но, Арс, пидор ты беспринципный, зачем нужно было его действительно целовать? Он же теперь всё знает, отстранённо думает Арс. Он же теперь всё про меня понял, и нельзя сослаться на алкоголь: сам начал нести, что всё осознаю… Хотя под алкашкой что люди только не несут! Но всё равно нельзя, потому что это ещё хуже: мне на тебя плевать, мальчик, но ты, я посмотрю, в меня влюблён, а я очень пьяный гей, поэтому давай сосаться! Хуйня полная. Ещё и лживая от первого до последнего слова, кроме «очень влюблён» и «пьяный». Ну и немножко гей, хотя на самом деле нет. Но сейчас да. Зато пять лет назад… Арсений в Антона влюблён так сильно, что зубы сводит. В последний раз он испытывал такие сильные чувства к Алёне, вот только он не был её учителем, а она не была его ученицей. Они вдвоём были студентами, учились на одном потоке. Познакомились в театральной студии, куда одновременно записались, как только её открыли. Вот только они сначала несколько месяцев дружили, прежде чем Арс понял, что ему не приходится играть влюблённость своего героя в её. Он, актёр-неудачник, не надевает очередную маску, а снимает собственную. Влюбиться в Алёнку было приятно, как вбежать в тёплое море в жаркий летний день. Она такая хрупкая и по-девичьи нежная, и поцелуи с ней были лёгкие-лёгкие, как бриз. Антон же ни разу не морской бриз, он — ураган: громкий, большой, неловкий. И целуется так же: напористо, глубоко, жадно, как в последний раз. Наверняка он и правда испугался, что этот поцелуй — первый и последний, хотя Арсений полтора часа назад был уверен: это только начало. А вот сейчас, лёжа в тёмной комнате и боясь завтрашнего дня — рабочего для него и учебного для Шаста, — он уже сомневается. Потому что Антон ещё маленький, он его ученик, он открыт и наивен, а ещё он ему, Арсению, доверяет, и он не может его подвести. Не может лишить его спокойной жизни в обмен на шаткое и весьма сомнительное счастье быть с ним. Хотя для самого Арса единственным счастьем в жизни видится возможность приехать после работы домой к любимому мальчику, трепать пшеничные кудри и оставлять приветственный поцелуй на родинке на кончике носа. Слушать его рассказы об однокурсниках и рассказывать новости о его бывшей школе. Завтра в школу. В школе будет Антон и ни о чём не подозревающие ученики и коллеги. Ему же хватит ума никому не говорить, правда? Хотя Шастун не болтлив, по крайней мере на тему их дел точно: Арс не слышал, чтобы кто-то где-то шушукался о том, что их взаимодействие выходит за рамки допустимого в школе. Хотя оно, конечно, выходит: обычно ученики к учителям на «ты» не обращаются, не матерятся при них, — если только этот учитель не физрук во время напряжённой игры в волейбол, — не курят и не пьют. И не сосутся на холодном балконе учительской квартиры. Но если слухи о последнем при всём желании ещё не могли оказаться в школьных стенах, то об остальном никто просто не знает: сплетничать в школе так, чтобы сплетни не донеслись до ушей объектов сплетен, физически невозможно. В понятие «никого» не входят разве что Фролова (проведя несложную логическую цепочку, Арс делает вывод, что о влюблённости в человека своего пола лучше всего рассказывать человеку, который сам влюбляется в свой пол. Невольный аутинг Оксаны прямо в День святого Валентина подкрепил предположение о том, что Антон держит в курсе их взаимоотношений в первую очередь её), Кузнецова, с которой они резко сдружились после встречи в котокафе, и