fuck your feelings.

«Шторм, шторм, шторм, шторм. Мы вышли из моря с отмеренным сроком скитаний среди серых мелких луж. Мы прячемся в сумрак задраенных окон и наглухо зашторенных душ. А ветер уносит осколки признаний, но не приносит ответов. мы — безымянные волны в безумном океане, смывающим ночь с рассветом. Шторм, шторм, шторм. И я завёрнут в шторм как в колыбель. Шторм, шторм, шторм. Брызги пены, солёная метель. Шторм, шторм, шторм. В открытый океан легли на мель. Шторм, шторм, это мой шторм. Это наш шторм.»

🌊🌊🌊

      Ночь была привычно отвратительно-холодной. Луна, всё так же возродившись, светилась и, крутясь, отдаленно висела, тонко и независимо. Хмурое небо было бесконечно красивым, привлекая чужой стеклянный взгляд глубиной тёмных оттенков и расстояний. Такое небо — противопоставление всему, что есть на земле. Своеобразное искусство, думает Сюань. Но даже несмотря на всю призрачность свойственной ей красоты, внутренности скручивались каждый раз, как только начинал снаружи завывать ледяной ветер. И в этих некрасивых омерзительных звуках, пробирающих до дрожи, Повелитель Ветров слышал хриплый шёпот собственных мыслей. Это было самым невыносимым. Они повторяли одно и то же: «разрушил его… сломал его душу… ошибка, ты ошибка, Ши Цинсюань. Ты сделал его таким… ты ненавистен ему, омерзителен, противен! Умри! Хэ Сюань ненавидит тебя…», заставляя беспокойно ворочаться на циновке, предоставленной дражайшим другом, притягивать руки к груди, укладывая ладони так, чтобы чувствовать биение собственного сердца, дабы понять одно: огромная сквозная, чёрная дыра в грудине — плод его воображения. Призрачная иллюзия помутившегося рассудка. Её снаружи нет — глубоко внутри, спрятанная от чужих глаз и вечно кровоточащая.       Ши Цинсюань не мог уснуть до самого утра.       С рассвета до позднего утра вновь льёт непрерывный дождь, и дует ледяной ветер. Слишком рано, чтобы куда-то идти, что-то делать или перестать смотреть в пустоту, совсем не моргая. Но нужно, он пообещал себе, что сегодня постарается… Атмосфера неприятная. Стоит чудовищное безмолвие. Оно уже не пугает, кажется каким-то привычным, почти ставшим родным. Под облачным небом долго сохраняется тонко-тёмное освещение воздуха, но из его окна всё видно. Улицы в деревне Водных Каштанов пустынные и пугающие тишиной, окна в домах тёмные — всё кажется таким неестественным и странным. Ши Цинсюаню не по себе, ему хочется уйти. Он будет вечно благодарен Се Ляню и Хуа Чэну за тёплое гостеприимство и заботу, но это не его дом. У бывшего небожителя его просто-напросто давно нет. Естественно, монастырь Водных Каштанов намного лучше холодных, сырых улиц, где он жил с грязными смердящими бродягами, но…       Ши Цинсюань бесконечно устал. Он чувствовал, что нужно просто быть собой, знал это… Но продолжал ломано улыбаться и притворяться, будто не замечает, как смотрят на него друзья, как улыбаются, слишком понимающе, словно зная больше него самого, как стараются вытащить из него хоть что-то настоящее и искреннее, как им неприятно осознавать, что ничего в итоге у них не получается.       Устал улыбаться. Казаться всё тем же беззаботным очаровательным юношей. Устал разговаривать и болтать о неважных вещах, чтобы только не показывать сломанное нутро. Чтобы только отвести тёплый и слишком понимающий взгляд Се Ляня и пристально следящий Хуа Чэна от собственных грустных глаз. Устал стараться быть другим, не тем человеком, похороненным на десять футов под землей. Устал искать причины, чтобы продолжать дышать, собирать свое разбитое сердце по кусочкам, а после смотреть, как оно вновь разлетается на частицы, из-за грёбаных воспоминаний. Вставать рано утром, двигаться, вновь укладываться на циновку в попытке заснуть. Устал от своих мыслей. Устал, устал, устал…       Он неподдельно сломан — белоснежный лебедь.       Лебеди умирают, когда теряют партнёра, и их любовь обречена умереть.       