Пион, влюбившийся в лотос

      Первые симптомы начали проявляться через несколько недель, потому что Цзинь Лин был заклинателем, и его тело лучше сопротивлялось любому вмешательству. Началось всё с обычной головной боли, но подобный дискомфорт не стал для юноши чем-то сокрушающим, ведь он прошёл через свои периоды мигреней во время взросления. Это даже не мешало ему работать, поэтому он просто пил чаи на травах и ждал, пока всё пройдёт. Со временем в гости нагрянул дядя, которого Цзинь Лин встретил крепкими, пусть и секундными, объятьями, и всё вернулось на круги своя. В Ланьлине Цзян Чэн задержался на сутки, отправившись дальше по своим делам, однако для Цзинь Лина уже это было благодатью. Головная боль не беспокоила его ещё неделю.       Когда дискомфорт вернулся, Цзинь Лин снова не обратил на него должного внимания, занимаясь бюрократическим вопросом организации общей ночной охоты. Большое мероприятие требовало больших затрат, и он регулярно просиживал часы с казначеем над бесконечной вереницей расчётов, о которых ещё пять лет назад юноша не стал бы даже думать. Он привык, что его траты не включали в себя подсчёт денег и ограничивались лишь просьбой купить что-либо, мгновенно приводящей к желаемому. Взрослая жизнь оказалась куда сложнее в этом плане. И головная боль лишь добавляла забот. Теперь он не мог закрыться у себя в комнате и закатить истерику, причитая о том, как ему плохо, поэтому он пропустит занятия. Дела сами себя не сделают, и Цзинь Лин продолжал хмуриться, время от времени потирая костяшкой указательного пальца киноварную метку на лбу, однако продолжал работать.       Первым случившиеся изменения заметил Цзинь Люань, проводивший рядом с главой большую часть своего времени. Он заметил, что Цзинь Лин выглядит слишком бледно, и ему следовало бы дать себе отдохнуть. На это Цзинь Лин отмахнулся и сослался на недостаток солнца и свежего воздуха. Головная боль не отступила. Как и через неделю. Как и через две. Она становилась всё сильнее и навязчивее, а от резкой нагрузки перед глазами могли начать плясать разноцветные круги. Цзинь Лин ещё не был готов смириться со старостью, поэтому отправился к лекарям, чтобы те провели полный осмотр. Целители не выявили ничего необычного и выдали Цзинь Лину мешочек пилюль, чтобы принимал перед сном. Сначала это даже помогло облегчить дискомфорт, однако со временем лекарство перестало действовать вовсе, и боль усилилась. Цзинь Лин стал раздражительнее: его выводили из себя громкие звуки, навязчивый шорох бумаги, чужие голоса. Он едва просыпался по утрам, силой заставляя себя встать с кровати, чтобы встретить новый день. Возможно, так сильно по нему било переутомление, и Цзинь Лин позволил Цзинь Люаню расчистить себе один день для отдыха.       — Не беспокойтесь, за один день Вашего отсутствия орден не рухнет, — заверил его юноша, почти силой затолкав даже не сопротивляющегося Цзинь Лина в его покои.       Большую часть этого дня Цзинь Лин провёл в кровати, болтаясь где-то на грани между сном и реальностью. Яркий свет раздражал его, и юноша велел слугам задёрнуть шторы перед уходом, погрузив комнату в полумрак. Когда Цзинь Лин из-под ресниц глянул на свои ослепительно белые простыни, ему показалось, что поверх ткани вьётся редкий туман, клубящийся вокруг его тела. Пусть поза была ужасно неподходящей, он попытался уйти в себя и найти источник этого тумана. Кто же знал, что убежищем для затаившегося призрака станет его собственное сердце?       «Ты здесь?» — спросил Цзинь Лин. Его глаза беспокойно двигались за опущенными веками, словно юноша видел кошмар.       Ответа не последовало. Он почувствовал, будто что-то накрыло его тело подобно второму одеялу. То был ответ. Он догадывался, что случившаяся история не достигла своего конца, оставалось понять, как же всё-таки довести её до логического завершения.       «Чего ты хочешь?» — спросил он в пустоту, не надеясь получить ответ.       Стояла тишина. Когда Цзинь Лин почти провалился во мрак, из глубин его сердца раздалось тихое короткое слово.       «Любовь».       Проснувшись, он всё ещё чувствовал себя разбитым, и никакого тумана не было вокруг. Цзинь Лин медленно моргнул, возвращаясь к реальности. Если призрак хотел любви, он обратился по адресу. У Цзинь Лина хватит на бесчисленное время, бери да пользуй.       Догадавшись о корне проблемы, он попытался провести ритуал очищения. Тот сработал безукоризненно, но результата не дал. Чистка меридианов закончилась тем же. Отчаявшись, Цзинь Лин взял с полочки серебряный колокольчик и пустил в него поток ци, заставив тонко зазвенеть. Этот звон будто рассеял наваждения в голове юноши, и его взор стал кристально ясным. Прояснения хватило, чтобы привести себя в божеский вид и вернуться к жизни. Цзинь Лин перечитал отчёты с той ночной охоты, пытаясь найти хоть какие-то зацепки. Обычно у нечисти были конкретные мотивы для подбора жертв, ведь призраки и духи были избавлены от тягостей сомнений смертных, оттого и так сильно тянулись к ним. Цзинь Лин цеплялся за то единственное слово, что нашептало ему подсознание. Расспросы местных и пострадавших показали, что обычно атакованы были одинокие люди или те, о разбитых сердцах которых ходили слухи. Сложно было предположить что-либо по этому поводу, кроме того, что призрак мог подпитываться тоской, исходящей от того самого одинокого или разбитого сердца. Но Цзинь Лин не тосковал! К нему судьба была благосклонна и щедра! Однако захвативший его призрак был глух до этих мыслей.       Когда боль становилась слишком сильной, Цзинь Лин пользовался колокольчиком, продолжая держаться на силе собственного упрямства. Обычно такие навязчивые призраки исчезают после того, как удовлетворяют своё посмертное желание. Но сколько бы он ни спрашивал, ответа не было. Туман не заговаривал с ним больше. И так одним утром по пути в свой кабинет Цзинь Лин потерял сознание посреди коридора. Последним, что он услышал, был громкий лай Феи, взорвавшийся в ушах, а затем наступила темнота.       Цзинь Лин редко видел сны, ещё реже — хорошие. Однако в этот раз ему приснилось нечто необычное: он смотрел на мир глазами девушки. И это было половиной беды, потому что Цзинь Лин будто бы делил с ней чувства и ощущения. Он знал, что девушка изнывает от безответной любви, а кожа её почти чешется от желания прикоснуться к объекту воздыхания. Цзинь Лин мог понять это желание, пусть никогда не испытывал его так остро. Чувства же девушки были подобны оголённым нервам. Похоже, она жила в тоске долгие годы и умерла от неё же, потеряв стремление к жизни. А после этого, так и не нашедшая удовлетворения, обернулась призраком, питающимся от слабых, таких же несчастных, как она сама.       Во сне Цзинь Лин не видел лиц, не слышал слов, не распознавал пейзаж. Всё было размытым и нечётким. Он думал, что сойдёт с ума, если проведёт ещё хоть немного времени в этом мрачном мире, исполненном одиночества. Неожиданно безликий кто-то приблизился к девушке, вызвав у неё непривычный взрыв волнения. В этот же самый момент чья-то рука коснулась лба Цзинь Лина, и сон прервался, обернувшись сплошной темнотой. Цзинь Лин медленно продрался через паутину беспамятства, и его ресницы дрогнули. Чужие прикосновения не оказались иллюзией, и холодная рука со лба двинулась к щеке, накрыв её ладонью.       — Просыпайся, — будто бы издалека позвал тихий знакомый голос.       Цзинь Лин открыл глаза и обнаружил, что находится в своей комнате, а на его кровати сидит, взволнованно склонившись вперёд, сам Цзян Ваньинь. По идее, сейчас он должен был находиться в Юньмэн Цзян.       Цзинь Лин моргнул, однако лицо дяди не исчезло. Цзян Чэн выглядел почти испуганным: его брови были нахмурены в беспокойстве, тонкие губы поджаты, а в глазах виднелся неприкрытый страх, тут же сменившийся злостью. Отведя пропитавшуюся холодным потом прядь волос за ухо, Цзян Чэн выпрямился и заговорил:       — Почему я узнаю о том, что ты потерял сознание и сутки не просыпаешься, из письма твоего первого помощника? — Пусть Цзян Чэн пытался звучать строго, но Цзинь Лин жил с ним не первый десяток лет. Он знал, когда за злостью прячется тревожность.       — Я был без сознания, как я мог что-то сказать? — попытался отшутиться он, слабо улыбнувшись. Он не знал, как плохо выглядел сейчас: бледный, с тенями под глазами и чуть похудевшим лицом. Цзян Чэн привык видеть своего племянника оживлённым и подвижным, словно нетерпеливый щенок. Он был шокирован и выбит из колеи, потому что в последний раз, когда они встретились, Цзинь Лин даже не обмолвился о том, что ему было плохо.       — Ты не удосужился сообщить о том, что страдал от недомогания долгое время. Заклинатели просто так в обморок не падают, а я не первый день живу на свете. Я же говорил, что ты не должен взваливать на себя слишком многое, — отчитал его Цзян Чэн.       — Прости, — извинился Цзинь Лин. Вместо стыда, он испытывал радость видеть перед собой желанное лицо. Даже головная боль будто бы стала легче. — Не хотел беспокоить тебя по пустякам.       — С каких пор твоё здоровье стало пустяками? Кто, если не ты, обратится ко мне за помощью? Или ты уже списал своего дядю со счетов? — отругал его ещё больше Цзян Чэн, после чего таки сменил гнев на милость. Лицо его смягчилось в выражении, а голос прозвучал в разы тише, когда он спросил: — Что случилось?       — Ничего серьёзного, — попытался ответить Цзинь Лин, но передумал, наткнувшись на строгий взгляд, которым в детстве Цзян Чэн без слов заставлял мальчика сознаваться во всех грехах. — Просто переутомление. Цзинь Люань говорил мне отдохнуть, но я продолжал упорствовать, и это вышло мне боком.       Цзян Чэн вздохнул, покачав головой. Тут они одного поля ягоды, даже ругать смысла не было. Вместо этого он протянул руку и ещё раз положил ладонь на лоб юноши, проверяя температуру.       — Твоя рука приятная, — признался Цзинь Лин, прикрыв глаза. — Голова уже не болит так сильно.       — Правда? — тихо спросил Цзян Чэн и направил тонкий поток ци в пальцы, очищая верхний даньтянь племянника. В последний раз он так сидел на кровати Цзинь Лина, когда тот просыпался от кошмаров в шестнадцать и отправлялся гулять по Башне Кои, не желая беспокоить дядю. Тогда Цзян Чэн зажигал благовония и сидел на краю покрывала, порой молча, а порой тихо рассказывая незамысловатые истории о том, как идут дела в Юньмэн Цзян, пока Цзинь Лин, убаюканный его голосом и присутствием, не засыпал снова. Тогда он был куда меньше в размерах и выглядел куда уязвимее, чем сейчас.       Прикосновения Цзян Чэна действительно возымели целительный эффект, и вскоре Цзинь Лин чувствовал себя как новый. Заметив это, Цзян Чэн успокоился и позвал целителей, чтобы те вволю хлопотали над своим главой, откармливая его и отпаивая чаем, пока сам находился неподалёку, наблюдая со скрещённым на груди руками. Цзинь Лин перестал болеть в подростковом возрасте, что же могло пойти не так сейчас? Действительно всего лишь переутомление? Цзян Чэн отправил бабочку своему первому помощнику, сообщая, что задержится в Ланьлин Цзинь на некоторое время, чтобы убедиться, что Цзинь Лин будет в порядке. Юноша выглядел спокойным и даже удовлетворённым, окружённый вниманием со всех сторон. Цзян Чэн не подозревал, что именно его присутствие стало тем самым ключом к спасению, что был так нужен. А Цзинь Лин осознал, чего требовал призрак. Он питался от тоски и отступал, когда жертвы касался объект его желания, тем самым рассеивая туман в сердце.       Это открытие было радостным продвижением по делу, но Цзинь Лин не мог держать Цзян Чэна за руку каждую минуту каждого дня, как бы его ни радовал подобный исход. Надо было срочно избавиться от напасти как можно скорее. Он пытался найти ответ во снах, пропадая в мире воспоминаний, оставшихся от желаний призрака. Усугубляло ситуацию то, что Цзян Чэн всегда был рядом, но находился на расстоянии вытянутой руки. Видя, но не имея шанса приблизиться без веской на то причины, Цзинь Лин начинал страдать ещё больше, и симптомы возвращались куда быстрее. Даже малейшее столкновение плеч могло заставить наваждение отступить, но не искореняло его полностью, и Цзинь Лин балансировал на острие одержимости, стараясь тянуть время как мог.       