Часть I
27 декабря 2021 г., 22:43
«Что будет завтра? Какая разница – нам вниз»
Эмерсон снова здесь. Снова здесь, в этой непроглядной нирване, пробивая седьмое небо головой, чтобы унестись в более высокий мир наслаждения. Проклиная свой недосып, который был категорически не согласен с тем, что его обладатель проведёт ещё одну бурную ночь, утопая в алкоголе и задыхаясь в табачном дыму, Эмерсон натянутой улыбкой и пошатывающейся походкой встретил барахтающихся в собственных проблемах людей, с последней надеждой цепляясь за это место — с разрушенным, обветшалым фасадом старого дома, который находится где-то за мостами на окраине города. Эмерсон ненавидел это место, но именно здесь, да, только здесь он чувствовал себя живым. Или нет? Его мозг постоянно его обманывал. Во всяком случае, с похмелья он был рад находиться здесь — разумеется, для того, чтобы следующим утром получить ещё одно похмелье. Эмерсон ненавидел себя. Он крикнул кому-то: «Хэй, дружище! Как дела? Не видел Боба?» и махнул рукой, хотя мечтал лишь больше никогда не видеть этого ничтожного жирного толстяка, которого он впервые видел здесь. Этот толстяк был настолько омерзителен, что Эмерсону захотелось вырвать так, как он блевал только в моменты, когда напивался в хлам и еле моргал. Ему было настолько неприятно смотреть на блондинку с огромными грудью и задницей на коленях этого толстяка, что парень лишь желал выдавить себе глаза ко всем чертям, чтобы больше этого не видеть, и уйти отсюда. Эмерсон ненавидел каждый миллиметр этого западного района, в котором он и сам ошивается уже второй год, но именно здесь он всегда получал того, что хотел каждый вечер, хотел каждой клеточкой своего тела после того, как снова просыпался в неизвестном месте с очередным любовником в кровати и тихо сбегал, чтобы проблеваться и уйти. Самообман — хорошая штука. Эмерсон прошёл мимо, мигом забывая об отвратительной парочке. Это их дело. Здесь каждый сам за себя. Тусовка отбросов. Макабр, во время которого пробившие дно целовались и заглатывали спасительные таблетки, которые с пеной у рта желали случайного секса, которые кружились, и кружились, и кружились в бешеном ритме очередной отвратной ночи, целовались и танцевали. Которые не могли и дня прожить без очаровывающего алкоголя и блестящей иглы, которые хоть и понимали, что жизнь не сахар и не сказка, но всё равно раз за разом падали, как сгоревшие звёзды, как выгоревшие звёзды, так и не достигшие своего величия. Эмерсон всегда смотрел на таких людей и думал: почему они здесь? Неужели у них нет дома? Что они забыли в этом западном доме, почему прожигают свой организм, почему убивают, возможно, даже умные мысли, а после самозабвенно трахаются и блюют на каждом углу? Чёрт, Эмерсон до побеления костяшек ненавидел это место. Чаще всего эти мысли приходили к нему, когда он с бледным лицом и помутневшими глазами смотрел на себя в грязное маленькое зеркало в своей ванной комнате, которая мерзко пахла из-за того, что его убитый желудок решил опорожниться и выблевать все внутренности вместе с маленьким, едва работающим сердцем. Тогда Эмерсон касался своих впалых щёк и его будто посещали капли разума. До чего же я докатился? Он смотрит на себя невероятно долго, будто пытается вернуть своему лицу прежнюю красоту и молодость, но ужасный монстр в отражении не меняется и никуда не уходит, и тогда Эмерсон начинает плакать, горько плакать, как будто у него умерла собака, которую только что похоронили. Он смотрит на себя сквозь жгучие слёзы, и сил стоять на ногах у него больше нет, он опирается о раковину руками, потому что едва накопленное желание находиться в этом месте прощается с ним и машет на прощанье рукой, заливисто смеясь, а после Эмерсон идёт в свою маленькую комнату, падает на кровать с мятыми простынями, потому что во сне он опять бился в панике и сжимал тонкое-тонкое одеяло, и продолжает