С того момента, когда Цинсюань был на берегу Чёрных Вод в последний раз, прошло больше тринадцати дней. Всё это время его тело боролось с сильной простудой и ознобом, а разум так и плавал в своих воспоминаниях о нём. И эти самые замечательные проведенные моменты с «Мин-сюном» сменялись на жестокие сны, вечно сопровождаемые криками и горькими слёзами. Немой мольбой оставить его в покое.       Засыпать было страшно. Ши Цинсюань знал, что в темной комнате он один, но собственные кошмары были невыносимее, мучительнее жалкой реальности. Он боролся со сном, из-за апатичного бездействия и мерзкой болезни тело, душа, разум выматывались сильнее, быстрее. И когда сил не оставалось, он срывался вниз, в самую мрачную бездну.       В ней Сюань не чувствует собственное тело. Он посередине темницы к вмурованным в потолок крюкам прикован за руки, а эти цепи, обвившие его талию и сдавившие грудную клетку, сковавшие любое движение и натершие кожу до крови и мяса, вызывали отвращение, пассивную ярость вперемешку с отчаянной горечью и искреннее желание умереть — сил на сопротивление Князю Демонов совсем не осталось, его брат мёртв, остальное — бессмысленно. Ши Цинсюань никогда так сильно не хотел сдохнуть. Его босые ноги едва доставали до грязной сырой каменной плитки, на которой медленно, почти методично расползалась лужа крови, принадлежащая безголовому Ши Уду.       Повелитель Ветров, из-за помутившегося рассудка от увиденного, не мог понять, что именно происходит вокруг: у него возникало множество вопросов, в конце концов, они оставались немыми, не произнесенными вслух. Ему казалось, что его тело избивали часами, оставляли глубокие кровоточащие порезы. Он в голове слышал чей-то смех и мерзкое копошение возле себя. Чувствовал уродливые руки, блуждающие по своему телу, трогающие сокровенные места и вызывающие тошноту и омерзение. Ему казалось, что кто-то кричал насмешливые жестокие вещи, сопровождаемые ударами в лицо, рассекающими бровь, скулы и губы. Тело содрогалось от спазмов боли, будто его швыряли с такой легкостью и пренебрежением подобно мусору, какому-то ненужному, неживому предмету, словно небожителя пинали ногами так, что тот не чувствовал поврежденные холодной грязной плиткой участки тела. Ши Цинсюаню мерещилось, что его обливали ледяной водой, дабы в чувство привести. И он слышал в своей голове чей-то громкий надрывный крик, принадлежащий кому-то из этих сумасшедших заключенных.       Ему самому.       Только это действительно было последствием психологической травмы. Он не помнит этого достаточно хорошо, но Хэ Сюань никакого физического вреда ему не причинил и не позволил больше трогать небожителя ни одному смертному, убив их всех разом за то, что посмели коснуться сокровенного. Сам же Ши Цинсюань пристально смотрел на окровавленное тело брата и рвал глотку, пребывая душой в невыносимой агонии, дробя в мелкое крошево душу и остро заточенными клинками разрезая ещё теплое живое сердце. Тело выворачивалось наизнанку, и Ши Цинсюань готов был отдать всё, в том числе и свою жалкую расхераченную душу, Хэ Сюаню взамен на прекращение этих пыток.       Тот её так и не забрал.       В конце концов, он теряет в этом страшном кошмаре сознание, сквозь болезненную пелену белого дыма всё равно ощущая осторожное касание родных рук. Они невесомо проводили по щеке худыми костяшками пальцев, размазывая немного засохшую чужую кровь, спускались ниже — к кровавым синеватым губам, следом — прижимали сильнее трясущееся от внутреннего страха тело к своему. Чужие губы касались мокрых от горьких слёз щёк, хрипло нашёптывая не менее ломаное: «мне очень жаль…пожалуйста, не прощай меня… я правда не заслуживаю твоего прощения.»       Ши Цинсюань переворачивался на спину и хрипло кричал, разрывая до конца глотку, из последних сил пытался проснуться и больше не видеть этих страшных картинок — чудовищ, прячущихся в темноте и окружающих его со всех сторон. Он сжимал каждый раз простыни, пачкая её солёными слезами, холодным потом, стекающим с висков, и багряной кровью, из-за прокусанных пульсирующих губ, алых следов в виде полумесяцев на ладонях, раздражающих и вызывающих ещё большее омерзение. Сюань метался из стороны в сторону, в надежде найти то положение, в котором ему будет легче дышать.       