Когда он осознал, что у безликого объекта страсти таки была одна чёткая деталь, юноша содрогнулся в ужасе. Помимо рук, дарящих прикосновения, девушка жаждала ощутить прикосновения губ. К счастью, лишь эти две детали интересовали её, иначе Цзинь Лин добровольно бросился бы на меч, но даже эти критерии никак не облегчили задачу. Он ничего не предпринимал, а подозрения Цзян Чэна обострялись с каждым днём.       — Это же не переутомление, верно? Ты стал выглядеть ещё слабее, — сказал он и схватил Цзинь Лина за руку, чуть не заставив того вздохнуть от облегчения, пока проверял пульс. — Твоя внутренняя энергия в полном беспорядке. Таким образом, скоро дело дойдёт до отклонения ци, и от бездействия становится только хуже.       Цзинь Лин попытался оправдаться, однако дядя остро взглянул ему в глаза, заставив мгновенно закрыть рот, как ему удавалось это с самого детства племянника.       — Говори, иначе я сам узнаю правду. Ты знаешь, что у меня везде есть уши, — сказал он угрожающе, и Цзинь Лин разом перестал бороться.       Перехватив руку дяди, даже не возразившего против такой наглости, юноша пробормотал тихое «идём» и отвёл мужчину в свои покои, где сел на кровать и рассказал о той самой ночной охоте. Цзян Чэн тут же принялся перечислять варианты лечения, однако Цзинь Лин уже перепробовал их все. И тогда мужчина пришёл к тем же самым выводам, что постигли самого Цзинь Лина ранее.       — Тебе известно, что держит этого призрака. От чего он питается? — серьёзно спросил он, покручивая Цзыдянь.       Цзинь Лин некоторое время думал, подбирая слова, после чего осторожно изложил свою теорию, рассказав о снах. Цзян Чэн задумчиво постучал пальцами по бедру, пока юноша наблюдал за движением, как завороженный. В голове неприятно гудело, но за столько времени он даже успел привыкнуть.       Сделав свои выводы, Цзян Чэн протянул Цзинь Лину руку.       — Коснись Цзыдянь. Твоё тело не захвачено, но стоит попробовать, — велел он, и юноша повиновался. По его ладони прошлись фиолетовые искры, не приносящие никакого вреда, кроме лёгкого покалывания, однако ничего не произошло. Бесполезно. — Раз именно ты стал целью, значит, у тебя есть… объект воздыхания?       От услышанного кровь ударила в голову так резко, что виски запульсировали, а в ушах зашумело. Широко раскрытые, как у потерянной лани, глаза стали Цзян Чэну ответом, и он тут же принялся искать решение, постукивая указательным пальцем по подбородку.       — Тогда надо найти этого человека и объяснить ситуацию, попросив оказать услугу, — сказал он задумчиво, будто речь шла не о любви всей жизни Цзинь Лина. Будто это просто была одна из проблем во время ночной охоты. — Других вариантов я не вижу. Кто этот человек?       Цзинь Лину показалось, что его рёбра сейчас сломаются от стука сердца. Он планировал унести свои чувства с собой в могилу, ясно понимая, что не имеет шанса на взаимность. Как и эта девушка, он был обречён. Как им повезло встретить друг друга.       — Не получится, — выдавил он из себя.       — Почему? — поднял брови Цзян Чэн в недоумении. Его почти расслабленное в привычном раздражении выражение лица вызывало желание нервно засмеяться. — Поцелуй это даже не самое худшее условие, что может быть дано при проклятии в твоём случае! Считай, тебе повезло.       — Я не могу просто взять и поцеловать человека, если он не отвечает мне взаимностью. Это аморально! — возразил Цзинь Лин, хотя всё его естество кричало об обратном. Это может быть его первый и последний шанс.       Цзян Чэн недовольно фыркнул, раздражённый. Он воспитал этого ребёнка слишком приличным — Лань Цижэнь бы гордился. Однако сложившаяся ситуация выходила за рамки привычного для них поведения. Всё-таки, на ночных охотах действительно случалось всякое, и история диктовала разные происшествия, в случае которых можно было забыть про некоторые границы. Увы, Цзинь Лину не повезло столкнуться с одним из них. Любой опытный заклинатель даже бровью не повёл бы, как и сделал Цзян Чэн — он за свою жизнь повидал всякое.       — Думаю, в данных обстоятельствах можно обойти мораль в целях выживания. Тем более, ты же не бросишься на этого человека. Объясни ему ситуацию и дождись согласия, потому действуй со спокойным сердцем, — сказал он так, будто это было очередной дипломатической миссией по заключению торгового договора. Цзинь Лин насупился: он бы куда охотнее занялся последним, ведь сейчас оно являлось меньшим злом.       — А ты бы согласился, если бы к тебе вдруг ворвались без лишних церемоний и сказали «эй, я умираю от сердечной тоски, не можешь поцеловать меня, чтобы спасти»? — спросил он недовольно и сам фыркнул от того, как абсурдно это звучало.       — Разумеется, это же вопрос жизни и смерти. А о чувствах можно подумать потом, когда проблема решится, — ответил Цзян Чэн, не моргнув и глазом, а юноша поперхнулся воздухом, воззрившись на него круглыми от шока глазами. — Забыл девиз Юньмэн Цзян? Не позволь себе умереть по собственной глупости.       Цзинь Лин долго играл в гляделки со своим дядей, стараясь найти в его лице хоть каплю сомнения. Но тот был твёрдо намерен спасти своего непутёвого племянника, чего бы это ему ни стоило. Его лицо было серьёзным как никогда, брови едва нахмурены, глаза прищурены в немом укоре. Он был прекрасен, как всегда, и сердце Цзинь Лина внезапно забилось в новом ритме, а уши покраснели. Раз Цзян Чэн сам просил этого и сказал, что согласен, он рискнёт. Умирать, так счастливым.       — Тогда можешь закрыть глаза? Мне неловко, когда ты так пристально смотришь на меня, — попросил он тихо.       — Тебе что, пять? А потом мы решим повернуться друг к другу спиной и устроить вечер откровений? — фыркнул Цзян Чэн. Цзинь Лин молча смотрел на него, внезапно посерьёзнев. — Ладно, ладно.       Длинные ресницы опустились, скрывая острый, как меч, взгляд. Лицо Цзян Чэна разом стало нежнее, а выражение — мягче. Он выглядел открытым, беззащитным по собственной воле. Каждый раз, когда он осознанно сбрасывал свою невидимую броню ради племянника, сердце юноши сжималось от мириад тёплых чувств.       — Точно закрыл? — спросил Цзинь Линь, обхватив высокие скулы ладонями и приподняв чужое лицо, будто желал убедиться. Щёки Цзян Чэна были тёплыми и мягкими, несмотря на отчётливо ощущающиеся кости под кожей. Сплошные противоречия, из которых он состоял, и которые Цзинь Лин теперь видел насквозь.       — Ты ещё и сомневаешься во мне? — оскалился Цзян Чэн. — Точно закрыл, давай уже.       Он ждал, смотря во тьму перед собой и лишь гадая, чем собрался поделиться с ним Цзинь Лин. Ладони не отпустили его, держа нежно, будто Цзян Чэн мог сломаться от малейшего усилия.       — Спасибо и прости, — тихо прошептал Цзинь Лин, неожиданно прозвучав совсем близко.       В ту же секунду, когда Цзян Чэн собрался открыть глаза от удивления, его губ невесомо коснулись чужие, и Цзинь Лин мягко поцеловал его. Он был неопытен, несмотря на свою постыдно богатую теоретическую базу, поэтому не решился сделать что-то совсем дерзкое. Но одного ощущения соприкосновения хватило, чтобы его разум вспыхнул фейерверками, ведь даже за закрытыми дверями он не смел и мечтать о подобном шансе.       Отстранившись, он встретился взглядом с шокированными глазами Цзян Чэна. Как и думал Цзинь Лин, они были широко раскрыты, а губы мужчины разомкнулись в безмолвном удивлении. Это было настолько прекрасно, что походило на сон, и Цзинь Лин широко улыбнулся.       — Этим человеком всегда был ты, — сказал он, нежно произнося слова, что крутились в голове уже годы. Он так и не отпустил лицо дяди и мягко провёл по щекам большими пальцами перед тем, как из семи его отверстий начал сочиться туман. Тело Цзинь Лина обмякло и упало на кровать, и в этот момент прохладный воздух коснулся согретой чужими ладонями кожи Цзян Чэна. Тот будто не мог очнуться от такого транса, и лишь ощущение испуга заставило его вернуться к реальности. Туман не собирался нападать. Покинув тело Цзинь Лина, он неторопливо растворился в воздухе.       В ушах юноши прозвучало тихое: «Любовь».       «И правда», — подумал он. Вещь, что несла в себе страдания и счастье, награду и наказание. Неудивительно, что она стала столь крепким якорем для этого призрака. Удивительно, что план Цзинь Лина сработал. Дав косвенное согласие, технически Цзян Чэн ответил ему взаимностью, и их поцелуй был разделён по обоюдной инициативе, пусть и с разными помыслами, что и стало основным условием для исполнения желания призрака. Когда последние клубы тумана рассеялись с тихим шёпотом, Цзинь Лин почувствовал себя странно опустошённым. Не было боли, радости — ничего. Он даже сомневался, что всё ещё пребывал по нужную сторону реальности, пока его не позвал обеспокоенный голос:       — Цзинь Лин! Скажи что-нибудь, если ты сейчас в сознании, — обеспокоенно звал Цзян Чэн, не дождавшийся ответа с первых трёх раз. Юноша перевернулся на спину и лежал к потолку лицом, бледный и едва дышащий, будто странный туман забрал все его жизненные силы.       — Я в сознании, — ответил юноша, звуча тихо, будто не говорил несколько дней напролёт. — Теперь и умереть не жалко.       Он даже не врал. Ради этого стоило терпеть дни боли и раздражения, чтобы получить такую награду.       — Что это всё значит? Что ты сделал, и почему это… сработало? — спросил Цзян Чэн, не поспевая за мыслями. В голове творился полный бардак, и он будто вообще потерял способность думать и вязать логические цепочки.       — Я уже сказал. Ты — тот самый человек, по которому тосковало моё сердце, — поразительно спокойно ответил Цзинь Линь, продолжая созерцать потолок. Он боялся, что при взгляде на лицо дяди блаженная иллюзия разрушится.       — Ты сейчас шутишь, верно? Это не смешно, — сказал Цзян Чэн в неверии.       — Если бы я шутил, то от поцелуя ничего не изменилось бы. Но я был серьёзен.       Цзян Чэн ошарашенно смотрел на своего племянника, внезапно показавшегося ему чужим человеком. В нём окончательно пропали следы того ребёнка, что когда-то прятался за ногу Цзян Чэна при встрече с новыми людьми.       — Это невозможно, — сказал он тихо, будто пытался убедить их обоих в этом.       — Стремись к невозможному, — горько улыбнулся Цзинь Лин. — Как я и сказал, уже годы. Тот выстрел на соревнованиях, пруд с лотосами, шпилька с пионами и всё остальное — моё тебе признание.       Цзян Чэн побледнел, мысленно прикинув отрезок времени о котором говорил Цзинь Лин. И он всё это время был так слеп, принимая внимание за юношеское хвастовство?       От этого осознания его мозг сделал лучшее, что мог в подобной ситуации, — включил защиту.       — Ты бредишь. Тебе стоит выспаться и поговорить со мной завтра, когда ты будешь в здравом уме, — резко и холодно сказал он и встал с кровати, собираясь покинуть покои Цзинь Лина и сбежать куда подальше.       — Постой! Дядя, не уходи! — позвал его Цзинь Лин и подскочил с намерением догнать и задержать. Однако он не рассчитал того, насколько ослабло его тело, пока боролось с призраком внутри: ноги юноши подогнулись, и он с глухим стуком упал на пол, в последний момент поймав себя руками.       Услышав звук, Цзян Чэн тут же обернулся, и вскипающий гнев сменился удушающим волнением. Мгновенно оказавшись возле племянника, он без секунды раздумий помог тому подняться. Цзинь Лин утратил своё таинственное спокойствие и теперь дрожал, как лист на ветру, вцепившись в руку Цзян Чэна.       — Пожалуйста, не уходи. Я принесу извинения, я никогда больше не буду вспоминать и говорить об этом, если ты прикажешь. Я не собирался ничего рассказывать тебе, чтобы не оказаться в такой ситуации. Не бросай меня, я сделаю всё, что угодно, — взмолился юноша. Пусть он и был ростом с Цзян Чэна, но недели внутренней борьбы сильно его подкосили, заставив растерять всякую внушительность. Цзян Чэн тихо вздохнул каким-то своим мыслям.       — Я никуда не уйду. Тебе для начала стоит успокоиться. Восстанови дыхание, — куда спокойнее, чем раньше, сказал он, и Цзинь Лин беспрекословно повиновался. — Сейчас я отведу тебя к целителям, чтобы там тебя поставили на ноги и привели в порядок. Только… ответь мне на один вопрос.       — Что угодно, — мгновенно согласился Цзинь Лин, смотря на Цзян Чэна с невероятной смесью преданности и отчаяния в глазах. От одного этого вида разрывалось сердце.       — Почему именно я?       