Позов, хотя насчёт последних двух у Арсения есть сомнения: Димка выглядит так, словно ему нет дела вообще ни до чьей личной жизни, кроме своей и Кати Добрачёвой, а Ира… Хотя она реанимировала Арсово мнение о себе в этом самом котокафе, показав себя очень интересной собеседницей и глубоко чувствующей девушкой (ещё с первых занятий по ЗФТШ его отталкивал образ влюблённой в него дурочки, который, как оказалось, всё это время — или большую его часть — был просто образом), Арс не мог отделаться от глубинной ревности, которую впервые испытал на прогулке с Кьярой перед Новым годом. Только увидев Антона, гуляющего с Ирой, он разозлился: почему он вообще проводит время с ней?! Внутренний голос, сука, стал шептать, что это вполне может быть свиданием, а Арсу вдруг захотелось встать между ними стеной. В тот день он впервые понял, что ему действительно не всё равно на Шастуна, и потому так легко согласился на встречу, когда он предложил. Рождественское чудо — Кузнецовой нет, а у них как будто свидание. Арсений вспоминает о том, что так и не снял подаренную Антоном цепь, уже почти проваливаясь в сон. «Нужно обязательно снять перед работой», — отрешённо думает он, а мысль уже улетучивается, уступая место странным дремотным видениям. Не сказать, что Арсений сова или такой уж пьяница, но настолько противно от оглушающего утреннего будильника ему давно не было. — Арс, прошу тебя, не спускай ситуацию на тормозах, — вместо пожелания доброго утра. Арс сонно щурится, вползая на кухню, на автомате забирает у Серёги таблетку аспирина и стакан с водой и тут же осушает его. — Я понимаю, ты влюблён и он влюблён, радуга и голубые пони, но, пожалуйста, поговори с парнем. — Мы не можем быть вместе, — не глядя на друга, бурчит Арсений в открытый холодильник: у него же оставались ещё йогурты, хотя бы один, блядь, где? — Доброе утро, — охреневает Серёжа. — Что значит «не можем быть вместе»? А почему тогда ты мне мозги с января ебал тем, какой он охуительный? Нахуй пригласил его на дэрэ и засосал? Ты там не охуел вконец? Не ожидавший такой бурной реакции Арс с удивлением воззряется на друга. — Серый, ты чё? Не выспался? — ледяным голосом интересуется он, ставя на плиту турку с кофе. У него нет ни сил, ни желания варить его по всем кофейным канонам, томить на небольшом огне и снимать пенку несколько раз, поэтому он просто выкручивает огонь на максимум и заливает три ложки кофе водой. — Я вообще-то его учитель, если ты забыл. — Ты вообще-то подарил ему кольцо за семь косарей, разрешил ему тыкать, а вчера — я ещё раз напомню, раз у тебя память три секунды, — ты отмечал с ним день рождения, вы вдвоём выпили почти две бутылки шампуня и съебались на балкон лизаться, — постепенно увеличивает громкость Матвиенко, всё сильнее распаляясь. — И я почему-то уверен, что при всей его брутальности и альфа-самцовости — цепи, кольца, ёб твою мать! — инициатором был ты, потому что он, блядь, смотрит на тебя как щенок и боится пошевелиться лишний раз, когда ты смотришь, но теперь точно не отвяжется от тебя — после такого-то выкидона! — Ты не понимаешь! — закипает Арс. — Матвиенко, блядь, ты забыл, как меня отпиздили только за то, что я сосался с парнем? Ты не помнишь, как вы с Тохой тащили меня на себе, потому что я даже идти толком не мог? Ты думаешь, я позволю, чтобы с Антоном было то же самое? Арсений тяжело дышит и чуть не пропускает тот момент, когда кофе закипает и норовит убежать. Он раздражённо