Не находил. Давился собственной истерикой и задыхался.       Глотал воздух выброшенной на сушу рыбой, чувствуя одно — лёгкие в агонии, они горят — их жжёт неимоверно, невыносимо.       Страшные тени скреблись в голове, проникая в глубины души. Сюань пытался из раза в раз открыть глаза, силясь уничтожить страх перед тьмой, что так и тянула к нему свои костлявые обезображенные руки, скрюченные и дрожащие, с обломанными до мяса ногтями и обожженными пальцами, стараясь утащить его вслед за собой. В непроглядный мрак. Он смыкал веки до боли и стремился поверить, что всё это нереально, что сейчас Хэ Сюань его разбудит, и всё исчезнет. Боль, обида, ненависть ко всему живому и к себе самому, вечная скорбь и горечь, страх и ужас. Прохлада, веющая вокруг дико странно и уродливо, смертельно и жутко, сменится на обжигающие поцелуи, оставленные сухими губами на его шее, плечах и обнаженной груди. Но всё, что Ши Цинсюань чувствует, — затылком чье-то мерзкое дыхание. Слышит, как под ногами что-то хрустит, как со всех сторон вырывается судорожный булькающий хрип, задыхающийся шёпот, смех чудовища, захлебывающегося собственной кровью.       Оказалось, открывать глаза куда страшнее, чем просто быть в кромешной темноте. Повторял, что всё нереально — и когти, разрезающие его на лоскуты, и чернота бездны, в которую он падает каждый раз, как только закрывает глаза, и кровь на его ладонях, принадлежащая ему… Любви всей Ши Цинсюаня жизни. Мёртвому Хэ Сюаню.       Голос окончательно надрывался, и в комнате раздавались жалкие всхлипы и завывания брошенной собаки, слёзы скатывались по щекам ещё сильнее. Он поджимал ноги и притягивал к груди голые худые колени ещё ближе, сворачиваясь в позу эмбриона, пытался сжаться в размерах, будто это поможет скинуть болезненное наваждение. Внутри всё горело чёрным пламенем, кости разъедало кислотой в болоте ядовитых мучений, а снаружи — обугливало обнажённую плоть.       Ши Цинсюань весь в невидимых шрамах и ожогах.       Последнее, что он видел в этой непроглядной темноте, — два тела, безголовое и украшенное уродливыми шрамами.       Его старший брат мёртв, его любовь мертва, лежат под ногами, кровью истекая.       А Ши Цинсюань продолжает жить.       Когда Повелитель Ветров просыпался, уже был в тёплых объятьях Се Ляня, укачивающего его как любящий родитель маленького расплакавшегося от страха ребенка, нежно нашептывая слова поддержки и утешения. Ши Цинсюань хватался за друга, утыкался ему мокрым носом в обнажённый участок шеи, не скрытый под бинтом, начиная плакать ещё сильнее, громко и надрывно, ни капли несдержанно.       Это не «Мин-сюн». Это не его Хэ Сюань.       Его здесь нет, демон вновь оставил его и ушёл. Он пахнет не так, руки у него не тёплые — прохладные, но обезоруживающе успокаивающие, а в глазах никогда не было жалости. Стальная вера. Грифель в них утешал, заставляя позабыть о боли, обидах и страхе. Холод и апатичность были обжигающими, напускными, скрывающими ранимые чувства, от того и неимоверно родными. Незримая забота, выраженная нежными массирующими движениями пальцев в волосах, лёгкими поцелуями и касаниями кожи к коже, хриплым шёпотом, опаляющим сердце, заставляла чувствовать себя намного лучше. Уничтожало то ощущение вселенской печали в тёмно-зелёных глазах.       Ни Се Лянь, ни Хуа Чэн не знали, что делать в такие моменты, а успокоить Ши Цинсюаня становилось с каждым разом всё сложнее. С каждой приходом лунной ночи Повелитель Ветров продолжал шептать в бреду одно и то же любимо-ненавистное имя, клеймом запечатанное на обескровленных губах, проваливался в изможденный сон вновь, зарываясь в белую простынь, заглушая жалкие всхлипы. Проснувшись, поджигал свечу и смотрел в пустоту ночной тишины. Там… снаружи мотыльки кружили, думая, что всё ещё впереди, бились об окна и умирали на его глазах.       