Цзинь Лин молчал, прикусив щеку в задумчивости. В голове было множество мыслей и ничего сразу. Он годами вынашивал в себе эти чувства, отчего они стали неотъемлемой его частью. Если сначала для самого себя он расставлял всё по полочкам, находя в Цзян Чэне множество черт, в которые можно было влюбиться, то сейчас юноше не нужна была никакая мотивация. Любить Цзян Чэна было так же естественно, как и дышать.       — Потому что ты единственный, с кем я готов провести всю жизнь, — ответил он коротко в итоге.       — Но это не значит, что я… «тот самый», — попытался вразумить его Цзян Чэн.       — Значит. Иначе поцелуй не сработал бы. — Лицо Цзян Чэна покраснело от стыда, ведь он позволил сделать с собой такое. Ещё и собственному племяннику! Которому рассказывал, как важно сделать правильный выбор относительно партнёра в жизни. — Знаю, это прозвучит дерзко, но я не жалею о том, что сделал. Лишь жалею, что это будет мой первый и последний раз. Я даже не уверен, что это случилось взаправду.       — О, можешь быть уверен, — цыкнул Цзян Чэн, снова начав закипать, когда понял, какая каша варилась в голове этого мальчишки, пока он не смотрел, решив, что тот наконец вырос и может сам отвечать за себя. И это закончилось тем, что этот самый мальчишка… в него… Цзян Чэн даже мысленно не решался признаться себе в этом. Он не понимал, как такое может быть возможно. Где он свернул не туда? Что сказал не так?       Цзинь Лин не стал ничего говорить, а Цзян Чэн больше не спрашивал. Он почти на себе отволок юношу в больничное крыло, сдав целителям и раздав указания, после чего ушёл в свои покои и долго сидел на кровати, пытаясь осознать, как должен уместить у себя в сознании нечто настолько масштабное. Слова Цзинь Лина эхом проносились в голове. Его шпильку Цзян Чэн носил в те дни, когда не покидал своего кабинета и не должен был поддерживать образ собранного главы. Тот выстрел на соревнованиях он просто считал желанием похвастаться своим мастерством, не подозревая, какие мысли преследовали его племянника на самом деле. Встав, Цзян Чэн открыл дверь и вышел на задний двор, смотря на окружённый массивом лотосовый пруд. И даже это Цзинь Лин делал не из сыновьего почтения. У Цзян Чэна голова шла кругом при мысли о том, что каждый цветок Цзинь Лин выхаживал с совершенно иными намерениями. Что сейчас Цзян Чэн смотрел на его признание, выраженное без слов, но с таким трепетом. Мальчик был похож на своего отца и сам не подозревал о том, каким романтиком являлся. И весь этот потенциал он решил спустить на такого человека, как Цзян Чэн. Уму непостижимо. Как он мог не заметить такое? Как мог Цзинь Лин влюбиться в него? Что он должен с этим делать?       Цзинь Лин больше не был маленьким мальчиком, которого можно было отругать и наказать, заставив переписывать трактаты. Увы, он уже стал мужчиной. Цзян Чэн сам намекал, что ему пора заводить семью, на что Цзинь Лин каждый раз фыркал и отмахивался. И вот теперь вскрылась истинная причина его возражений. И Цзян Чэн не мог приказать ему взять свои слова назад, изменить своему решению — они оба были жутко упрямыми в своих убеждениях. А Цзинь Лин уже пару лет практически самостоятельно занимался всеми делами своего ордена, будто стремился доказать, что теперь он может стоять с Цзян Чэном на равных. Возможно, это и было подоплёкой его стремления к самостоятельности. Цзян Чэн просто не понимал, почему именно его Цзинь Лин выбрал объектом своих симпатий, чем Цзян Чэн отличался от других настолько, чтобы именно в него из всех людей можно было влюбиться. В голове не укладывалось. Он просто представить не мог, что какими-либо своими действиями спровоцировал Цзинь Лина на нечто подобное. Если бы его родители…       При мысли о сестре и Цзинь Цзысюане Цзян Чэн побледнел на три тона, невольно задержав дыхание, будто их души могли услышать его постыдные мысли. Как он оправдается перед ними за то, что случайно совратил их сына? Почему Цзинь Лин сам не подумал об этом, позволив себе утонуть в этих запретных чувствах? Теперь Цзян Чэн остался с этой головной болью один на один. Он не хотел разбивать и без того хрупкое сердце, иссечённое шрамами, но и не мог поощрять ошибки Цзинь Лина — а эти чувства очевидно были ошибкой, допущенной по глупой случайности.       В своём бардаке рассуждений Цзян Чэн совершенно утратил ход времени, отчего вздрогнул всем телом, когда услышал стук в двери своих покоев. Оторвав взгляд от лотосового пруда, он повернулся и твёрдым голосом, совершенно не отвечающим его раздробленному внутреннему состоянию, велел входить. Цзян Чэн знал, кто навестил его, ещё до того, как Цзинь Лин ступил за порог, выглядя растерянным и неуверенным, будто собирался сообщить, что разбил любимую вазу своего дяди. Лучше бы он все вазы перебил, чем то, с чем им сейчас приходится иметь дело. Сердце Цзян Чэна сжалось само по себе, когда он увидел то, насколько Цзинь Лин исхудал за прошедшее время, что провёл в борьбе с призраком. Из его рассказа теперь было очевидно, что именно тоска по Цзян Чэну заставила Цзинь Лина дать слабину и стать жертвой призрака, позволив тому скрыться в последний момент перед изгнанием. Цзян Чэн чувствовал себя виноватым.       К счастью, с годами Цзинь Лин стал похож на своего отца не только ростом. Если бы Цзян Чэну пришлось смотреть на копию лица своей сестры, он бы точно не выдержал и посыпался осколками при первом же взгляде.       Цзинь Лин тоже пристально рассматривал своего дядю, жадно выискивая любую реакцию и подсознательно боясь столкнуться с отвращением. Однако Цзян Чэн выглядел так, будто на него вылили ведро воды и выставили во двор посреди ночи. Он выглядел разбито. Смутно Цзинь Лин вспомнил храм Гуаньинь, и сердце болезненно сжалось. Цзинь Лин не хотел причинить вред этому человеку — он годы потратил на обратное. Ему хотелось сгрести Цзян Чэна в охапку и защитить от всего мира, однако именно он был причиной столь загнанного вида, и это было подобно ножу в спину.       — Целители позволили мне вернуться в мои покои, но я решил, что нам стоит закончить наш разговор, — ровным голосом отчитался Цзинь Лин, будто пришёл заключить договор. Однако Цзян Чэн растил его двадцать лет и без труда видел, что юноша был взволнован как никогда — едва с ноги на ногу перескакивать не начал.       — Тебе есть что добавить? Полагаю, ты дал мне достаточно пищи для размышлений на следующий год, — скептически ответил Цзян Чэн, неосознанно вернувшись к своему холодному тону, коим обычно встречал нежеланных гостей. Этот голос ударил Цзинь Лина, словно пощёчина, и юноша физически пошатнулся.       Закрыв за собой дверь, он сделал несколько шагов вперёд на негнущихся ногах и неожиданно упал на колени, ударившись лбом в пол. Цзян Чэн вздрогнул, как от испуга, однако на деле он был всего лишь шокирован поведением своего племянника. Тот никогда не становился на колени по своей воле с самого детства!       — Я хочу извиниться за то, что причинил тебе дискомфорт своим признанием, — глухо сказал Цзинь Лин, закрыв глаза, чтобы убежать от реальности. Не дав Цзян Чэну заговорить, он продолжил: — Эти мысли преследуют меня уже годы, и я уверен, что эти чувства не изменятся, даже если я захочу этого. Это не простая влюблённость, как ты можешь подумать, и не проявление глупости, как тебе захочется поверить. Я долго думал о том, что испытываю к тебе, чтобы прийти к тому, что говорю сейчас.       — Цзинь Лин…       — Пожалуйста, позволь мне выговориться, а потом вынеси свой приговор. Как я и говорил, я приму любое наказание, — попросил Цзинь Лин, зажмурившись так, что круги заплясали перед глазами. Сердце билось где-то в горле, а ушах шумело от прилившей крови. Это было похоже на смелейший его сон и в то же время — на страшнейший кошмар.       — Хотя бы подними голову и посмотри мне в глаза, когда изливаешь душу, — велел Цзян Чэн. Смотреть на коленопреклонённого Цзинь Лина, открытого и уязвимого, было почти физически больно. Он не хотел этого видеть. Он не знал, как это исправить. Иронично, ведь за прошедшие годы Цзян Чэн самоуверенно решил, что уже ничто не сможет его удивить.       Когда юноша поднял голову и чинно сел на колени, выровняв спину, будто готовился принять свою казнь, его лицо всё ещё оставалось взволнованным, однако взгляд был твёрдым и уверенным, будто он не собирался отступать от своего решения. Посмотрев в глаза Цзян Чэну, он встретил его взгляд со всей воинственностью, только теперь она смотрелась иначе, чем во времена детства Цзинь Лина, когда его упрямство вызывало лишь досадный смешок. Сейчас, даже если Цзинь Лин сидел перед ним на коленях, он держался так, будто они с Цзян Чэном всё ещё стояли на равных. Сколько раз Цзян Чэн повторял, что он вырос — вслух и про себя — но именно сейчас эта мысль застала его врасплох.       Облизнув бледные губы, Цзинь Лин выровнял дыхание и продолжил, не отводя взгляд:       — Я не собираюсь отказываться от своих слов и чувств. Ты являешься моим дядей и наставником, но ты нравишься мне как мужчина, и я не буду это отрицать. Я нахожу тебя привлекательным внешне и изнутри, я испытываю желание касаться тебя, заботиться о тебе, сопровождать тебя, говорить с тобой. Я желаю разделить жизнь с тобой во всех возможных аспектах. Я пойму, если ты посчитаешь это оскорбительным и возненавидишь меня. Одно твоё слово, и я никогда не покажусь тебе на глаза, а все дела с Юньмэн Цзян будет вести Цзинь Люань, чтобы тебе не приходилось пересекаться со мной. Я пойму, если это противно тебе, но я хочу, чтобы ты знал: в мире есть человек, что будет любить тебя от всего сердца каждую минуту каждого дня.       Договорив, Цзинь Лин замолчал, нервно сжав руки в кулаки поверх бёдер. Он всё так же неотрывно смотрел в глаза Цзян Чэну, пусть уши его покраснели в процессе перечисления тайных желаний. Цзян Чэн молчал. Он держал руки скрещёнными поперёк груди, будто пытался помешать откровенным словам достигнуть своего сердца. Его лицо не могло определиться с выражением.       — Скажи мне хоть что-нибудь. Вели убираться, накричи. Хоть что-то, — взмолился Цзинь Лин, не собираясь отступать. Цзян Чэн не знал, откуда в юноше взялась эта решительность, кто её заложил. Цзинь Лин сейчас не был похож ни на кого из своих предков и в то же время будто походил на них всех. Он был собой, и это было только его решение, принятое вопреки крови.       — Какой смысл кричать, это с тобой никогда не работало, — вздохнул Цзян Чэн в итоге. — Ты же понимаешь, что я не отвечу тебе взаимностью?       — Я не мечтал об этом с самого начала, — чётко ответил Цзинь Лин, поразив Цзян Чэна своей честностью. В этом плане юноша был даже сильнее его самого: Цзян Чэн никогда не мог выдержать треск своего разбитого сердца. Цзинь Лин будто бы унаследовал ту черту семьи Цзян, за которой Цзян Чэн гнался многие годы. И теперь эта черта стала его врагом.       — Тогда чего ты добиваешься? — спросил он устало.       — Хочу быть честным с тобой от начала и до конца. Я обещал, что не оставлю тебя, — я сдержу это обещание. Поэтому хочу избежать лишних недоговоренностей и недопониманий. Посмотрев на вас с Вэй Усянем, я понял, что это плохо заканчивается, — признался Цзинь Лин. У Цзян Чэна дыхание спёрло от одного упоминания того клубка недоразумений, что тянулся за ним и Вэй Усянем вот уже двадцать лет и даже больше. — Теперь ты знаешь, почему я не отвечаю на свадебные предложения и не рассылаю собственные. В моём сердце есть и будет только один человек. Это ты.       — Как ты можешь быть в этом уверен? — Цзян Чэн чувствовал себя беспомощным. Он был закалён в политических играх и военных сражениях, но оказался абсолютно безоружен против элементарной честности, которой сам же научил Цзинь Лина, вопреки влиянию Ланьлин Цзинь.       — Я думал над этим годы. Я просто знаю, — ответил Цзинь Лин, улыбнувшись, будто ему стало легче от этого признания. Будто он был вынужден задержать дыхание на долгое время и наконец-то смог выдохнуть.       — Это ошибка, — попытался вразумить его Цзян Чэн, и взгляд юноши смягчился, став почти снисходительным. Как всё перевернулось.       — Как искренние чувства могут быть ошибкой? Ты был тем, кто научил меня бороться за то, что дорого. Ты был тем, кто научил меня не отступать. И я не отступлю, даже если знаю, что у меня не будет шанса. Мне лишь интересно: почему?       