переливает его в кружку, разбрызгивая половину по столешнице: руки дрожат. Серёжа делает глубокий вдох и возвращает свой нормальный тон. — Во-первых, вы чуть не потрахались на глазах почти у целого клуба. Во-вторых, я не думаю, что вы с Шастуном будете сосаться за каждым углом и ходить по улице, держась за ручки. Ты, конечно, его учитель, — несдержанно хмыкает армянин. — Ну так научи парня скрытности! Покажи, как нужно жить в России, если любишь мужика. А он точно влюбится ещё, и вряд ли после тебя его переклинит на одних девушек. Не будет тебя — будет какой-то пиздюк, которому явно не до конспирации, особенно если сперма аж из ушей течёт. Не будь ссыкуном, Арс. — А ты чего встал-то? — через паузу устало спрашивает Арсений. — У тебя ж выходной. — Проследить, чтобы ты не сдох, не доехав до работы, — ухмыляется Матвиенко. — Кстати, тебе сегодня лучше за руль не садиться. Взять тебе такси? — Совсем отъехал? — улыбается Арс. После кофе сознание чуть-чуть проясняется, и он начинает понимать, что его друг во многом прав — особенно в том, что за руль ему нельзя. — Я тебе ещё за Шастуна деньги не перевёл. Сколько стоило его таксо? — Нисколько, блядь, Арс, — отмахивается Серёга. — Считай доп. подарком на день рождения. Плюс он реально нормальный пацан, смышлёный, хоть и выглядит полным дураком рядом с тобой. — Матвиеныч, хорош уже, — усмехается Попов, споласкивая чашку. — Скажешь, когда будешь выходить: я вызову машину, — улыбается Серёжа и выходит из кухни. Арс ссыкун, самый настоящий, потому что он впервые молит всех богов, Старых и Новых, чтобы Шастун опоздал. Чтобы не успел зайти к нему перед уроками, не вынуждал делать вид, что кабинет закрыт, прятаться — обманывать. Он захочет поговорить, и Серёга прав: это надо сделать, но Арс трусит, прячет голову в песок, как страус, надеясь отсрочить этот разговор на как можно более длительный срок. И плевать, что они увидятся уже на втором уроке: он что-нибудь придумает. Скажет, что ему срочно нужно к Добровольскому, например. А между их двумя уроками пойдёт в столовую. Или попросит Кристину зайти к нему: она всегда рада поболтать, да и Арсу она нравится. Но не так, как Антон. Блядь. Боги оказываются милосердными: Шаста нет. Есть только 11 «Б», который по звонку вваливается в кабинет и рассаживается по местам. Макаров заходит с телефоном в руках, бросает на учителя короткий взгляд и быстро-быстро что-то печатает. Арсений делает вид, что не замечает этого. Через пару минут после того, как Илья откладывает телефон, Арсу приходит сообщение: Доброе утро! Сорян, опоздал сегодня, всё на свете чуть не проспал. Макар говорит, ты сегодня озабоченный. Что-то случилось? Какая-то падла не поздравила тебя с др вчера? Арс не может не улыбнуться. За эту лёгкость, вплетённую в заботу и реальный интерес, он его и полюбил — сказалось время, проведённое вместе в подготовке концерта. А тот факт, что он попросил друга узнать температуру по палате и так открыто об этом говорит, даже умиляет.

Привет! Похмелье, собака. Надеюсь, химичка не орёт на тебя?

И скажи Макару, что он слишком палевно собирает информацию!

Сделаю выговор! Хотя вообще-то он мой лучший сотрудник Телепнёва выглядит так, словно тоже всю ночь праздновала твой др. Я чего-то не знаю и она приехала после того, как вы меня выпроводили? : D

Боже упаси!

Всё, у меня урок. Увидимся на следующем.

И не лети сразу сюда — мне надо зайти к Паше, на перемене меня тут не будет.