плакать, хватаясь руками за волосы, которые и так были редкими, так и выпадать стали всё сильнее. Он чувствует, как его грудь сжимают кольца, кольца тоски и ненависти, кольца одиночества, и Эмерсон просто лежит на кровати почти весь день, пытаясь успокоить рвущиеся наружу громкие всхлипы, и в такие моменты он вновь и вновь понимает, что тоже является одним из тех, кто пробил дно, одним из тех, кто пускает деньги не на улучшение жизни, а на приближение смерти. Так зачем это всё? Зачем Эмерсону жить, если он не живёт? Вечером Эмерсон, устав самобичеваться, встаёт с кровати, подводит глаза чёрным карандашом и вновь пешком направляется на запад города, в своё излюбленное место, чтобы на следующее утро испытать всё то же, что он испытал сегодня. И вчера. И позавчера. И неделю назад. Всегда. Вот и всё. Вот и весь день Эмерсона. Никакого улучшения, никаких попыток что-то исправить. Ни-че-го. Эмерсон подходит к дряхлому столу на высоких ножках и берёт бокал с шампанским, морщась. Морщась не от того, что в бокале шампанское, а от того, что в таком месте вообще такое есть. Взгляните вокруг! Дом разваливается на части прямо на глазах, на полу лежат полумёртвые в хлам пьяные люди, а громкая бессмысленная музыка пытается заглушить чужие мысли и остатки разума, подталкивая к самому краю. Этот стакан с шампанским — лицемерное поведение и желание превратить это место в светскую тусовку, коей она никогда являться не будет, и он этого Эмерсона выворачивает наизнанку. Это ужасно и эгоистично — не считаться с состоянием постоянных гостей, которые всегда находятся в беспамятстве. Под этот насмешливый звон стаканов в нём умирают последние крупицы оптимиста. Но Эмерсон залпом выпил шампанское, потому что он лицемер. Потому что он не считается с собой. Потому что он мерзкий, отвратительный ублюдок, которому стоит убежать далеко и надолго от реальности, иначе это осознание вновь окажется в его мозгу. Всю дорогу до лестницы, ведущей на второй этаж, Эмерсон кивал и улыбался знакомым лицам этого дома, которые знали его. Например, в углу огромной комнаты с большой хрустальной люстрой под потолком сидел глава мафии этого города, с которым Эмерсон водил дружбу. На широком диване в центре сидел отставной майор, что заходил в это место каждую среду и пятницу и, накуриваясь, трахал каких-то наивных девушек на третьем этаже дома. Рядом с ним была женщина в элегантном красном платье, которая владела сетью популярных салонов красоты в городе. Эмерсон видел её пару раз по телевизору на открытии каких-то мероприятий. Тогда он только рассмеялся. Ведь он знал её. Знал, что скрывается под маской. Она приходит сюда за лучшей травкой города и милыми смазливыми мальчиками. С ней Эмерсон тоже знаком лично – она даже приглашала его посетить один из её салонов бесплатно, говоря, мол, тебя там приведут в порядок. Эмерсону нравилось видеть здесь мэра города, который здесь появлялся редко, но зато какие представления он устраивал! Даже Барретт вспоминал это на утро, а он редко вообще что-либо вспоминал. Эмерсон лишь фыркнул. Здесь ошивается множество влиятельных людей этого серого городка, истинную личность которых Эмерсон прекрасно знал. Он же сама галантность. И выслушает, и поймёт, и пожалеет. Эмерсон хороший мальчик. Он добивается расположения важных лиц для личных целей. Хотя вряд ли он когда-либо действительно использует эту выгоду. Он не был ни первым, ни вторым, ни третьим. Эмерсон являлся чем-то более низким, не входившим в число «местной элиты», но, тем не менее, водил неплохую дружбу с большей её частью. Невольно Эмерсон считал себя посредником между властью и нищетой для самого себя, призраком, что сцеплял своё поделённое надвое сознание этими людьми. Эмерсон поднялся по скрипучим ступенькам наверх, направляясь в кабинет «главного босса». Так он мысленно называл Боба — главного здесь. Именно Боб устраивал