Цзян Чэн опешил. Все его аргументы вращались вокруг «ты мой племянник», «что бы сказали твои родители» и «но я мужчина». Однако он знал, что каждый из этих аргументов будет безжалостно разбит Цзинь Лином, уверенным в своей правоте. Они не носили одну фамилию и не могли иметь детей, родителей своих Цзинь Лин не знал, а страсть к мужчинам не казалась ему чем-то постыдным, как было раньше. Признайся он несколько лет назад, Цзян Чэн бы смог отговорить его и вернуть на путь истинный. Но сейчас было слишком поздно.       — Я старше тебя на столько, сколько ты живёшь, — со вздохом сказал он в итоге.       Цзинь Лин не выглядел убеждённым.       — Ты воспринимаешь меня как ребёнка? — уточнил он, приподняв бровь, как обычно делал Цзян Чэн, когда слышал что-то очень глупое.       — Я помню, как учил тебя плавать, А-Лин. Разумеется, ты вырос, но в моих глазах ты всё тот же.       — Я тоже это помню, — сказал Цзинь Лин, улыбнувшись своим воспоминаниям. — Я тогда залез в озеро, а ты пообещал, что подвесишь меня за ногу как приманку для гулей, если я сделаю так ещё раз. Воспитатель из тебя был так себе.       — Но ты больше не лез в воду без разрешения, — парировал Цзян Чэн.       — Справедливо, — со смешком ответил юноша. — Но я понимаю, к чему ты ведёшь. Надеюсь, твоё отношение ко мне не изменится из-за моего признания. Ты — то немногое, что у меня осталось. Клянусь, что не буду предпринимать никаких поползновений, что оскорбят тебя. Я не могу тебя потерять.       — Разумеется, я никуда не денусь из-за того, что твоя голова заполнена мыслями о цветах персика, — фыркнул Цзян Чэн, внезапно почувствовав облегчение. Всё-таки Цзинь Лин поступил мудро, заставив его провести этот разговор. Иначе Цзян Чэн бы надолго заперся у себя в голове, скатываясь по спирали односторонних упрёков.       Собравшись с духом, Цзинь Лин поднялся — и вполовину не так изящно, как сделал бы на людях. У него не было ни сил, ни настроения. Под пристальным взглядом своего дяди, будто наблюдавшего за опасным хищником, Цзинь Лин подошёл к нему и протянул мизинец, ехидно улыбаясь.       — И ты ещё надеялся, что я не буду видеть в тебе ребёнка? — фыркнул мужчина.       Цзинь Лин пожал плечами, смущённо опустив глаза.       — Должен же я знать, что могу тебе верить, — сказал он.       Покачав головой, Цзян Чэн соединил их мизинцы. Это было чертовски странно. Вот сейчас перед ним стоял человек, готовый вырвать своё сердце и бросить ему под ноги, чтобы признаться в своих чувствах. Этот же человек был его племянником, когда-то совсем мальчишкой бегавшим по коридорам Пристани Лотоса в поисках проблем. Сейчас он был главой собственного ордена, желанным женихом для многих (Цзян Чэн держал нос по ветру), однако каким-то образом обратил свой взор именно на пугающего Саньду Шэншоу. Что творилось у него в голове все эти годы? Цзян Чэн не мог не задаться вопросом, но сомневался, что готов узнать ответ. Сегодня он и так узнал слишком много.       Слегка помедлив, Цзинь Лин осторожно накрыл руку мужчины своей.       — Можно тебя обнять? Не в романтическом плане, а просто… — запнулся он, неопределённо поведя ладонью в воздухе. И этот человек недавно был готов костьми лечь, чтобы донести свою несгораемую любовь во всех красках. Это противоречие было забавной его чертой. — Ты меня понял.       — А у тебя, кажется проблемы с памятью. Я говорил, что ты можешь не спрашивать, — язвительно ответил Цзян Чэн в старой манере, но внутри у него всё будто свернулось в тугой узел, мелко дрожа от напряжения. Он пытался казаться уверенным, будто всё ещё держал ситуацию под контролем, но на самом деле это было ой как наоборот. Он был запутан, ошарашен и даже немного напуган, чем не мог ни с кем поделиться. «Эй, в меня влюбился мой племянник!» — само по себе звучало абсурдно.       Цзинь Лин по выработанной с годами привычке проигнорировал услышанную колкость и подался вперёд, чтобы получить желаемое. Напряжение исходило от Цзян Чэна волнами, и его можно было почувствовать кожей, поэтому Цзинь Лин двигался медленно и плавно, словно не желал спугнуть настороженного зверя. Эти его объятья отличались от тех, что Цзинь Лин дал Цзян Чэну раньше, когда преподнёс ему лотосовый пруд в подарок. Тогда Цзинь Лин вёл себя жадно и резко, совершенно не беспокоясь ни о чём в своём невежестве. Сейчас же он был предельно осторожен, желая показать всю серьёзность своих намерений, прикосновением выразить всю ту нежность, что не мог передать словами. Он хотел впитать в себя всё то напряжение, что окутало его дядю, разделить с ним все тревожности и невзгоды. Поэтому руки Цзинь Лина неторопливо скользнули вокруг талии мужчины, прижимая его к своей груди, чтобы в следующее мгновение он мог прижаться щекой к волосам, печально вздохнув. В последний раз, когда они так делали, Цзинь Лин был чуть ниже ростом.       Та же самая мысль посетила и Цзян Чэна, почти ужаснув его. Только что он активно доказывал, что Цзинь Лин навсегда останется мальчишкой, но сейчас его в руках сжимал настоящий мужчина. Цзян Чэн чувствовал тепло чужой кожи через их одежду, ощутил выдох, коснувшийся волос следом за мягкой щекой с твёрдыми скулами. Цзинь Лин держал его, как нечто драгоценное. Его руки окольцевали Цзян Чэна, но не сжали слишком крепко, чтобы случайно не придать чувства загнанности.       — Мне жаль, что я всё испортил, — признался Цзинь Лин, опустив ресницы. — Но ты не представляешь, как я сейчас счастлив.       Цзян Чэн усиленно боролся с желанием отстраниться, боясь, что при столь тесном контакте Цзинь Лин ощутит, как гулко бьётся его сердце, будто возымевшее собственную волю. Цзян Чэн привык держать свои чувства в узде. Поддаваясь им, обычно он терял всё: семью, золотое ядро, друга. Поэтому сердце Цзян Чэна было главным его врагом, которого мужчина держал в плену своей грудной клетки долгое время. До этого дня. Он не мог позволить своим сомнениям забрать у него ещё и Цзинь Лина. Человека, способного своей улыбкой согреть целый день; готового пройти через любые невзгоды, чтобы добиться желаемого; готового грудью броситься на меч, чтобы защитить самое сокровенное. Цзинь Лин заслуживал лучшего, чем такое отношение. Он заслуживал кого-то лучшего, чем Цзян Чэн.       Думая об этом, мужчина таки заставил себя разомкнуть всё ещё скрещённые на груди руки, неловко отстранившись, чтобы ответить на объятья подобающим образом. Цзинь Лин выдохнул, будто всё напряжение разом покинуло его тело. Одна его рука осталась на талии Цзян Чэна, а вторая скользнула вверх к затылку, прижимая их ещё ближе друг к другу. Цзян Чэну было трудно дышать. Его родители никогда не обнимали друг друга, но он знал, что это были за объятья. Так обнимали возлюбленных.       Чувствуя лёгкую дрожь в теле Цзян Чэна, Цзинь Лин принялся нежно поглаживать его по затылку.       — Всё будет хорошо. Прости меня, — прошептал он ещё раз.       — Ты не виноват. Это я должен был воспитывать тебя лучше, — ответил Цзян Чэн, упёршись лбом в широкое плечо племянника, подсознательно стремясь сделаться меньше. Цзинь Лин никогда не стеснялся приходить к Цзян Чэну за советом, но к кому мог обратиться сам Цзян Чэн в столь тяжкую минуту, когда чувства разрывали изнутри, но ни одному из них он не мог дать имя?       — При всём уважении, дядя, но ты никак не мог повлиять на это моё решение, — насмешливо, но всё так же мягко — утешающе — возразил Цзинь Лин. — Можно мне продолжить ухаживать за тобой? Так же, как я делал до этого, без всякого подтекста.       — Наглый паршивец, скажи правду: тебя остановит мой отказ? — огрызнулся Цзян Чэн, чувствуя себя глупо и беспомощно. Как он превратился в того, кого надо было успокаивать? Да и будто он не знал, что Цзинь Лин отступит в ту же секунду, как только Цзян Чэн выразит своё недовольство.       Он ощутил смех Цзинь Лина всем телом, и это было странно. Всё ощущалось так же, как и прежде, но в то же время настолько иначе.       — Для приличия я должен был спросить. Разумеется, я не остановлюсь. Ты не обязан отвечать мне, но ты заслуживаешь лучшего, — гордо заявил Цзинь Лин, распушив свой павлиний хвост. Отсутствие ярости и презрения заставило его осмелеть невероятным образом. Он чувствовал себя так, будто мог свернуть горы и вплавь пересечь все моря. Но вместо этого он сделал нечто более героическое: коснулся губами слегка растрепавшихся волос, оставляя на них невесомый поцелуй. — Спасибо тебе.       С этими словами Цзинь Лин наконец выпустил Цзян Чэна из объятий, не упустив шанса провести руками по его плечам, чтобы касание затянулось как можно дольше. Цзян Чэн внезапно ощутил себя замёрзшим, лишившись живого человеческого тепла рядом. В комнате не было ветра, но с таким же успехом он сейчас мог стоять посреди улицы. Во что он позволил себя втянуть?       Цзинь Лин сделал два медленных шага назад, будто ему приходилось физически бороться с самим собой для этого. Будто всё его тело было против того, чтобы оторваться от Цзян Чэна. Собрав всё своё мужество в кулак, Цзинь Лин смерил дядю последним долгим взглядом и отошёл к двери, после чего коротко поклонился, не в силах сдержать улыбку.       — Спокойной ночи, — сказал он и выскользнул из комнаты, будто тут изначально никого и не было. Цзян Чэн долго смотрел невидящим взглядом на закрытую дверь, чувствуя, как чужое тепло постепенно покидает его тело, оставляя после себя лишь ощущение пустоты и холода.       Той ночью он так и не уснул. А следующим утром Цзинь Лин — умытый, бодрый и свежий — заглянул к нему в комнату, чтобы пригласить на завтрак лично, украв работу у своих слуг. Он прямо сиял от внутреннего удовлетворения, пока Цзян Чэн походил на бледную тень самого себя. Разумеется, на людях он не позволил ускользнуть и крупице собственных терзаний, сохраняя лицо скорее по привычке, чем из старания, однако в душе творился самый настоящий бардак. Цзинь Лин делился с ним тем, как шла подготовка к большой охоте до тех пор, пока он не слёг от атаки проблемного призрака; рассказал о том, как Вэй Усянь попытался нагрянуть в гости, однако выбрал неудачный момент, когда в непосредственной близости от Цзинь Лина находилась Фея. Пока Цзинь Лин не отпустил её гулять на все четыре стороны, говорить с Вэй Усянем приходилось с расстояния в несколько чжанов. По крайней мере, он привык к собаке достаточно, чтобы не прятаться на деревьях, позоря себя. Может, со временем даже решится подойти.       Слушая непрерывный поток новостей и забавных историй, Цзян Чэн не мог понять, каким образом Цзинь Лин сохраняет такое спокойствие. Очевидно, юноша прикладывал немалые усилия, чтобы успокоить волнения Цзян Чэна, показать, что между ними всё как прежде. И Цзян Чэн искренне это ценил, пусть какая-то часть его была раздражена тем, что для племянника вчерашнего вечера откровений будто бы не случилось. Цзян Чэн не любил уступать другим, будь то поле боя или чувства. С этой мыслью он затолкал свои переживания куда подальше, решив найти в календаре свободное место для того, чтобы сесть и заняться самобичеванием в полной мере. А сейчас он изогнул губы в привычной ухмылке, вставляя короткие комментарии или просто хмыкая в процессе выслушивания бурных спектаклей, разыгрываемых его племянником. Словно и не было никакого признания.       Цзян Чэн решил задержаться в Ланьлин Цзинь ещё на несколько дней, чтобы убедиться, что Цзинь Лин сможет продолжить заниматься своими делами и дальше. Он недооценил юношу: тот восстанавливался куда быстрее, чем предполагалось, и этим несказанно удивил целителей, молчаливо восхищавшихся прогрессом. Юный глава просто благоухал силой и энергией. Даже Цзинь Люань прокомментировал столь боевой настрой, чем заслужил дружелюбный оскал в свою сторону, являвшийся эквивалентом смущённой улыбки. С новыми силами Цзинь Лин бросился в бой, нагоняя то, что успел пропустить за те дни, что лежал в отключке и боролся за свою жизнь. Понаблюдав за ним немного, Цзян Чэн убедился, что упрямцев не сломить даже упавшим на голову небом, поэтому в Башне Кои ему делать было больше нечего. С этой мыслью Цзян Чэн засобирался домой.       