Сюань просто хотел… прижаться к любимому человеку, даже если в последний раз, просто поспать рядом, повернуться к нему лицом и с треснутой улыбкой вжаться в крепкую грудь носом. А ночью под хриплое ворчание закинуть ногу на чужое бедро и бочком пристроиться на груди, следом — почувствовать прохладные пальцы в своих мягких волосах.       Сюань просто хочет почувствовать себя в безопасности. Ведь «Мин-сюн» никогда ему не причинял боли. Был его доспехом. Абсолютной защитой. Хэ Сюань всегда оберегал его, а Ши Цинсюань принимал это как должное. Друзья ведь заботятся друг о друге?.. А любимые?..       Се Лянь, не отходящий от Повелителя Ветров ни на шаг и несколько ночей спавший под боком у друга, говорил Сань Лану правду, горькую истину, о которой другие бы просто умолчали: «У Его Высочества Повелителя Ветров не тело больно — душа хандрит, пытаясь смириться с болью от потери брата и друга…»       Сюань прекрасно всё слышал. И той же ночью, когда Его Высочество наследный принц, убедившись в стабильном состоянии друга, ушёл вслед за Хуа Чэном в их спальню, Цинсюань, просидев в одной и той же позе несколько часов подряд, обессилено рухнул на прохладный пол, тихо, почти бесшумно содрогаясь от душащих его слёз. Он плакал так сильно, так горько, едва ли не захлёбываясь собственными слезами. Сердце разрывалось на тысячу мелких осколков от жутких воспоминаний и отравляющего ядом чувства собственной беспомощности. А от одной мысли, что Хэ Сюань больше не придёт к нему, не посмотрит своим холодным взглядом, напоминающим непобедимые в море камни, разрезающие бушующие волны надвое, демонстративно не закатит глаза, привычно не начнёт ворчать о том, что Ши Цинсюань слишком активный и прилипчивый. Капризный до жути. Не сделает несколько попыток оттащить тёплое тело от своего вечно ледяного, в конце концов, не сдастся под чужим напором и покорно не впустит в своё личное пространство шаловливого котёнка, не позволит прижаться к своей груди и не вздохнет обречённо-облегчённо, не обнимет в ответ, не прижмёт сильнее, не согреет, не защитит… Повелитель Ветров громко, отчаянно, разбито выл, вцепившись зубами в собственную ладонь. До крови, до оглушающей боли.       Зачем стараться жить? Зачем пытаться построить своё, что-то нужное и родное, на выжженном пепелище? Хэ Сюань никогда не примет его такого. Слабого, разбитого, больного, сломавшего его жизнь и свою продолжающего разрушать до самого основания. Осознанно, даже желанно. Ши Цинсюань эгоистично хочет, чтобы это всё закончилось.       Всё это время Се Лянь стоял под дверью, вытирая рукавом белоснежного одеяния непрошеные слёзы, прижимался к Собирателю цветов под кровавым дождем, уткнувшись лицом в любимую грудь, разделял чужую боль.       Они оба понимали чувства Сюаня, стояли и молча слушали его страдания. Каждый из них, так или иначе, пережил грань, когда сердце перешивала уродливая боль черными нитями, заставляя кровоточить вновь и вновь. Та не стихала ни на миг. О себе никогда забывать не давая.       В какой-то момент Се Лянь начал различать дни на стабильные и крайне опасно нестабильные. В первом случае всё было обыкновенно. Сплошная серая рутина — Сюань просто спал, а если нет, то немного ел, пил мало воды, практически не разговаривал, смотрел в одну точку, не моргая. Во втором случае… становилось страшно не только Его Высочеству наследному принцу, но и Демону, вечно недовольному навязанной им ноше — Ши Цинсюань мог на пару секунд перестать дышать, а после начинал тяжело кашлять, надрывая связки. Повелитель Ветров, оказалось, в человеческом теле был очень слаб здоровьем, поэтому приходилось идти за лекарем к местным жителям деревни, прося помочь с заболевшим другом.       Через несколько дней ему стало лучше, но на смену болезни пришла другая, неизлечимая — Ши Цинсюань совсем перестал есть, мало спал, отказывался выходить наружу и вообще вставать с полюбившейся циновки, ни с кем не разговаривал, только что-то бубнил себе под нос, словно пытаясь успокоиться, но каждый раз с треском проваливаясь.       