эти тусовки каждый вечер, именно он поставлял алкоголь и наркотики. Эмерсон постучал в тяжёлую дверь, потому что он вежливый. Он улыбнулся Бобу, когда тот разрешил войти, потому что ему нужна его дружба. — Эмс, дружище! — Боб воскликнул, развёл руки в радостном жесте, будто отец встречал сына после школы, и приветливо улыбнулся. — Какими судьбами? Решил зайти, проведать тебя, — Эмерсон лукаво улыбнулся и чуть склонился вперёд, чтобы Боб понял его язвительность. Боб нарочито громко рассмеялся. — Что ж, как твои дела? Выглядишь чудесно! — Боб указал рукой на изумрудное кресло перед большим дубовым столом, который стоял там, будто бы в этом кабинете он подписывал особо важные бумаги или что-то типа того. Боб Скайлар — мужчина сорока лет, подтянутый, но с седыми залысинами. Известен в кругах мафии как «Тот самый», а что подразумевалось под этим прозвищем – у каждого своё понимание. Вроде как у него есть жена, но это не значит, что он не изменяет ей по сотне раз за одну ночь со снятыми проститутками. Это всё, что Эмерсон знал о нём. А большего и не надо. — Спасибо. Ты тоже сегодня великолепен, — вернул ему Эмерсон. — Как поживает Мари? — О, с ней всё замечательно, сегодня улетела на Бали на три недели, — на этих словах у Боба заблестели глаза. Старый извращенец. Эмерсон сдержанно улыбнулся. — Думаю, мне пора откланяться, — Барретт встал с места, засунув рукава в покрытый пятнами пиджак. — Веселись, Эмс! — Боб подмигнул ему. Эмерсон ещё не закрыл за собой дверь, как за его спиной тут же послышалось несколько пьяных задорных женских голосов, которые одновременно дразняще хихикали и провокационно стонали, а после весёлый голос Боба, который, возможно, уже лежал посреди молодых девушек, окружённый, по меньшей мере, пятью парами мягких рук. Эмерсон сморщился. Барретт не любил Боба. Да, он был добр к Эмерсону, разрешал безвозмездно пить его вино и курить его траву, потому что последний являлся постоянным гостем в этом доме, но в то же время что-то подсказывало парню, что Боб мечтает его когда-нибудь хорошенько оттрахать. Эмерсону повезло, что нужную травку он нашёл быстро — её всегда продавал один парень из какой-то уличной группировки, который, на удивление, относился к Эмерсону лояльно. Хотя, возможно, это из-за того, что именно благодаря Эмерсону его товар расходился. — Эмс, бро! — Кельвин махнул Эмерсону в знак приветствия. — Кельвин, приятель, — улыбнулся Эмерсон и чуть кивнул головой. — Как ты? — Всё путём, — Кельвин тут же протянул десять косяков Эмерсону, и последний благодарно кивнул, тут же пряча своё сокровище в карман. — Спасибо. Как всегда выручаешь. — Обращайся. Ты знаешь, где меня найти, если что, — подмигнул Кельвин. Эмерсон вновь кивнул и решил выйти на задний двор. В доме стало слишком душно. Сегодня его друзья, его свита — это стёкла цвета малахита, которыми была выделана перегородка на уличной террасе позади дома. Он остановился на первой ступеньке, не делая дальше ни шага. Вокруг него тёмный лес. Эмерсон поднёс к губам подожженную самокрутку и сильно затянулся, судорожно вдыхая в лёгкие как можно больше дыма. Он терпел, он дождался. Он ненавидит себя. Неожиданно из темноты показался незнакомый силуэт. Эмерсон, подняв бровь, хмыкнул и впился затуманенным взглядом в неизвестного. Им оказался парнишка, мальчик, видимо, зашедший не на ту вечеринку. Эмерсон прикусил губу и чуть улыбнулся. На парнишке были чёрно-фиолетовая кофта и кепка с прямым козырьком, на ногах виды видавшие конверсы, а русые пряди косой челки спадали на затуманенные наркотиком глаза. На вид ему лет семнадцать, не более. Эмерсон облокотился о косяк террасы, скрестив ноги. С зажатой между пальцами самокруткой, он смотрел на мальчика чуть свысока, будто бы был лучше него; грязные спутанные волосы спадали на его лицо, прикрывая взгляд неясных глаз. Он видел в этом случайно оказавшемся здесь парнишке