Так как прилетел он в срочном порядке, то ничего с собой не взял, кроме меча и Цзыдянь. В его шкафу была одежда, оставшаяся с осенних визитов, и её Цзян Чэн использовал в качестве сменной, полагаясь на своё золотое ядро для сохранения тепла в теле. Осознав это, Цзинь Лин вытянулся в лице и побледнел, принявшись извиняться за оплошность слуг и это недоразумение. Почти силком он привёл Цзян Чэна в свои покои, скрывшись в шкафу, чтобы выудить оттуда одну из своих утеплённых мантий и накинуть на плечи Цзян Чэна, довольно хмыкнув под нос, когда понял, что они не слишком сильно расходятся в размерах — одежда Цзинь Лина была даже слегка великовата, что заставило его довольно усмехнуться своим мыслям. Сказать это вслух он не решился — боялся подзатыльника.       — Я заклинатель, Цзинь Лин, а не барышня в беде. Ты не обязан это делать, — попытался возразить Цзян Чэн, но не стал бороться. Всё-таки дураком он тоже не был и ценил комфорт.       — Никто и не говорил, что я обязан. Я хочу это сделать. И не хочу, чтобы по моей вине ты замёрз по дороге, — возразил Цзинь Лин, пожав плечами, пока деловито поправлял Цзян Чэну воротник, как дядя когда-то делал с ним в детстве.       Цзян Чэн фыркнул и закатил глаза, но знал, что Цзинь Лин получит своё тем или иным способом. Пусть он уже не закатывал истерики с криками и топаньем ногами, но у него всё ещё были свои пути. Проще было сдаться, тем более, это всего лишь одежда. Этим Цзян Чэн успокаивал себя, пока они шли ко внутреннему двору, где он должен был встать на меч и вернуться домой — осознавать, как за какие-то пару недель его жизнь покатилась к чёрту.       Стоило ему подумать об этом, как уверенная ладонь, огрубевшая от тренировок, легла ему на талию, а горячее дыхание опалило ухо.       — Мне нравится то, как ты смотришься в моих цветах, — едва слышно сказал Цзинь Лин, словно делился грязным секретом.       Сердце Цзян Чэна сделало кульбит, а к щекам неожиданно прилил жар, разбежавшийся по всему телу. Теперь он мог хоть всю одежду скинуть и не замёрзнуть после этого. А Цзинь Лин, довольный своей маленькой шалостью, отстранился так же быстро, как и подкрался, по-мальчишески широко улыбнувшись, обескураживая своей невинностью.       — Будь осторожен по дороге. Передавай привет Цзян Минли и остальным, пусть не забывают писать, иначе мне придётся послать своих шпионов, чтобы узнать, как у вас дела, — сказал он, намеренно звуча легкомысленно.       Каков наглец!       К счастью, у Цзян Чэна была целая дорога домой, чтобы успеть остыть и взять под контроль разбушевавшиеся эмоции. К сожалению, даже после долгого полёта он не смог выбросить из головы довольную ухмылку Цзинь Лина, ни капли не раскаивающегося в своих действиях. Цзян Чэн чувствовал себя загнанным в ловушку. Он уже так свыкся с одиночеством, что не рассматривал вступление в отношения как дальнейшую перспективу. Отношения с Цзинь Лином он не рассматривал и подавно.       Вернувшись в Пристань Лотоса, Цзян Чэн занялся тем, что удавалось ему лучше всего, — закрылся в кабинете и погрузился в работу, радуясь, что теперь сможет забить мысли чем-то посторонним. Предварительно он не забыл поприветствовать своего ученика и скрепя сердце передать ему привет от Цзинь Лина, как тот требовал. Знавший причину срочного побега своего учителя, Цзян Минли озаботился здоровьем юного главы Цзинь, на что Цзян Чэн почти с досадой ответил, что тот здоров и активен как никогда, поэтому о его благополучии можно не беспокоиться. А вот о ментальном здоровье Цзян Чэна — вполне. Ему предстояло работать с Цзинь Лином над организацией большой охоты, ибо при всём энтузиазме юноша ещё был неопытен в таких вопросах, как бы ни старался откусить палец по самый локоть.       Однако, будто учтя все опасения Цзян Чэна, получивший желаемое Цзинь Лин перешёл в отступление и больше не совершал никаких дерзких поползновений, как и обещал. Его общение было всё таким же лёгким и непринуждённым, а на предварительном собрании в Ланьлин Цзинь он держался строго и официально, даже взглядом не выдавая свои потаённые мысли. Искоса наблюдая за юношей, Цзян Чэн невольно задавался вопросом: так он скрывал свои чувства на протяжении нескольких лет? Это было настолько поразительно, насколько смешно. Подумать только — мальчишка смог обвести всех вокруг пальца, без труда скрывая свои истинные намерения. Если бы не та злосчастная ночная охота, Цзинь Лин мог бы держаться ещё долгое время, оставляя Цзян Чэна в неведении. Это даже пугало, и повезло, что подобный навык не был применён во зло. Не хотелось бы, чтобы Цзинь Лин стал вторым Цзинь Гуанъяо, играющим в тенях и встречающим всех ничего не значащей улыбкой. Цзян Чэн невольно возрадовался, что сумел привить племяннику честность с детства, иначе сложно было сказать, чем могло обернуться дурное воспитание. Похоже, он всё-таки был не самым плохим наставником.       Стоило массе людей отвлечься, как Цзинь Лин встречался взглядом с Цзян Чэном, тут же отводящим глаза, словно пристыженный подросток, за что потом злился на себя и заставлял снова смотреть в глаза племяннику. Не хватало ещё бояться какого-то мальчишки! Защищая себя подобными мыслями, Цзян Чэн воспринимал всё как молчаливый вызов, а он никогда не уклонялся от них. На самом деле, он боялся собственных чувств, запутанных и непонятных. На людях Цзинь Лин чинно обращался к нему только по титулу без намёка на фамильярность, и это лишь усугубляло ситуацию, показывая, что они стояли на одной ступеньке. И тем самым Цзинь Лин будто бы напоминал, что он уже не ребёнок, а Цзян Чэн подсознательно уходил в отрицание, не решаясь это признать. Как только он признается в этом даже себе, рухнет огромная стена, закрывающая его от ряда нежеланных признаний. Поэтому он держал Цзинь Лина на расстоянии вытянутой руки, не поощряя но и не отталкивая. Может, после удовлетворения своих желаний юноша успокоится и сбавит обороты. А потом и вовсе поймёт, что ошибался всё это время, и потеряет интерес. Цзян Чэн даже не знал, на какой исход он надеялся, поэтому выбрал просто плыть по течению, наблюдая.       Цзинь Лин сосредоточился на том, чтобы показать, что его уважение к дяде не стало меньше. Он обращался к нему подобающим образом, вёл себя согласно всем приличиям и держался так, что его учителя детства заплакали бы от гордости. Он надеялся, что это возымеет эффект. Раз основной проблемой было то, что Цзян Чэн не может увидеть в Цзинь Лине мужчину, это можно решить со временем, дав ему медленно и неторопливо погрузиться в осознание. И организация общей охоты стала прекрасным поводом, поэтому Цзинь Лин с готовностью засучил рукава и работал не покладая рук, пусть самая важная часть происходила за закрытыми дверями его кабинета. Охотничьи угодья были надёжно ограждены, и Цзинь Лин с Цзян Чэном лично проверили границы в компании мастеров. После этого были отловлены самые диковинные и занимательные твари, на которых можно было поохотиться. Так как для некоторых эта охота могла стать первой, Цзинь Лин озаботился и отловом малоопасной нежити, вспоминая себя в пятнадцать лет, когда чуть не умер от рук Танцующей Богини на горе Дафань. Оставалось надеяться, что обойдётся без подобных эксцессов. Для надёжности он даже позвал Вэй Усяня для оценки уровня опасности, так как у того был опыт охоты даже без золотого ядра, судя по рассказам Цзян Чэна.       Приглашённый Вэй Усянь был тронут едва ли не до слёз тем, что Цзинь Лин наконец обратился к нему по своей воле. Оставив Лань Ванцзи в Башне Кои под присмотром Феи, они вдвоём отправились в путь.       — Последнее время ты пребываешь прямо в прекрасном расположении духа! — подметил Вэй Усянь как бы невзначай.       — Всё идёт по плану: земля под ногами, а небо над головой. С моим опытом жизни я научился ценить даже такое, — многозначительно ответил Цзинь Лин. Вэй Усянь хохотнул.       — Это правильно. Как только начинаешь зазнаваться, судьба тут же даёт тебе подзатыльник и указывает на твоё место. Поверь, у меня много практики!       Иногда Цзинь Лин не понимал, как можно так откровенно насмехаться над собственными несчастьями. Когда Вэй Усянь шутил про собственную смерть, юноша невольно кривился, а по коже пробегали мурашки. Но он уже смирился с тем, что у Вэй Усяня не все дома, поэтому можно было не беспокоиться насчёт его сомнительного чувства юмора.       К концу проверки они не выявили никаких проблем, так что процесс можно было счесть увеселительной прогулкой. Вэй Усянь не поскупился на похвалу, отметив, что Цзинь Лин проделал огромную работу. Юноша отмахнулся, но зарделся, чувствительный до почти родительской ласки. Ударившись в воспоминания, Вэй Усянь поделился тем, как ему запомнилась последняя большая охота в Ланьлин Цзинь, на которой он побывал. Так Цзинь Лин узнал о ещё одной постыдной истории из личной жизни его отца. Теперь у него не было никаких вопросов, почему в его собственной любовной истории всё шло наперекосяк. Цзинь Лин ещё неплохо справлялся. По крайней мере, он ещё ни разу не получил по лицу. Оказывается, это тоже было триумфом.       По возвращении Цзинь Лин тут же написал письмо Цзян Чэну, где сообщил, что все приготовления были соблюдены должным образом, и он уверен в успехе этой охоты. Следом за «официальным» письмом было написано личное, где Цзинь Лин пожаловался на то, что провёл день впустую, пусть и не сомневался в надобности проверок. Раззадорившись, он добавил, что соскучился по Цзян Чэну и желает увидеть его прекрасный лик как можно скорее, что является одним из основных поводов провести это мероприятие на высоте. Цзинь Лин без экивоков выражал свою симпатию, но никогда не переступал черту. Если его письмо будет прочитано чужими глазами, это будет похоже на простую семейную переписку между дядей и его капризным племянником. Но Цзян Чэн знал истинную суть обращённых к нему строк. Против воли уши его краснели, и он скрипел зубами, гадая, когда же Цзинь Лину надоест эта глупая игра. По крайней мере, у него хватало воспитания не вершить свои поползновения на людях — хоть тут воспитание Цзян Чэна не прошло впустую.       С другой стороны он был благодарен, что Цзинь Лин изливал свои чувства в кроткой письменной форме — это дало Цзян Чэну время морально подготовиться к следующей встрече, чтобы не ловить неосознанно чужой взгляд, ожидая его заметить. Цзян Чэн всё ещё не мог определиться с тем, что он чувствовал по отношению ко всей этой ситуации. Первичный страх давно сошёл на нет, как и удивление, продлившееся не так уж и долго. На их месте теперь была лишь жалость к оступившемуся юноше и толика снисхождения — всё-таки Цзинь Лин был хорошим человеком и не имел дурных намерений. Когда они встретились в следующий раз, племянник одарил Цзян Чэна светлой улыбкой, имевшей мало общего с официальной вежливой, какой он встречал остальных гостей. Всегда ли он так улыбался, пока Цзян Чэн принимал это за должное?       Так как в Башне Кои было чуть ли не рекордное количество гостей за последние годы, у Цзинь Лина не было времени даже присесть — что уж тут говорить о томных взглядах и секретных перешёптываниях. Он следил за тем, чтобы все устроились с комфортом, никто не подрался между собой (в высшем обществе это благородно называлось дуэлью, но Цзинь Лин много таких «дуэлей» провёл в детстве, когда его задирали старшие). Он не хотел беспокоить слуг отмыванием крови со стен.       Адепты Юньмэн Цзян приветствовали его с должной почтительностью, но в их глазах Цзинь Лин видел искры смеха. Немудрено: некоторые из этих юношей и девушек помнили его липнущим к ноге дяди или сидящим посреди тренировочного поля в отказе тренироваться, потому что спустя полчаса Цзинь Лину надоело. Лань Сычжуй и Лань Цзинъи держались рядом, пользуясь столь щедрой возможностью провести время вместе. Все знали, что юноши были близкими друзьями Цзинь Лина, ставшими его мостиком к Гусу Лань, поэтому никого не удивляло, что их компания всегда была вместе, с прибытием Оуян Цзычжэня превратившись в квартет.       Украдкой Цзинь Лин поглядывал на Лань Цзинъи, практически не изменившегося за годы. Он всё так же полыхал неудержимой энергией, подобный яркому солнцу, и Цзинь Лин определённо чувствовал свою порцию нежности к другу, но пропало то сердечное волнение, что дарила безответная влюблённость. Он перерос свои чувства, и от этого осознания желание найти глазами Цзян Чэна стало ещё острее.       — Ты выглядишь как настоящий глава ордена, когда смотришь на всех свысока, — отвесил комплимент в своём стиле Лань Цзинъи.       — Я и есть глава ордена, если ты не заметил за столько лет, — привычно огрызнулся Цзинь Лин.       Лань Цзинъи хохотнул и хлопнул его по плечу, предварительно убедившись, что никто не смотрел на них. Подобная фамильярность не допускалась у других на глазах, даже если вы трижды лучшие друзья.       — Ты понимаешь, о чём я говорю, — сказал он, и взгляд Цзинь Лина смягчился сам по себе. Разумеется, он понимал. Оглядываясь назад, он удивлялся, как кто-то вообще умудрялся воспринимать его всерьёз, когда он был желторотым юнцом, слишком рано дорвавшимся до власти. Влияние его дяди было невероятным инструментом.       Рука Лань Цзинъи была привычным весом на его плече. Цзинь Лин невольно вспомнил время, когда они разорвали свои отношения из-за определённых разногласий относительно Вэй Усяня и Ханьгуан-цзюня. Тогда они не говорили долгое время, и Цзинь Лин подумал, что не суждено ему быть друзьями со всеми подряд, однако он мог с этим смириться, не желая отступать от своих принципов. Лань Цзинъи, очевидно, был того же мнения, и стоило подозревать, что именно влияние Лань Сычжуя подтолкнуло его вновь протянуть руку к товарищу юности.       Их примирение с Цзинь Лином было… неоднозначным. Они высказали друг другу много «комплиментов», и, по-хорошему, Лань Цзинъи стоило бы наказать за такую дерзость по отношению главе ордена, но это был личный вопрос, а не дипломатический, поэтому Цзинь Лин даже не подумал о подобном. В итоге Вэй Усянь с его спутником на тропе жизни стали негласным табу между юношами, и шаткая лодка их отношений вновь выровнялась и взяла курс на свободное плавание. Может, честность Лань Цзинъи и стала тем, что заставило Цзинь Лина влюбиться. Тогда он желал хоть немного искренности рядом с собой, кого-то, с кем он мог быть свободным, а Лань Цзинъи дарил ему это чувство благодаря своей непредвзятости и неоспоримой лояльности. Он продолжал быть таким и сейчас, только на место пламенной страсти пришла дружеская нежность, греющая душу. Теперь Цзинь Лин не покрывался мурашками с ног до головы, стоило другу положить руку ему на плечо. Зато одного взгляда дяди, наблюдавшего издалека, было достаточно.       Отложив рефлексию о чувствах в долгий ящик (он уже поднаторел в этом деле), Цзинь Лин с головой погрузился в свою роль, отвечая на приглашения к бытовой беседе и развлекая гостей, как когда-то делал его сяо-шушу. Никто не сказал бы ему этого в глаза, но порой Цзинь Лин был пугающе похож на Цзинь Гуанъяо, и слухи не могли не ходить. В глазах некоторых читалось откровенное: «Ты будешь таким же, как он?» Но, наученный опытом и наставлениями дяди, Цзинь Лин отвечал на подобное твёрдым взглядом, не оставлявшим сомнений в том, кем была привита такая черта. Цзян Чэн не дал ему наступить на множество граблей, по которым сам прошёлся в юности.       Не обошлось и без намёков на то, что уже подросшему и столь талантливому главе Цзинь пора выбирать невесту, однако в ответ Цзинь Лин с вежливым смешком отклонял подобные предположения.       — Боюсь, сейчас я слишком занят, чтобы думать о чём-то подобном, — сказал он с улыбкой, стрельнув взглядом в сторону стоявшего неподалёку Цзян Чэна, определённо слышавшего всё от первого до последнего слова. Ему не составило труда догадаться о том, насчёт какой «занятости» говорил Цзинь Лин, и лишь годы выдержки позволили не покраснеть до корней волос от такой наглости. Цзинь Лин даже укола стыда не почувствовал — он же ничего не уточнял. И лишь он знал истинное значение поджатых губ Цзян Чэна.       Решив закрепить свою маленькую победу, перед прощанием Цзинь Лин слегка наклонился к Цзян Чэну, не желая, чтобы его слышали другие.       — С нетерпением жду шанса увидеть тебя во всей красе завтра, — сказал он, после чего вежливо поклонился и пожелал главе Цзян доброй ночи с невинной улыбкой.       Цзинь Лин не распускал руки и не рисковал касаться Цзян Чэна без его на то разрешения. Однако его подогретое вином дыхание ещё долго ощущалось на ухе опешившего мужчины. Распуская волосы на ночь, Цзян Чэн всё никак не мог забыть вкрадчивый полушёпот, заставлявший пальцы на ногах поджиматься против его воли. И ведь он никогда не был падок на комплименты! Каким образом Цзинь Лин так влиял на него?       Возможно, так влиял фактор неожиданности. Цзян Чэн ясно дал понять, что исключает себя из списка потенциальных партнёров для свадьбы, когда его самого исключили из списков будущих мужей. Он знал, что люди всё ещё посматривают на него, ведомые то ли таинственной аурой, то ли привлекательной, по их мнению, внешностью, однако сам не собирался проявлять инициативу. И тут появился Цзинь Лин, даже не нуждавшейся в ней. Цзян Чэн всё ещё был сбит с толку, однако медленно и верно он привыкал к этому. Привыкал к весу чужого взгляда на своём лице, к приглушённому звучанию голоса, исполненного нежности. Он даже не напрягался, когда Цзинь Лин подходил ближе, чем требовалось, никогда не переступая последние грани приличия, будто всегда оставлял последний шаг за Цзян Чэном. Тот собирался твёрдо стоять на ногах до последнего. Они оба умели упрямиться.       В день охоты Цзинь Лин был слишком сильно поглощён делами, чтобы предпринимать что-либо дерзкое. Он толкнул славную приветственную речь, вывел свой орден и после перемещался между локациями, следя, чтобы всё было в порядке. Эту грязную работу он мог поручить Цзинь Люаню или кому-то статусом пониже, пока сам прохлаждался бы на трибунах с чаркой вина, однако предпочёл лично контролировать весь процесс, время от времени изгоняя попадавшуюся под руку нечисть, чтобы размяться и развеять скуку. Он собирался делать всё так, как ему было удобно, и никто в здравом уме не посмел бы возразить.       Ханьгуан-цзюнь и Цзян Чэн предусмотрительно держались на противоположных локациях большую часть времени, отсекая любой шанс на нежеланную встречу. Цзинь Лин держал ухо востро, чтобы быть готовым к любым конфликтам. Это общая охота, а не дуэльные соревнования.       Обошлось не без эксцессов (когда два ордена не поделили добычу между собой, однако Цзинь Люань быстро разнял их, проявив чудеса своих дипломатических навыков) и неожиданностей (когда Лань Ванцзи чуть не срезал половину леса подчистую, будто стремился что-то доказать, а первый ученик Цзян Чэна и Лань Цзинъи чуть не вступили в перепалку, к счастью, разведённые Лань Сычжуем), однако само мероприятие можно было считать успешным. Цзинь Лин с гордостью распушил свой павлиний хвост, принимая похвалы с разных сторон. Он чувствовал себя выжатым постоянной беготнёй, явно переоценив собственные возможности, однако не собирался жалеть о принятых решениях — в конце концов, задумка обернулась небывалым успехом.       Закрывающий банкет Цзинь Лин вёл уже на силе инерции, направляя все внутренние ресурсы на то, чтобы глаза оставались открытыми, и он не опозорился, съехав по колонне посреди банкета и отключившись, чтобы проспать следующие сутки. Подметив его состояние, рядом вечно находился кто-то из знакомых, готовый взять на себя весь огонь. Под конец Цзинь Люань чуть ли не вытолкал Цзинь Лина из зала, пообещав, что сможет самостоятельно разобраться с тем, чтобы все гости благополучно добрались до своих комнат, и никто не заснул в фонтане. Цзинь Лин не стал намекать на то, что его помощник ещё нагло пользовался шансом остаться наедине с будущим наследником Юньмэн Цзян без присмотра, но с одного взгляда стало ясно, что они друг друга поняли.       Лань Ванцзи скрылся ещё в самом начале приёма, уведя за собой виснущего на руке Вэй Усяня, чтобы тот не натворил дел, поэтому Цзинь Лин мог с чистой душой доверить всё своему первому помощнику, которого давно можно было считать правой рукой. Пусть тоже развлечётся, коль чувствовал тягу к авантюризму.       Вызвавшись проводить племянника, Цзян Чэн тоже воспользовался шансом сбежать, строго глянув в сторону Цзян Минли, так же серьёзно кивнувшего в ответ. За поведение адептов Юньмэн Цзян тоже можно было не волноваться под присмотром двух лучших исполнителей.       — Я хорошо справился? — спросил Цзинь Лин, когда они с дядей дошли до личных покоев юноши, находившихся подальше от мирской суеты, так как Цзинь Лин ценил свои личные границы.       Цзян Чэн знал, что племянник всего лишь ищет похвалы: с таким же тоном он прибегал задавать вопросы после того, как получал высшие баллы на занятиях, будто его успех можно было оспорить. Однако сейчас Цзинь Лину было двадцать, и он уже не был тем ребёнком, которого можно было погладить по голове. Сейчас Цзян Чэн должен был поднимать глаза, чтобы взглянуть на макушку юноши.       — Будто тебе не сказал об этом каждый второй сегодня, — в итоге туманно ответил мужчина, и Цзинь Лин, позабыв о приличии, капризно надулся, безмолвно осуждая, пока дядя не поддался: — Ты хорошо справился с этой охотой.       Услышав желаемое, Цзинь Лин просиял и довольно улыбнулся, одарив Цзян Чэна нежным взглядом. Только он отличался от того, каким был раньше: на дне зрачков юноши затаилось невысказанное желание.       — И даже по голове не погладишь? Я так старался, — игриво попросил он и принялся внимательно наблюдать за реакцией, прощупывая почву.       Брови Цзян Чэна нахмурились и в следующую секунду взметнулись вверх, когда он понял подтекст. Цзинь Лин, очевидно, испытывал его, ища границы дозволенности.       Выпитое вино грело кровь, и та прилила к щекам, опаляя лицо, когда Цзян Чэн принял правила игры.       — Разве не ты заверял, что уже вырос из всего этого? — ехидно парировал он и всё же поднял руку, чтобы пару раз провести по мягким волосам, стараясь не зацепить гуань.       Глаза Цзинь Лина потемнели, и он взял Цзян Чэна за запястье, спустив руку, пока ладонь мужчины не накрыла точно так же подогретую алкоголем щеку.       — И то верно. Так куда лучше, — пробормотал Цзинь Лин и прикрыл глаза, склоняя голову, чтобы прижаться плотнее, чувствуя жёсткость мозолей на закалённых тренировками и битвами пальцах.       Сердце Цзян Чэна подпрыгнуло куда-то к горлу. Когда Цзинь Лин был ещё ребёнком, его глаза, в точности напоминавшие глаза матери, не давали Цзян Чэну покоя, и сейчас, когда он закрыл их… не мог же человек так преобразиться за одно мгновение. Сейчас перед Цзян Чэном стоял молодой юноша, чьё лицо было смягчено светом настенных ламп, смешавшимся с тёплыми полутенями, подчёркивающими изящные, почти нежные черты, за которые Цзинь Лин в своё время получил прозвище «молодая госпожа», подкрепив его скверным характером. Пусть он вырос, часть этой мягкости так и осталась при нём, однако не мешала узнать в юноше подрастающего мужчину.       Хватка Цзинь Лина на запястье дяди была слабой — с таким трепетом держат цветочные бутоны. Но несмотря на это Цзян Чэн оказался прикован к месту не в силах двинуться, будто им овладела какая-то странная сила. Он не мог отвести руку и точно так же не мог отвести взгляд, завороженный открытой беззащитностью на лице Цзинь Лина, радовавшегося столь простой ласке.       Когда длинные ресницы дрогнули и поднялись, открывая глаза, во взгляде Цзинь Лина не было и капли той детской невинности, которая так крепко въелась в разум Цзян Чэна. Это был совершенно другой человек, и у Цзян Чэна закружилась голова от осознания. Он был застигнут врасплох этим рядом осознаний и буквально закаменел на месте, едва держась, чтобы не содрогаться с каждым ударом сердца, стремящегося пробить грудную клетку. Кто знает, сколько бы это продлилось, если бы Цзинь Лин не положил конец всему первым: он повернул голову, невесомо коснувшись раскрытой ладони губами, после чего сделал шаг назад, вновь расширяя расстояние между ними во многих смыслах. Его лицо избавилось от того пугающего… голодного выражения, что таилось в глазах лишь мгновения назад. Цзян Чэн чувствовал вес этого взгляда на себе до сих пор, будто вместо невинного созерцания Цзинь Лин прошёлся по его телу руками, оставив после себя горячие следы. Кончики пальцев покалывало от странного наваждения.       Мягко улыбнувшись, Цзинь Лин склонил голову.       — Прошу прощения за мою дерзость, я давно не пил в таком количестве. Спасибо за твою помощь и поддержку, — сказал он, после чего снова поднял взгляд, сохранивший трезвую остроту. У Цзян Чэна мурашки пробежались по коже. — Надеюсь, ты хорошо выспишься. Доброй ночи.       