Он старался держаться, быть сильным, казаться не таким сломанным, но разве это просто скрыть от весьма проницательного и понимающего Се Ляня, что прошёл эти круги ада ещё тогда, несколько столетий назад, когда похоронил своё государство, гордость, честь, а после и всю семью? Он как никто понимает, каково это. Быть опустошённым, внутренне похороненным вместе с близкими тебе людьми.       А дальше случилось обычное недопонимание:       — Ваше Высочество Повелитель Ветров…       — Ваше Высочество, прошу, не называйте меня так, ведь я уже давно не тот, кого вы зовёте, — тихо прохрипел Ши Цинсюань, закутываясь в белоснежную простыню и отводя покрасневшие глаза в сторону, ведь если он посмотрит в глаза Се Ляню, на смену шаткому равновесию придёт незваная истерика. Сюань пытается натянуть правдоподобную улыбку на лицо, но понимает — выглядит отвратительно, просто ужасно фальшиво.       — Но… Ши Цинсюань, ты должен поесть, — Се Лянь смотрит обеспокоенно, пытаясь в голове найти подходящие аргументы, но…знает, что в таком состоянии для Повелителя Ветров — всё бессмысленно, ничто не имеет значения, — хотя бы немного, но ты должен набраться сил.       — Зачем?.. — несдержанно хмыкает Сюань, стараясь проглотить подкатывающую к горлу истерику вперемешку с обидой, — А…       Точно. Он же гость, стесняющий двоих влюблённых людей, желающих остаться наедине. И ему стоило уйти ещё в тот день, когда сбилась высокая температура и прошёл озноб. Естественно, Се Лянь не имел это в виду. Он лишь хотел помочь восстановить шаткий внутренний баланс и смягчить последствия душевных травм дражайшего друга. Но Ши Цинсюань понял это по-своему, и в чём-то бывший небожитель был абсолютно прав. Хуа Чэн хоть и особо не контактировал с ним, не намекал на то, что не сможет прикоснуться к своему возлюбленному, пока их гость не покинет стены монастыря. И это никак не связано со стеснением, смущением или пониманием, что лучше не стоит показывать свои чувства перед человеком, пережившим внутреннюю апокалиптику, из-за смерти родного брата и предательства любимого человека, следом — разбитое вдребезги сердце. Но даже без намеков и прямолинейных просьб, Повелитель Ветров понимал Собирателя цветов под кровавым дождем, как никто другой. Он был в такой же ситуации, только преградой был его старший брат, когда тот наотрез отказывался оставлять их с «Мин-сюном» одних. Вдвоём. Наедине.       Той же ночью Ши Цинсюань не помнил, сколько пролежал, прикрыв глаза предплечьем и глотая ненавистные слёзы. Не помнил, как заглушил ту разрывающую нутро боль, к которой успел уже привыкнуть. Но пообещал себе — на рассвете он встанет и попытается… Действительно постарается всё исправить. Даже если сил на это не осталось.       Именно понимание сложившейся ситуации заставило Ши Цинсюаня в такое мерзкое дождливое утро подняться с тёплой циновки. Найти в себе крохотные остатки сил просто уйти и оставить их. Он и так уже забрал несколько невинных жизней в обмен на свою, счастливую и наполненную всеми богатствами мира. Он не сможет пережить ещё одну ненависть к себе. Счастье Се Ляня и Хуа Чэна важнее собственных желаний.       Ши Цинсюань и так винит себя в том, что разрушил Хэ Сюаня.       Тело не слушалось. Его шатало, будто бывший небожитель был вдребезги пьян, ноги заплетались, а голова нещадно кружилась, к горлу подкатывала апатия вместе с тошнотой. Руки дрожали, когда парень оставлял небольшую записку с благодарностью за заботу, гостеприимство и терпеливость, извинения за всё, что случилось, а также с просьбой больше его не искать, ведь он в полном порядке. Несмотря на не очень хорошее состояние, Сюань вышел из комнаты, тихо и бесшумно, также покинув монастырь.       Ши Цинсюань никогда не умел достойно справляться с собственными эмоциями и чувствами. Никогда не умел быть сильным, когда больно. Эту боль всегда забирал Хэ Сюань.       