ребёнка, которого насильно затащили в этот поганый дом друзья, а какая-нибудь мразь под видом местного развлечения всунула ему наркотики. Неожиданно Эмерсон даже проникся каплей сочувствия к мальчику. Ему повезёт, если он выберется отсюда живым. Ситуация выглядела довольно поэтично: ночь, тусклые старые лампы около входа на террасу плохо освещали заинтересованное лицо Эмерсона и загадочными тенями падали на бледное худое лицо напротив него; Барретт, прикрытый занавесом ночи, спокойно наблюдал за шатающимся из стороны в сторону мальчишкой, что оказался здесь случайно. Словно сцена из какого-нибудь сериала, встреча детектива и заказчика. Но, как бы Эмерсон ни хотел быть детективом, чтобы позже раскрыть самое крупное дело десятилетия, ситуация просто не позволяла ему быть детективом, а мозг подкидывал отвратительные картинки того, что Эмерсон мог сделать с этим мальчишкой. Парень, в свою очередь, даже не замечал курящего Эмерсона. Барретт сделал затяжку и нарочито громко кашлянул, привлекая внимание. Мальчик поднял голову, и на момент сердце Эмерсона сильно сжалось — в глазах парня он увидел опустошённость и потерянность, которую мог прочесть только у себя на лице по утрам, будто незнакомец и вовсе не был под действием наркотиков, а просто глубоко задумался над своей жизнью. — О, — глупо выдал парень и поднял голову, впиваясь помутневшим взглядом в своего собеседника. Теперь Эмерсон точно был уверен, что мальчишка под каким-нибудь наркотиком. Все признаки налицо. — Ты не потерялся? — спросил Эмерсон и слегка улыбнулся, делая новую затяжку. Он чувствовал себя маньяком, начиная разговор именно такой фразой. — М-м-м, — невнятно проговорил парень. — Возможно. Мальчишка вздохнул и устало потёр лицо руками. — Тебе помочь? — Эмерсон настолько галантно, насколько он мог это сделать с помутнённым сознанием, спустился с верхней ступени на самую последнюю. — Где здесь выход? — как-то слишком беспомощно спросил парень. — Тебя проводить? — промурлыкал Эмерсон, понимая, какой шанс ему предоставила судьба. Хотя, нет, не судьба. Судьбы-то не существует. — Не откажусь от Вашего присутствия, — мальчишка озорно улыбнулся и чуть склонил голову, смотря из-под косой чёлки. Эмерсон вздёрнул брови в приятном удивлении. — Пройдём в дом? Если хочешь, я могу познакомить тебя с местным окружением, — услужливо произнёс Барретт, когда мальчик встал на одну ступеньку с ним. Эмерсон был выше его на голову, и это ему несказанно нравилось. Он положил руку на спину мальчика и чуть подтолкнул, выкидывая прямо в траву докуренную травку. — Не думаю, что мне это нужно, — вежливо, но с ноткой озорства ответил парень. Он принял правила игры Эмерсона. — Мне бы найти своих друзей и уйти отсюда. Уже поздно, и родители будут волноваться… Он неожиданно затих, будто вспомнил что-то очень важное, то, что ему обязательно нужно было помнить на протяжении всего вечера. Он опустил голову и встал на месте, словно не решаясь продолжить путь с незнакомцем. — Что такое? — Эмерсон понял лицо мальчишки за подбородок, коснувшись его кончиками пальцев. — Не волнуйся, мы найдём твоих друзей и вы вскоре уйдёте отсюда. Мальчик кивнул. — Ты какой-то напряжённый. Не хочешь расслабиться? — Эмерсон убрал руку с чужой спины и сделал вид, будто копается в карманах пиджака. Вскоре на его ладони лежало две самокрутки. — Это?