Ок В переписке можно делать вид, что ничего не изменилось. И Арсений очень хочет верить, что ничего действительно не изменилось, но так не может быть — потому что Арсений (теперь уже точно) знает, что он нравится Антону, а Антон знает, что Арсению нравится с ним целоваться. И это фиаско, братан. После урока к нему подходят несколько учеников, чтобы поздравить с прошедшим днём рождения, и он вместе с ними смывается из кабинета, действительно направляясь к Паше, хотя ему к нему не особо-то и надо. Но он рад, ещё раз поздравляет с прошедшим и сообщает, что Ляся с Робой очень ждут их с Кьярой в гости. — Я тоже жду Кьяру в гости, — смеётся Арс, откусывая печенье. — А вы с Алёной ещё не отметили? — удивляется Добровольский. Арс качает головой. — Ей на вчера смену поставили, — объясняет он. — На следующих выходных, значит. — А-а, — тянет друг. — Ну, к нам можно и посреди недели! Или в пятницу. Как вы в пятницу? Заберёшь дочуру, потусуетесь у нас, а потом и всеми вместе, как тебе идейка? — Звучит заманчиво! Я поговорю с Алёной и завтра же озвучу её вердикт. — По рукам! И это, на второй большой перемене приходи в учительскую – поздравлять тебя будем. — Ладно, — улыбается Арс, мысленно расцеловывая друга за невыдуманный повод свалить после второго урока у Шастуна. Арсений возвращается к кабинету со звонком и запускает 11 «А». Проходя мимо, Антон с улыбкой здоровается. Арс улыбается в ответ, хотя внутренности сводит от напряжения. Он на всякий случай мысленно проговаривает план: двадцатиминутная перемена между двумя уроками — время сходить в столовую. Главное — быстро. Шастун на его планы класть хотел. — Привет и наилучшие пожелания вам от моей мамы, — подмигивает он, подходя после звонка к учительскому столу. — Боюсь представить, какого она теперь обо мне мнения, — фыркает Арс, хватая ключи. — Самого что ни есть замечательного! — смеётся Антон. Он следит, чтобы все вышли и закрыли дверь, встав так, что Арсений через него просто не может перешагнуть. — Арсений Сергеевич, нам надо… — Последним выходит Дима и плотно закрывает за собой дверь. Арс думает, что это вряд ли случайность. — Поговорим? — Мне надо сходить на этой перемене в столовую, иначе голодным останусь до конца дня, — выдаёт заранее придуманный отмаз он, не поднимая головы, и пытается обойти Шастуна, но твёрдая рука вдруг останавливает его. Антон буквально прижимает его к доске, ничуть не заботясь о том, что на пиджаке могут остаться следы от мела, расставляет руки по обе стороны от Арса — очень провокационно на самом деле. Антон никогда раньше не позволял себе такое вольное поведение, и Арсений может легко оттолкнуть его, поставить на место, но на самом деле не может: Шаст сверху смотрит строго, но ужасно тепло, и Арс плавится под этим взглядом, зависает на поджатых губах, невольно вспоминая, какие они мягкие и податливые. Арс чувствует себя нашкодившим мальчишкой, а ещё он слишком сильно влюблён, чтобы противиться. — Нет, Арс, тебе не надо в столовую, — спокойным голосом уверяет Шаст. — Вместе сходим поесть на следующей перемене, или даже в конце этой, если успеем, но нам надо сначала поговорить. Сейчас. — Антон, ты не закрыл дверь, нас могут увидеть, — отводя взгляд, лепечет Арсений, но сдвинуться с места даже не пытается. — То есть дело в этом? — Дрогнувший голос выдаёт Шаста с головой. Он сам опускает руки, но не отходит, всё ещё стоя так, чтобы ещё чуть-чуть ближе — и касаться. — Ты боишься, что нас увидят вместе? Ты меня стесняешься? Арс уговаривает себя поднять взгляд и видит в зелёных глазах напротив боль. Это не слёзы, не обида и не разочарование — это непонимание, горькое, болезненное, но при этом как будто заранее всепрощающее. Арсению было бы гораздо легче, если бы Антон разочаровался в нём прямо сейчас — это разбило бы им обоим сердца, но всё остальное осталось бы целым. Наверное. — Нет, конечно, я тебя не стесняюсь, как ты мог такое предположить? — искренне недоумевает Арс. — Просто я учитель, ты ученик, а они обычно так близко друг к другу не стоят. — Мы — не обычно, — возражает Шаст, но делает шаг назад. Арс выдыхает. — И нас никто не увидит, там Димка