Бывший небожитель просто шёл вперед, ноги сами несли хозяина в опасном направлении. Ши Цинсюань не заметил ни ледяного дождя, ни грязных дорог, ни деревни, окруженной всё теми же низко плывущими облаками, ни холмов, поросших зеленым лесом, ни бурной речки, разбрызгивающей в сторону капли воды, ни холода, ни сырости, ни сильного свежего запаха мокрой побуревшей травы, ни скользкой тропинки в том пугающем безжизненном лесу. Он вынырнул из собственных мыслей, когда стеклянные тёмно-изумрудные глаза столкнулись с единственным мёртвым искусством, сразу же чувствуя солёные горькие слёзы на своих щеках.       А дальше… сердце не бьётся — значит в нём больше нет места для боли?..       Любимо-ненавистный берег всё так же безлюден, пуст и одинок. Ветер мчится тёмными стайками по Чёрным Водам. По серому небосводу плывут неуловимо тучи. Краски здесь однообразны серостью, свежестью и бесстрастностью. Вода в море струится широкой гладью, бежит, обгоняя взгляд. Её движение не нарушает даже ветер, но трогает деревья и ветви серыми рыхлыми порывами. Дождливое утро давно уже сменилось на более тёплый день, а синева неба, пробивающаяся сквозь плотные облака, начинает слепить глаза, будто с приходом Ши Цинсюаня на этот берег возвращается и сама жизнь в Богами забытые края. На реке ветер дробит плоскость воды на тысячи мелких волн и тысячи оттенков синего и голубого отражения.       Ши Цинсюань не вытирает слёзы, скатывающиеся из его прекрасных тёмно-зелёных глаз, не спеша спускается вниз, сняв обувь и положив её на прохладный небольшой валун, подходит к воде, зарываясь обнажёнными ступнями в мокрый колючий песок. Смотрит на плывущие по небу серые тучи и пробирающиеся сквозь них солнечные лучи, пытающиеся согреть прохладную землю. Чёрные Воды так сильно напоминают ему о нём.       Повелитель Ветров старается улыбнуться, но Хэ Сюань всегда говорил ему не заставлять себя делать это, когда тому плохо. Не нужно подстраиваться под людей и улыбаться им, если ты этого не хочешь, не нужно льстить и казаться другим. Демон никогда не осуждал его за слёзы, за детские обиды и капризы, просто притягивал в свои нежные объятия, был рядом тогда, когда никто даже не пытался утешить и смягчить боль вечно яркого, дружелюбного и улыбчивого Сюаня.       И только сейчас Его Высочество Повелитель Ветров понимает это. Хэ Сюань был единственным, кто смотрел на него по-другому.       И осознание этого простого очевидного факта приводит к невыносимым горьким слезам. Даже если Хэ Сюань больше не любит его, Ши Цинсюаня, то сам бывший небожитель любит его до сих пор. До беспамятства. До собственного сумасшествия. Любит, словно он его воздух, которым человек продолжает дышать, несмотря на болезненные спазмы в груди, несмотря на то, что Черновод, напротив, является причиной, из-за которой он ежедневно задыхается. Ежечасно. Ежесекундно. Любит так, как если бы Хэ Сюань был бескрайним синим океаном, любовь к которому подразумевала утонуть в нём. Утонул бы без раздумий.       И он помнит чужие слова, что казались в то время абсурдными и иррациональными.       «—Мин-сюн, почему смертные считают всех влюбленных сумасшедшими?       — Всем существам, будь ты демон, Бог или человек, прикоснувшимся хоть раз к любви, свойственно безумие.       — Мин-сюн, почему ты так относишься к этому?.. Разве любовь не всемогущая и всепрощающая?       — Цинсюань, мы буквально живём за счёт людских страданий. Боги недостойны её. Она чужда нам. Любовь сама по себе безумна, и она нам неведанна. Это чувство станет слабостью того, в чьем теле оно прорастет. А разве Боги имеют право быть слабыми? Разве люди будут в них верить, если те покажут им, что ничем по сути от них не отличаются? Любовь всему божественному противоестественна.       — Мин-сюн, ты хочешь сказать, что я безумец?       — Капризный и приставучий ребенок.       — Эй! Ничего я не капризный… Ну, может быть, совсем немного.       — Ага».       — Хэ-сюн… — хрипло шепчет Ши Цинсюань, не отводя стеклянного взгляда от воды, ласкающей своим холодом его ступни, — ты был прав, Богам ведь… нельзя кого-то любить или к кому-то привязываться. И я запрещал себе, пытаясь убедить… себя в обратном. Я правда старался… Я действительно старался, Хэ-сюн… Но я так сильно люблю тебя… — он давится словами, слёзы продолжают стекать по бледным исхудавшим щекам, — Я не знал, как тебе было больно… Даже сейчас… я не знаю, как это исправить… Я никогда не хотел этого… не хотел, чтобы ты умер, из-за меня, и…       Ему так хочется убежать от этого, упасть куда-нибудь в пропасть и умереть, разлетевшись кровавыми ошмётками на самом дне, проклинать, истекая кровью, всех Богов, Демонов и людей, задыхаясь, хрипло кричать на всепрощающее небо так долго, пока его желудок не перестанет вырываться из горла. Но его ноги по-прежнему стоят, чувствуя ледяную воду и колючий песок обнаженными стопами.       — Хэ-сюн… Я так скучаю по тебе, когда тебя нет рядом… Жду в надежде, что ты придешь и заберешь уже мою душу, чтобы я убедился в том, что…

«что твоя душа найдёт покой… что ты будешь в порядке после моей смерти… что та ядовитая кисло-сладкая ненависть, тебя отравляющая целыми столетиями, умрёт вместе со мной, вместе с моей любовью к тебе…»

      Ши Цинсюань продолжает шептать его настоящее имя, будто сломанную мелодию, отдающуюся эхом в тишине, и Хэ Сюань, скрывающий своё присутствие от любимого человека, ощущает, как его мёртвое небьющееся сердце начинает расходиться новыми кровавыми трещинами.       И Непревзойдённый Демон не может оторваться от печальных покрасневших от непрекращающихся слёз тёмно-изумрудных глаз, смотрящих сквозь морскую гладь. Он прекрасно знает, что именно скрывается за этой вымученной-выстраданной улыбкой.       Печаль. Сожаление. Боль. Любовь к нему.       И Хэ Сюаню так хочется обнять его в этот момент, прижать к себе, позволив уткнуться влажным лицом в обнаженные ключицы, губами прикоснуться к макушке и шептать слова раскаяния и сожаления, начать привычно ворчать о безрассудстве и глупости чужих действий, вылечить и тело, и сердце. Душу вернуть на законное место.       — Я так сильно люблю тебя, чёрт возьми!       Ши Цинсюань падает на колени, расплескивая воду по сторонам, руками зарывается в песок, горько плачет, надрывно и истошно крича такие важные слова для демона. Они задерживаются в чужом сознании и мягко дрейфуют в самых глубинах раскромсанного сердца, мучительно долго отдаются эхом в тишине.       — Хэ-сюн! Ты нужен мне, пожалуйста… ты нужен мне…       От слов и боли в них грудь словно прижгли клеймом, уродливым чудовищно некрасивым, доставшим до мертвого кровавого куска мяса. Рвано выдохнув сквозь стиснутые зубы и прикрыв глаза, Хэ Сюань касается ледяной ладонью места, где должно биться собственное сердце, скользит по не вздымающейся груди, не почувствовав ни одного ритма, только пустоту.       Не открывает глаза, потому что больно видеть его таким. Сломанным, разбитым, изуродованным, отчаявшимся, сокрушенным. Его Ши Цинсюань не такой, его образ всё ещё мелькает в памяти: смеющийся Сюань у него за спиной, прижимающийся вплотную, никак не реагирующий на довольно жалкие попытки оттащить себя от любимого прохладного тела, обжигающий чужую шею горячим дыханием. Горячо шепчущий между поцелуями вгоняющие в краску даже этого вечно мрачного небожителя какие-то глупости. Продолжающий говорить ему, какой он, «Мин-сюн», красивый. Прекрасный и удивительный.       Чертовски любимый и родной.       Хэ Сюань никогда не был жестоким и безжалостным. Вся ненависть была всегда направлена на Ши Уду, но заставить себя ненавидеть Ши Цинсюаня никогда не хватало духу. Не мог, сколько не пытался.

Сколько старался не любить его… …влюблялся только сильнее.

      Поэтому он, не осознавая собственных действий, движимый одним желанием уберечь и забрать всю боль себе, тянется к нему вперед, подхватывая на руки дрожащее от холода и бури отчаянных чувств тело, целует вкус мокрых губ.       Он целует ещё, и ещё. Целует требовательно, жадно, лишая воздуха, лишая последних сил. Непревзойдённый Демон Чёрных Вод наступает на Повелителя Ветров, как неизбежная скала в мёртвом море, об которую разбиваются все корабли во время шторма.

Они разбиваются тоже.