… — с ужасом в глазах спросил парень. — Это обычная трава, не волнуйся. Между прочим, лучшая из всех, — усмехнулся Барретт и, зажав один кончик между зубов, поджёг другой старой зажигалкой. Парнишка сомнительно смотрел на раскрытую ладонь Эмерсона, будто не решался взять. Он всего лишь мальчишка. Конечно, ему не больше двадцати, он наверняка впервые оказался в таком месте. Его установки близки к «Никаких наркотиков и алкоголя ни-ког-да, иначе мама ругаться будет». Ему было бы очень некомфортно, не будь он под наркотиками. — Я не каждому даю курить свою любимую траву. Эта фраза произвела именно тот эффект, на который рассчитывал Эмерсон: мальчик смущённо улыбнулся, будто был польщён таким «доверием», а после робко протянул руку к самокрутке, неумело зажимая её между пальцами. Эмерсон ласково улыбнулся, будто был отцом, который научил сына кататься на велосипеде, а после услужливо поджёг мальчику травку, сделав затяжку. — Эм, спасибо? — казалось, мальчишка покраснел. Он сделал первую затяжку, пока Эмерсон выпускал дым в потолок, и ту же закашлял. Новичок. — Много не вдыхай. Уверен, это вообще первое, что ты куришь в жизни, — со смешком сказал Эмерсон. — Нет! – слабо запротестовал мальчик. — Да. Не нужно казаться в моих глазах крутым. Я вижу, что ты ещё очень молод, — Барретт дружески потрепал парня по голове, из-за чего его кепка съехала в сторону, и, пройдя остатки террасы, оказался внутри шумного дома. Атмосфера дома была в сто раз хуже. Дом едва ли стоял на месте, долбящие в уши биты музыки разрывали грудь каждого наркомана, валяющегося без сознания на полу, люди дрыгались в пьяном угаре, а отовсюду летел удушающий дым и безобразные стоны. Под Эмерсон вдохнул этот запах отвращения закраин людей, почему-то ощущая себя, что, возможно, парадоксально, в своей стихии, и, уверенно сжав маленькую ладонь парня в своей, максимально твёрдой походкой ступил в толпу, грубо расталкивая людей, пока мальчишка сзади одновременно пытался поспевать за его большими шагами и насладиться травкой. — С кем желаем познакомиться первым? — Эмерсон наклонился к уху парня, опаляя кожу горячим дыханием. Мальчик дёрнулся. — С кем позволишь, — с блеском в глазах ответил он. Для него это было похоже на игру. Эмерсон был уверен, что он уже позабыл и про своих друзей, которых собирался найти, и про родителей, которые будут ругаться. Ещё немного, и он будет во власти Эмерсона. — Мафия? Политики? Влиятельные люди? — стал перечислять Эмерсон, всё так же шепча на ухо своему собеседнику. Парнишка сильно сжал руку Барретта, которую тот всё ещё держал в своей. — Тут есть мафия? — стеклянные глаза парня округлились. Эмерсон удивился — как в таком состоянии он мог ещё внятно говорить? Неизвестный наркотик и одна самокрутка оказали на молодой организм именно то действие, на которое так рассчитывал Эмерсон. — Конечно, есть, — кивнул Барретт. — Видишь на диване мужчину в чёрной майке и с лысой головой? Это глава самой опасной мафиозной группировки города. Брови мальчишки взметнулись вверх, а он ошарашено взглянул на указанного раннее человека, будто не веря своим ушам. Эмерсон с минуту наблюдал за изумлённым парнем, а после потащил его на второй этаж, не отпуская маленькой ладони. Но здесь не так интересно, как на других этажах этого дома. Мальчик лишь наивно кивнул, совершенно не представляя, что его ждёт. Посередине лестницы, толкнув какого-то укуренного придурка, отчего тот свалился прямо через перила, Эмерсон остановился. — Не желаешь ещё одной? — Барретт протянул парню новую самокрутку. Мальчишка благодарно кивнул и расплылся в довольной улыбке. Все его присутствующие ранее принципы отошли на второй план. И неудивительно, в этом гиблом месте вообще не существует моральных принципов. Оказавшись на третьем этаже, Эмерсон отпустил чужую руку. К этому времени мальчишка был в почти бессознательном состоянии. — Ты точно хочешь продолжить знакомство с этим домом? — наигранно-заинтересованно спросил Эмерсон, чуть наклоняясь вперёд. — Честно, я… Я немного устал, — заплетающимся языком проговорил парень. Он прижался телом к Барретту, приобняв его за талию то ли от того, что собственные ноги его не держали, то ли… — Не хочешь прилечь? На этом этаже есть отличная комната. — Я был бы не против, — слабо кивнул тот. — Вы меня проводите? — Конечно, — кивнул Эмерсон. От этого чуть хриплого безжизненного голоса по его спине пробежались