караулит. Кстати, что такое мы? — Шаст, я… — Арсений не находит слов, он уже не верит в собственную категоричность, но нужно что-то прояснить, и он делает над собой титаническое усилие. — Я всё помню, что было вчера, и я от своих слов не отказываюсь. И от действий тоже. Но пойми одну простую вещь: двум парням в России будет очень сложно. Это не просто сложно, а даже опасно; ты не представляешь, на что способны гомофобы. Боюсь, я вчера погорячился, когда сказал про обратный отсчёт: я не могу взять на себя такую ответственность, как твои чувства. Я был пьян, — у Попова всё внутри сжимается от ужаса, потому что он рвёт всё, о чём мечтал с момента развода, но правильно — только так, — и это не оправдание, я знаю, ты вправе сколько угодно винить меня за это. Я прошу у тебя прощения за эту глупую выходку. Прости меня. И давай забудем. Шастун смотрит на него долго, изучающе и ничего не говорит. Арс уже хочет услышать хоть что-нибудь, скрыться от его взгляда или хотя бы увидеть в нём ответ — но парень всматривается в его лицо и молчит, и только тяжёлое дыхание выдаёт его волнение. Арсений уже хочет позвать его, но не успевает открыть рот, как Антон припечатывает его вопросом: — Я тебе нравлюсь? — Что? — переспрашивает Арс, хотя прекрасно слышит всё с первого раза. Слышит и не знает, как теперь выкручиваться, потому что всё действительно становится абсолютно неважно, кроме ответа на этот простой вопрос. — Ты вчера спросил, нравишься ли мне, и получил ответ. Я тогда подумал, что поцелуй значит то же самое, но теперь мне нужно услышать, что ты скажешь. Я тебе нравлюсь? — медленно повторяет он. Арсений молчит и снова отводит взгляд. Щекам становится горячо — он понимает, что краснеет, и ничего не может с этим сделать. Соврать кажется ему самым подлым поступком из всех доступных, а сказать правду не представляется возможным, потому что это означает сдаться и открыть свою главную слабость. А Арс ненавидит быть слабым. — Арс, ты же скрытный, как пиздец, — не выдерживает Шаст, всплёскивая руками и едва не задевая Арса. — Я знаю про Алёну, могу назвать имя твоей племянницы, перечислить топ-пять твоих любимых мест Омска и ингредиенты рождественского пирога, который готовит твоя мама. Ты желаешь мне спокойной ночи каждый ёбаный вечер, пустил меня в свой закрытый инстаграм и даже домой, познакомил с лучшим другом… — Антон переводит дыхание и тихо заканчивает: — Я уверен, что в этой школе никто не знает про тебя столько, сколько знаю я. Кроме Добровольского, может. — Он не знает про рождественский пирог, — истерично хмыкает Арс, самостоятельно вжимаясь в доску. — И после этого ты будешь говорить, что я тебе не нравлюсь? — устало выдыхает он. — Не буду, — шепчет Арсений, не в силах больше сопротивляться. — Ты мне нравишься, Тош, очень. Но я… — Завали, — беззлобно затыкает его Антон. Арс смотрит на него, и грудную клетку словно на секунду стискивает железная проволока. Шаст такой красивый — даже в бесформенном чёрном худи, с синяками под глазами, ранкой на пухлой губе — Арс не помнит, чтобы он его кусал вчера, хотя чёрт его знает… Самое главное — Антон смотрит ласково, прощает его за всё, и Арсению хочется скулить: за что он ему такой достался?.. — Никаких «но». Я запрещаю «но»! — восклицает он, не сдерживая радость. Арсения вдруг отпускает. Все опасения отходят на второй план, когда его самый любимый мальчик радуется и с огромным трудом сдерживает улыбку, хотя она видна в его глазах, кончике носа и даже в упругой кудряшке чёлки. — Если ты мне нравишься и я тебе нравлюсь, ты будешь моим парнем? — понизив громкость голоса в три раза, спрашивает Антон. И неожиданно добавляет: — Пожалуйста. Арс понимает, про какие глаза щеночка говорил с утра Серёга. — А ты будешь моим? — улыбается он в предвкушении того, как смерч по имени Антон Шастун сметёт его в свои объятия. Не ошибается. — Я постараюсь быть самым лучшим, — щекочет ухо он. Арсений утыкается в его плечо и обвивает его талию руками. — Ты уже самый лучший. — Нет, ты! Арс смеётся и отстраняется, спиной врезаясь в злосчастную доску. Шаст деловито разворачивает его, отряхивая пиджак. Им явно есть над чем работать.