С этими словами Цзинь Лин скрылся в своих покоях, оставив Цзян Чэна в абсолютно растерянных чувствах. Тот будто уже находился в полусне, и всё случившееся ему привиделось. Однако центр ладони, которого ещё недавно коснулись тёплые губы, продолжало слегка покалывать, будто в напоминание. Цзян Чэн встречал многое на своём жизненном пути, но никто не был к нему настолько нежен и трепетен, как Цзинь Лин в те короткие мгновения. Цзян Чэн и не нуждался в трепетном отношении — он же глава Юньмэн Цзян, великий и ужасный Саньду Шэншоу. Однако именно поэтому то, как вёл себя Цзинь Лин, стало откровенным шоком. Цзян Чэна будто заставили снять с себя всю одежду под пристальным взглядом без шанса что-либо скрыть. Это было ему неизвестно, он не мог это контролировать — всё это пугало, заставляя обдумывать каждый предыдущий и следующий шаг. В итоге Цзян Чэн с трудом заснул ночью, вспоминая о том, как ресницы Цзинь Лина мельком касались его мизинца, щекоча.       Цзинь Лин, в свою очередь, спал просто прекрасно, абсолютно довольный раскладом дел. Он чувствовал, что постепенно Цзян Чэн прогибался, позволяя ему всё больше и больше с каждым разом. Разумеется, Цзинь Лин не собирался переступать границы дальше дозволенного, но это не мешало ему время от времени проверять, насколько далеко они тянутся. Да и он не скрывал своего нежного отношения к дяде, поэтому для юноши подобное поведение не было чем-то странным. Теперь, когда секрет не тяготил его разум, Цзинь Лин стал куда терпеливее. Если понадобится, он будет ждать годами.       На следующий день он и словом не обмолвился о своём наглом поведении, а Цзян Чэн сделал вид, что ничего не было. Они вместе проводили гостей, официально ставя точку в конце столь важного периода в истории Цзинь Лина как нового главы Ланьлин Цзинь. После такого всплеска эмоций было несколько сложно вернуться к обычной рутине, почти физически давящей на нервы. Цзян Чэн тоже не мог задерживаться надолго — его ждали собственные дела в Пристани Лотоса. Тем не менее, он был последним, кто покинул Башню Кои. Цзинь Лин лично вышел проводить его. Он будто стал ещё взрослее за минувшие недели, и дело было не во внешности или росте — изменения оказались незримыми. Или просто сам Цзян Чэн начал смотреть иначе. Он ожидал, что Цзинь Лин снова вытворит что-нибудь наглое перед прощанием, но юноша лишь поклонился с улыбкой и пожелал удачной дороги, держа руки и все остальные части тела при себе. Раньше Цзян Чэн вздохнул бы с облегчением, решив, что наваждение прошло, однако сейчас он испытывал… смешанные чувства. Ведь взгляд Цзинь Лина был всё тем же.       Расстояние было прекрасным условием для того, чтобы остудить голову — теперь Цзян Чэн нуждался в этом больше, чем его проблемный племянник. Думая над образовавшейся между ними проблемой, он не мог не представлять себе разнообразные варианты, включая те, где он таки даёт согласие. Вряд ли что-либо поменяется по сравнению с тем, что они имели сейчас. И это была опасная мысль, очень опасная. Цзян Чэн старался не позволять себе развивать её. Он практиковался в сдерживании чувств и помыслов всю жизнь, поэтому не мог провалиться сейчас.       В конце весны, когда комары ещё не начали досаждать всем вокруг слишком активно, Цзян Чэн организовал собрание в Пристани Лотоса. Оно было довольно скромным: присутствовали лишь представители четырёх великих орденов. Причиной обсуждения стал орден Гусу Лань: после фиаско, подстроенного союзом Лань Ванцзи и Вэй Усянем, официально не закреплённого никем, доверие к ордену сильно упало, и Гусу Лань закрыли свои ворота для новых учеников с целью «повысить уровень дисциплины внутри ордена». Цзян Чэн слышал, что Лань Ванцзи принял своё наказание, из-за чего долго не появлялся на публике, как и Вэй Усянь. Все эти годы в Гусу Лань воспитывались только адепты, принадлежащие к внутренней ветке клана. Также на них якорем повис орден Молин Су, оставшийся без главы и наломавший достаточно дров, чтобы пустить всё на самотёк. Пришлось долго налаживать связи и отделять зёрна от плевел. И теперь Лань Цижэнь решил снова открыть вход в орден миру. Начать договорились с отобранных учеников больших орденов, если главы согласятся на такой шаг. Это помогло бы поднять репутацию Гусу Лань и помочь молодёжи из разных орденов наладить контакт.       Цзян Чэн безоговорочно доверял Лань Цижэню, ведь имел с ним дело многие годы и считал мужчину не только своим наставником, но и близким другом после того, через что они прошли. Но в то же время у него были свои вопросы относительно подобной затеи. Лишь услышав, что Лань Ванцзи не будет допущен ни к каким лекциям, а Вэй Усяня и близко не подпустят к преподавательскому и ученическому составу, глава Юньмэн Цзян согласился без лишних раздумий. Опыт никогда не будет лишним, да и он не мог не пойти навстречу Лань Цижэню после того, сколько добра тот сделал.       Цзинь Лин не стал сомневаться, услышав решение своего дяди. Сам он не имел чести пройти обучение с Гусу Лань, однако условия казались достаточно разумными, плюс за время переговоров и дружеских визитов он успел достаточно близко познакомиться с главными лицами этого ордена, включая того же Лань Цижэня, чтобы понять, что эти люди знают своё дело. Ошибки Лань Ванцзи не обязательно были их ошибками.       Не Хуайсан просто пошёл за большинством, явно обнаружив выгоду в этом предложении. Кто бы отказался от возможности наконец запустить пальцы в дела одного из самых закрытых орденов? Вот и он не собирался упускать шанс.       Воспользовавшись возможностью, Цзинь Лин устроил себе прогулку по родным павильонам, здороваясь со старыми знакомыми то тут, то там. Он прибыл в Юньмэн ненадолго, но не желал тратить время зря, отвлекая дядю от дел. Цзян Минли был рад дружескому спаррингу на показ младшим адептам, а Цзинь Лин был рад продемонстрировать свои таланты и развеяться, выпустив накопившуюся энергию. Цзян Чэн наблюдал за ним со стороны, пока юноша даже не подозревал об этом. Цзинь Лин выглядел так, будто вернулся домой, а не прибыл в гости. Это было неудивительно — всё-таки он рос в Пристани Лотоса точно так же, как и в Башне Кои. Однако при виде того, как Цзинь Лин беззаботно улыбается, ещё не разучившись так делать, в груди разливалось терпкое тепло. Цзян Чэн, безусловно, всё так же дорожил им как последним представителем своей семьи, однако было в его чувствах и нечто инородное. Осознание того, как золотые одежды подчёркивают выразительную фигуру Цзинь Лина, окончательно сформировавшуюся в мужскую; осознание, что у него действительно красивое лицо, притягивающее взгляд; осознание того, какие изящные у него пальцы, на подушечках которых остались мозоли ещё с детства, когда Цзинь Лин только начал свои тренировки. Сердце невольно подпрыгивало в груди каждый раз, когда Цзинь Лин ненароком перехватывал его взгляд через стол и тут же опускал ресницы, пряча зеркало своей души. Будто Цзян Чэн уже не знал, что там творится. А вот в собственной он разобраться не мог.       По окончании совещаний Цзинь Лин вернулся в Ланьлин, чтобы заняться новым списком дел. Ему предстояло выслушать каждого наставника и заставить их составить списки лучших кандидатур среди адептов, чтобы потом сравнить эти списки, выписать самые часто встречающиеся имена отдельно и в конце концов лично убедиться, что отобранные люди достойны своих рекомендаций. Это было хлопотно, да и Цзинь Лин не имел опыта наставничества, ведь сам не слишком давно стал признанным мастером. Но он взялся за дело со всей ответственностью, не желая разочаровать Лань Цижэня, возложившего на юного главу свои ожидания.       — А ты не хочешь поучаствовать? — шутливо спросил он у Цзинь Люаня.       Тот рассмеялся и покачал головой.       — По возрасту не прохожу, да и свод правил выглядит слишком уж пугающим, — сказал он, выбрав тактичное отступление.       — На самом деле, не настолько страшные там правила: они в основном вращаются вокруг одного и того же разными словами. И пугать могут только потенциальных нарушителей, — рассудительно заявил Цзинь Лин, подчёркивая имя, встретившееся уже трижды.       — Глава ознакомился с ними всеми? — полюбопытствовал Цзинь Люань, растирая тушь.       — Дядя заставил. Спасибо, что хоть учить не пришлось, — тут же пожаловался Цзинь Лин. — Но я думаю, раз Вэй Усянь способен выжить в Гусу, любой другой тоже сможет.       Цзинь Люань дипломатично прикрыл свою улыбку рукавом. А Цзинь Лин, как бы мастерски это ни скрывал, на самом деле сгорал от любопытства. Он не слишком давно открыл в себе страсть к обучению, когда процесс перестал быть для него принудительной пыткой, и сейчас очень жалел, что не мог сам вписать свою кандидатуру и посидеть на лекциях у Лань Цижэня. Если верить словам Цзян Чэна, старейшина Лань был прекрасным учителем, хоть и требовательным. Увы, все экзамены Цзинь Лин сдавал преждевременно и дяде лично, поэтому вряд ли он подцепит для себя что-то новое, если его заставят по третьему кругу заучивать родословную глав орденов. Свою он знал от корки до корки теперь. И Цзян Чэн, невольно ставший собратом по несчастью, тоже был вынужден ознакомиться с нежелательными подробностями этой изменившейся за годы родословной, пусть и не комментировал то, что было на уме.       В этом были свои плюсы — некоторые действия и планы Цзинь Гуанъяо возымели смысл, даже если изначально историю его управления читать было физически сложно. Так Цзинь Лин и решил оставить смотровые башни, признав их пользу. И так они с Цзян Чэном узнали, кого не стоит подпускать ко двору даже на сотню ли. По сравнению с тем, как спокойно вёл свои дела Цзинь Лин сейчас, уже погрузившись в систему, первые годы казались туманными и запутанными. Оглядываясь, он вообще удивлялся тому, как смог выдержать такое напряжение. Можно было погладить себя по голове за старания.       Первая волна учеников должна была отправиться в Гусу к последнему месяцу лета, чтобы провести его и два месяца осени в Облачных Глубинах и вернуться домой с наступлением первых серьёзных холодов. Цзинь Лин был очень заинтересован в учебном процессе и уже приметил пару человек, которых можно было допросить после возвращения. Перед отправлением он посмотрел на лица адептов, с которым у него была разница лишь в пять-шесть лет максимум, зачитал наставительную речь, призывая не ударить в грязь лицом и не опозорить свой орден, после чего уже теплее пожелал всем удачи и отправил в долгий путь. Сразу после этого он написал письмо Цзян Чэну, где поведал о подготовке и отборе, не забыв в конце добавить, что страшно скучает. Отправив послание, вышел во двор с лотосовым прудом. Изначально Цзинь Лин планировал его как подарок Цзян Чэну, но теперь сам приходил смотреть на цветы в поисках душевного спокойствия.       Цзян Чэн точно так же смотрел на лотосы после того, как спровадил свою делегацию, многозначительно пообещав не дать спуску любому, кто не оправдает возложенные на него надежды. Адепты чуть ли не вибрировали от нетерпения, пропустив все угрозы мимо ушей. Прошло то время, когда детям пришлось рано взрослеть, сейчас они оставались детьми как можно дольше, навевая воспоминания о давно ушедшей юности, когда Цзян Чэн был таким же. Так как Цзян Минли возглавлял делегацию, Цзян Чэн был спокоен. Может, ему удастся немного отдохнуть за это время. Невольно он поинтересовался, как справляется Цзинь Лин. Они не слишком часто переписывались за это время — о живых встречах и речи не шло. Цзян Чэн так привык, что племянник всегда находится в зоне досягаемости и поддерживает контакт между ними, что незаметно для себя затосковал. Задумавшись над этим, удалился в свой кабинет и написал короткое деловое письмо, где справлялся о благополучии юноши. На следующий день после отправки пришло письмо от Цзинь Лина, и Цзян Чэн чуть не сгорел со стыда, осознав, что просто поторопился в нетерпении. Бесполезно теперь было пытаться поймать уже отправленное послание.       