мурашки. На третьем этаже дома не было отличной комнаты. Все комнаты, находящиеся здесь, были одинаково ужасны. Красивые тяжелые двери приветствовали тех, кто собирался провести за ними весёлую ночь, но внутри… Пусто. Грязно. Как и всегда. Эмерсон прошёл чуть дальше по коридору, остановился около двери и прислушался — тихо. Он надеялся, что в комнате никого не было. — Прошу, — Эмерсон, улыбнувшись, отворил дверь и указал рукой на проход, как это обычно делают дворецкие. — И Вы меня оставите? — с этими словами мальчик неожиданно остановился в дверях, глядя на Эмерсона с неким страхом, осуждением и мольбой. Барретт вздёрнул бровь. Он с минуту пялился в стеклянные, сокрытые за пеленой тумана наркотика глаза, которые оказались цветные, и в помутневшем мозгу неожиданно откликнулось сознание с вопросом «Что же ты делаешь?». Действительно, что же он делает? Он накурил несовершеннолетнего мальчишку травой и хочет трахнуть его! До чего он докатился?! Перед ним всего лишь потерявшийся ребёнок, неужели он поступит так с ним... О, да. Конечно, поступит. Эмерсон больше не тот, кто будет мыслить трезво этой ночью. Возможно, он будет ненавидеть себя на утро, но сейчас им овладело желание, желание властвовать и подчинять, желание доминировать и знать, что ему кто-то принадлежит. И секс — это именно то, что он сейчас сделает. — Нет, конечно, нет, — Эмерсон расплылся в довольной улыбке. Всё складывалось идеально. — Хорошо, — мальчишка закусил губу, опустив глаза в пол, и Барретт знал, что он сделал это не специально, но его фантазия сейчас жила отдельной жизнью. Комната внутри оказалась совершенно такой, как её себе представлял Эмерсон: скрытая тенью плотных чёрных портьер, на её стенах играли жёлтые блики фонарей с соседней улицы; напротив большой пыльной кровати с деревянной спинкой, застеленной аккуратным зелёным покрывалом с золотыми узорами, стоял большой старый шкаф с редкими книгами, а по центру лежал выцветший, объеденный молью ковёр. Вот и всё. Мальчик остановился посреди комнаты, сбитый с толку резкой темнотой. Эмерсон, пользуясь беззащитностью своей «жертвы», закрыл дверь на замок и, в два шага преодолев расстояние между ними, толкнул парня к стене, нависая над ним чуть ли не вплотную. — Что же Вы делаете? — совершенно без укора спросил парень, чуть испуганно глядя на Барретта снизу вверх. Он лишь прикрыл глаза, и свет фонаря оставил на щеке тень от его ресниц. Эмерсон невольно залюбовался парнем. Мальчик вновь закусил губу. — Соблазняешь меня? — Эмерсон схватил его за подбородок и наклонился так близко, что их носы соприкоснулись. — Глупый, глупый мальчишка, — медленно прошептал он и так же медленно наклонился к чужим губам, накрывая их своими. Эмерсон не знал, что тогда произошло, но как только он ощутил чужие мягкие губы, в его голове тут же взорвались сотни тысяч ярких фейерверков. Скорее всего, это возбуждение и травка дали такой эффект. Он не знал, но это ему явно понравилось. Пригвоздив мальчишку к стене своим телом, Эмерсон начал безжалостно терзать чужие губы, пока сам парень еле стоял на ногах. Поняв, что он его не удержит, Эмерсон перетащил ватное тело на кровать, где вновь принялся самым пошлым образом целовать мальчика, параллельно шаря руками под его цветной кофтой. Это дело было проще некуда. Волшебные трюки для начинающих похотливых засранцев, как раз вроде Эмерсона. И Эмерсон полностью подчинил себе мальчика. Точнее, то обмякшее, находящееся полностью в приятном неведении и эйфории тело, которое совершенно не сопротивлялось под ним. Мальчишеское тело было таким мягким и податливым в руках Барретта, и это невольно его заводило. Чёрт, какой же Эмерсон испорченный. Испорченный, мерзкий и аморальный ублюдок, который пал так низко, что просто не способен взобраться обратно, пал так низко, что использует наркотики, чтобы затащить в постель малолетнего мальчишку и хорошенько оттрахать его. Однако сейчас это не заботило Эмерсона не более устройства своей дальнейшей жизни. Он ощутил приятный знакомый узел внизу живота, а мозг, вместо того, чтобы кричать о благоразумии, шёл против него и подкидывал картинки того, что Барретт сейчас мог сделать с этим мальчишкой. Возможно, Эмерсон будет ненавидеть себя потом, но это будет потом. Прокладывая влажную дорожку поцелуев от уха до кадыка, Эмерсон принялся торопливо стягивать полосатую кофту мальчика. Эмерсон на момент прекратил целовать парня, упирая руки в кровать с обеих сторон чужой головы и любуясь юным телом. Эмерсон — развратник. Суккуб, посланный Дьяволом, чтобы совращать маленьких невинных мальчиков и курить много-много травки. Возможно, Эмерсон дальше позволил бы себе любоваться своей ночной жертвой, если бы не прыткие ручонки мальчишки под ним, которые обвили чужую шею и резко потянули вниз, настойчиво прося поцелуя. — Ненасытный, — шепнул Эмерсон на ухо парню и принялся дразнить его, опаляя губы горячим дыханием. — По… Пожалуйста, — едва ли не умолял мальчик, закусывая губу. Ну как такому можно отказать? Эмерсон впился жестоким поцелуем в чужие губы, снова ощущая эти странные смешанные фейерверки внутри себя. Только вызвав протяжный стон у парня, Эмерсон отстранился от него, одним рывком стягивая с него верхнюю одежду. Эмерсон просто сгорал от желания. Чёрт, в его штанах было так до боли тесно, что у него уже просто не было других посторонних мыслей, кроме «Хочу трахнуть его. Сейчас». Эмерсон ещё раз взглянул на парня: тихие стоны срывались с его пошло приоткрытых губ, голова чуть запрокинута назад, отчего цветные волосы спадали на сильно зажмуренные глаза; спина чуть выгнута, а руки едва лежат на подтянутом торсе. Он был чертовски идеален. Эмерсон стал выцеловывать ключицы парня, пока его пальцы быстро справлялись с застёжкой чужих джинсов. Барретт даже не задумывался о том, что это мог быть первый раз парня; может, он вообще был против однополого секса, но сейчас… Сейчас ничего из этого его не волновало. Только желание. Только похоть. И на утро Эмерсон будет жалеть о том, что сделал. Не то, чтобы такие поступки особо долго его мучили на следующий день. Максимум, о чём он жалел тогда, так это о том, что не выпил и выкурил больше прошлой ночью, чтобы ничего не вспоминать наутро. Обычно Эмерсон старался возвращаться домой поздней ночью (или ранним утром? Он не знал, как правильно сказать), чтобы утром суметь укрыться от ярких солнечных лучей и любопытных взглядов прохожих, которые уж точно будут смотреть на него во все глаза. Но сегодня что-то пошло не по плану. Поэтому сейчас Эмерсон шёл по оживлённой улице, чувствуя себя вампиром, выбравшимся на солнце, который вот-вот и за считанные секунды рассыплется в пепел. Он постоянно прикрывал лицо ладонью, когда надоедливое солнце било прямо в глаза и усиливало адскую головную боль. Он пиздец как ненавидел летнее июльское солнце. Спустя полчаса невыносимого пребывания на солнце Эмерсон наконец добрался до своей квартиры, тут же обессилено падая на диван в маленькой гостиной. Сейчас ему хочется лишь одного – сон. Долгий беспробудный сон. Если бы он только мог позволить себе такую роскошь. Уткнувшись лицом в старую диванную подушку, Эмерсон едва выдохнул, как перед глазами тут же всплыли события прошлой ночи: кабинет Боба, куча шлюх вокруг него, парнишка с русыми волосами, его громкие стоны… Эмерсон сам себя может извести в этой пропасти. Неужели мозгу именно сейчас нужно подкидывать эти картинки? Именно тогда, когда он хотел выкроить хотя бы пару часов на сон? Эмерсон лёг на спину, складывая руки за головой и прикрыв воспалённые глаза. Заснуть в ближайшее время у него не получится – это точно. Мальчишка. Кто он? Как его зовут? Появится ли он снова в том доме? Признаться, Эмерсону понравилась прошедшая ночь. Давно он не чувствовал столько