Получивший аж два письма одно за другим, Цзинь Лин был вне себя от счастья. Он привык делать все первые шаги и теперь витал на вершинах эйфории от осознания того, что Цзян Чэн, пусть и ненамеренно, ответил ему взаимностью. Так как поводов для личной встречи у них почти не было, они возобновили свою переписку. Пока письма прибывали, всё появлялось что-то новое, о чём можно было рассказать. Была в этом своя романтика: когда Цзян Чэн не видел лица отправителя, ему было легче поддерживать общение без снедающего чувства вины. У Цзинь Лина был хорошо подвешенный язык, и даже самые бытовые истории юноша умудрялся рассказывать с небывалым энтузиазмом, что не могло не вызвать соответствующий отклик. Письма Цзян Чэна были несколько суховатыми, однако он ни на секунду не сомневался в том, что племянник был рад каждому из них. В каждом его ответе это прямым текстом виднелось между строк. Цзян Чэн всё ещё не понимал, чем заслужил такое внимание, ведь он даже не давал ничего равноценного в ответ. А Цзинь Лин был щедр на чувства. «Скучаю по твоим глазам и рукам». «Некоторые строки я могу прочитать твоим голосом у себя в голове». «Надеюсь, после осенних фестивалей мы снова сможем свидеться». «Твои лотосы сейчас в полном цвету, хотел бы я, чтобы ты их увидел».       Все эти мелочи заставляли сердце Цзян Чэна трепетать так, как не было даже в юности. Он думал, что давно разучился чувствовать нечто подобное. Но Цзинь Лин будто открыл ему глаза снова. Своими письмами он помогал Цзян Чэну забыть о том, сколько всего между ними стояло.       Так минул конец лета и первая половина осени. С возвращением адептов в коридорах Пристани Лотоса снова стало шумно, как раньше. Цзян Чэн готовился к фестивалям, а Цзинь Лин с упоением вчитывался в заметки вернувшихся учеников и письма от Лань Цижэня, комментировавшего их успехи. Прерывался он лишь на работу и сон. Цзинь Люань уже не пытался вернуть своего главу к реальности, время от времени напоминая ему о делах первой важности, от которых нельзя было скрыться при всём желании. Письма от Лань Сычжуя пришли немного позже. Юноша в менее официальной манере рассказывал о том, как адепты Ланьлин Цзинь проявили себя со стороны. Следом он приглашал Цзинь Лина встретиться для дружеской ночной охоты, когда у того наконец появится время. От такого предложения нельзя было отказаться.       Где-то между всем этим Цзинь Лину исполнился двадцать один год. Он организовал банкет, ставший не только поводом покрасоваться, но и пригласить Цзян Чэна в гости по вполне себе уважительной причине. Цзян Чэн не превращал свои Дни Рождения в большое действо — подобное наскучило ему ещё когда он был младше Цзинь Лина. Но племяннику он просто не мог отказать, упустив шанс наконец встретиться. Пусть Цзян Чэн не выражал свои чувства столь открыто, как Цзинь Лин, он тоже успел соскучиться — во многих смыслах. И будто бы желал убедиться, что чувства Цзинь Лина к нему не изменились. Оказалось — нет. Если и что, они стали только крепче.       Словно гром среди ясного неба, Цзян Чэна настигла мысль, что в возрасте Цзинь Лина он уже воспитывал маленького ребёнка и почти поставил орден на ноги. Теперь нельзя было сослаться на незрелость и юношескую наивность — Цзинь Лин давно был лишён и того, и другого. Каждый его шаг был стратегически выверен, будь то дипломатическая беседа или дружеский разговор. Цзян Чэн чувствовал себя загнанным в ловушку. С каждым годом ему будет всё сложнее оправдывать собственные отказы в чувствах племянника. Да и был ли в этом такой смысл? Цзинь Лин не собирался настаивать, оставив выбор за Цзян Чэном, а тот в свою очередь вёл себя как трус, ускользая и убегая от очевидного. Будто сердцебиение не срывалось в галоп каждый раз, стоило им соприкоснуться руками или встретиться взглядом. И Цзян Чэн уже не знал, отчего: от знания о том, какой секрет они хранят между собой, или от того, что его сердце уже давно сделало свой выбор? Хотелось бы ему спросить у кого-то.       Вернувшись в свои покои, Цзян Чэн заставил колокольчик зазвенеть, чтобы ощутить ясность ума. К сожалению, чувства, наполнявшие его, остались теми же.       Цзинь Лин напросился на прогулку, чтобы наконец насладиться присутствием человека, по которому страшно скучал. Для спокойствия дяди он взял с собой Фею, чтобы показать, что не преследует дурных намерений. Однако намерения Цзинь Лина были последним, чего боялся Цзян Чэн. Вживую он явно видел, насколько Цзинь Лин был рад ему: юноша чуть ли не вилял хвостом, как его собака. От этого было тепло и терпко одновременно. Цзян Чэн чувствовал себя так, будто обманывает их обоих.       — Тебя что-то беспокоит? — поинтересовался Цзинь Лин, когда они сели на лавочку, устав от хождения по выученным наизусть дорогам.       Цзян Чэн тут же нахмурился.       — Нет. С чего ты взял? — спросил он.       — Не хотел обращать на это внимание, но ты выглядишь напряжённым с тех пор, как прибыл сюда. Если тебе неуютно или неприятна моя компания, можешь открыто сказать об этом, и я отпущу тебя, — сказал юноша, потупив взгляд, будто боялся переступить границы своим предположением.       Цзян Чэн, сначала опешивший от его проницательности, теперь был шокирован тем, что корнем проблем Цзинь Лин считал себя.       — Нет, дело не в этом. Просто много дел надо было закончить перед началом зимы, и я думаю о том, успел ли всё сделать, — налегке соврал Цзян Чэн, почувствовав лёгкий укол совести. Он умудрялся держать дела Юньмэн Цзян под контролем, когда жил в Ланьлин Цзинь, а теперь вдруг начал беспокоиться, хотя у него было полно свободного времени.       Однако Цзинь Лин, похоже, легко заглотил наживку.       — Если тебе надо отбыть пораньше, только скажи, и я прикажу оправить твои подарки следом, — предложил Цзинь Лин. Где-то в процессе разговора его ладонь ненавязчиво накрыла руку Цзян Чэна и сейчас неторопливо поглаживала, будто тем самым юноша пытался снять часть напряжения. У него даже получалось. Цзян Чэн не предпринял попытки высвободиться.       Вместо этого он просто покачал головой.       — Не стоит. Цзян Минли напишет мне или пришлёт бабочку, если случится что-то непредвиденное, — сказал он, чем вызвал мягкую улыбку на лице своего племянника. Цзинь Лин не сказал о том, что рад провести больше времени с Цзян Чэном, но это было видно в каждом его действии и жесте. Давно они не ужинали вместе, и эта маленькая традиция стала мостиком к душевному балансу для Цзян Чэна. Смотря на лотосовый пруд, он осознал, что уже не так потерян, как раньше. Можно было сказать, он привык. Каким-то образом Цзинь Лин делал всё простым и непринуждённым, будто всё действительно было так логично, как он сказал почти год назад.       Интересно, что бы сделал Цзинь Лин, если бы Цзян Чэн дал ему волю? Иногда хотелось забыть обо всём и отдаться порыву, позволив себе плыть по течению, которому Цзян Чэн усиленно сопротивлялся, попросту тратя силы.       Когда настало время прощаться, Цзинь Лин раскрыл руки с тихим «можно?» Цзян Чэн не стал отказывать ему, как делал всегда. Стоило кольцу рук сомкнуться, как его тело обмякло само по себе, пропитавшись чужим теплом. Как просто было закрыть глаза и положить голову на плечо Цзинь Лина, отпустив все волнения. Как бы всё было просто, если бы он перестал убегать, лишая их обоих шанса на что-то большее. Но вместо этого Цзян Чэн сделал вид, что не заметил, как Цзинь Лин украдкой поцеловал его волосы перед тем, как отпустить.       Вернувшись в Пристань Лотоса, он заглянул в шкаф и наткнулся на расшитую золотым цветом мантию, которую не мог вернуть владельцу уже год. А Цзинь Лин и не требовал её обратно, будто тоже забыл. Следом Цзян Чэн посмотрел на золотую шпильку, всегда лежащую перед зеркалом. Он уже привык собирать ею волосы, однако стоило вспомнить, как сверкнули глаза Цзинь Лина, когда он впервые увидел это украшение на своём дяде, как всё встало на места. Как Цзян Чэн мог быть таким недогадливым?       Зима выдалась холодной и одинокой. Где-то между снегопадами его решил навестить Вэй Усянь, бежавший от кусающих холодов Гусу и не рассчитавший, что из-за влажности в Пристани Лотоса будет не настолько лучше, как хотелось бы. Цзян Чэн великодушно стерпел его присутствие и даже провёл пару бесед, замаскированных под экскурсии. Общение с Вэй Усянем не давалось Цзян Чэну так сложно, как раньше, он даже мог похвастаться тем, что почти отпустил прошлое, как и было велено в храме Гуаньинь. Правда, это распространялось только на Вэй Усяня, принесшего свои извинения. Ни Лань Ванцзи, ни Вэнь Нин не приветствовались нигде рядом с территорией Юньмэн Цзян. К счастью, у Вэй Усяня хватило мозгов не просить Цзян Чэна смягчить своё наказание, иначе и его ноги бы там не было.       Где-то между наполненными рутиной днями пришло письмо от Цзинь Лина. Юноша сетовал на то, что они не смогут провести Новый Год вместе (пусть они никогда его не праздновали вместе изначально), и выражал свои надежды на скорую встречу по весне. Он надеялся снова прибыть в Пристань Лотоса, если не появятся срочные дела, потому что соскучился и по владельцу, и по адептам, и по пейзажу. Читая это, Цзян Чэн не мог удержаться от улыбки, подцепившей уголки его губ без всякого на то разрешения. Каким-то образом нехитрыми словами Цзинь Лин умудрялся согревать его день.       — Что пишут? — поинтересовался Вэй Усянь, склонив голову набок, будто пытался сквозь бумагу рассмотреть иероглифы.       — Ничего особенного, — отмахнулся Цзян Чэн и отложил письмо, чтобы перечитать его в спокойной обстановке позже. Иначе Вэй Усянь из него всю душу вытрясет.       — С таким лицом «ничего особенного» не читают. Если бы я не знал тебя, подумал бы, что это тайная любовная переписка, — протянул Вэй Усянь последние слова, хитро усмехаясь от уха до уха. Лицо Цзян Чэна застыло, однако собеседник неправильно трактовал это выражение, тут же махнув рукой в успокаивающем жесте: — Расслабься, просто шутка. Я помню, что ты встал на тропу аскетизма.       Вэй Усянь не понимал, насколько в точку он попал своей «шуткой». По сути, происходящая между Цзян Чэном и Цзинь Лином переписка являлась тем самым, с чем её и сравнили, просто Цзян Чэн никогда не представал перед этим фактом, пока тот не прошёлся по нему, словно пощёчина. Не считая делового обмена письмами, дружескую переписку он поддерживал разве что с Лань Цижэнем, Не Хуайсаном, время от времени — Вэй Усянем и ещё несколькими влиятельными людьми, разбросанными по миру. Все знали, что у Саньду Шэншоу не было друзей, но Цзян Чэн знал, что у него была целая Пристань Лотоса, где теперь вместо призраков по коридорам ходили живые люди, каждого из которых он знал в лицо и по имени.       Слово «любовь» вообще являлось для Цзян Чэна чем-то странным. Он почти не использовал его, даже у себя в голове. А теперь в ней было только оно. Слова Вэй Усяня эхом звучали в черепной коробке даже после того, как сам заводила-вредитель решил вернуться обратно в Гусу, чтобы привезти Лань Сычжую и Лань Цзинъи гостинцев со своей старой родины. А Цзян Чэн снова остался наедине со своими страхами, именуемым чувствами. Он никак не мог переварить тот факт, что где-то между побегом от своих внутренних монологов и от признания Цзинь Лина успел так глубоко утонуть в этом болоте. Что он за всё это время, несмотря на свои же принципы, сумел влюбиться.       Это было ещё одним словом, от которого Цзян Чэн бежал как от огня. Он видел, что сделала несчастливая любовь с его родителями, видел, как сестра тосковала по Цзинь Цзысюаню, даже видел, как Лань Ванцзи потерял последние крупицы критического мышления, ослеплённый этим коварным чувством. Цзян Чэн боялся этого, боялся стать таким же. И сидя у себя в комнате при зажжённой свече, он смотрел на почти заученные наизусть иероглифы, пытаясь понять, как же его так угораздило. Когда это чувство проскользнуло ему в сердце, даже не постучавшись? Где он свернул не туда?       И умом Цзян Чэн понимал, что должен задушить и затоптать эти мысли в зародыше, пока они не заполонили его голову окончательно, однако он был слишком слаб, чтобы это сделать. Поперёк горла комом встал так и не вырвавшийся всхлип, а взор замутнили непролитые слёзы. Он желал Цзинь Лину лучшего с самого рождения: полноценную семью, хорошую жизнь, светлое будущее. И теперь чувства Цзян Чэна стали препятствием для этих его желаний. Этот выбор будто сделали за него, резко выдернув почву из-под ног, и он не имел понятия о том, как после этого должен встать и идти дальше.