всего. Хотя, с другой стороны, ему было совершенно наплевать на него. Случайный секс на одну ночь, как и всегда. Барретт был уверен, что этот парень пришёл в тот дом с друзьями под предлогом «Зацените, я нашёл шикарный дом для тусовки!» Но глупые подростки даже и не подозревали, что творится за стенами этого «шикарного» дома. Половина друзей того парня ещё точно находились в том отбитом месте, а сам он вряд ли вспомнит Эмерсона. Даже если появится там ещё раз. Эмерсону было совершенно насрать. Барретт перевернулся на бок, подкладывая обе ладони под щёку. Если он сейчас же не уснёт, то сегодня будет опять ходить от двери до двери. От своей квартиры до жуткого сборища алкоголиков и наркоманов. Эмерсон не мог вспомнить, как докатился до такого образа жизни. Чтобы заглушить мысли о своё никчёмности — нужно выпить; чтобы отгородиться от проблем — нужно закурить. Это бесило его. Днём, будучи более-менее трезвым, с похмельем, от которого не избавишься, потому что все обезбаливающие закончились, Эмерсон старался глушить мысли уборкой в его старой квартире. Иногда это помогало. Иногда – нет. Трезвость, будто яркий солнечный луч, открывала ему глаза, показывая его жалкую жизнь, ничего не стоящие дни. И в груди что-то сжималось. Дыхание становилось быстрее, а голова кружилась, и Эмерсон с нетерпением ждал вечера, чтобы вновь оказаться в рассаднике похоти и честолюбия. Но… Эмерсон не просил его спасать. Его не нужно было спасать, он себя знает сам. Ему ничего не нужно, кроме алкоголя и травки, чтобы вскоре закончить свою жизнь в канаве или под мостом, бездыханным холодным телом, о котором не вспомнят ни братья, ни мама… Мама. Зачем он о ней вспомнил? Фу. Она никогда… Эмерсон никогда не считал домом то место, где находилась его мать. Мама всегда ассоциировалась у него с криками, проблемами, ссорами и слезами, и он совершенно точно не хотел о ней вспоминать. Но сколько ещё оправданий придумать можно? Сколько Эмерсон может винить во всём случившимся его семью? Запишите всё это ему на счёт, который он вряд ли закроет. Просто Эмерсон слаб. У него такой характер. Все же знают, что со временем ребёнок меняется? Так, может быть, если Эмерсон и был в детстве жизнерадостным и весёлым, то кто сказал, что к двадцати трём годам он не мог просто спиться и стать наркоманом? И тут вовсе не виновата его семья и его окружение. Он оправдывает себя такими обвинениями, оправдывает свою слабость и поэтому ненавидит себя. Ненавидит братьев из-за того, что они устроились в жизни, ненавидит отца, который ушёл от них, когда ему было всего три года; ненавидит мать, потому что она и вовсе никогда не была его матерью. Эмерсон не чувствовал, что их связывает что-то духовное, что-то, что может связывать мать и сына. Он ощущал только явную финансовую и эмоциональную зависимость. Больше ничего. Даже город здесь не при чём. Хотя он всегда казался Эмерсону каким-то серым и неподвижным, каким-то мёртвым, Эмерсон не смел винить его в своей никчёмности, потому что только этим местом он мог довольствоваться. Он физически не мог бросить этот город, эту квартиру, потому что… Он привязался. Он не любил привязываться, но это случилось. Даже если бы он переехал куда-нибудь далеко, он бы, возможно, хотел вернуться обратно, едва вспоминая все достоинства старого города, а по приезде жалел бы о своём решении вернуться, потому что… В этом месте нет ничего, что действительно могло бы заставить его остаться. Лишь неприятные воспоминания, связанные с семьей и его алкоголизмом. Эмерсон встал с дивана и направился на балкон, надеясь, что на старой табуретке все ещё лежит пачка сигарет. Последняя сигарета. Эмерсону вновь придётся контактировать с людьми, пока он трезвый. И, может быть, всей этой жизни ему мало. Загляните в его глаза — они скажут всю правду. Ему мало алкоголя и секса, мало ночи и много света, мало мыслей, которые за компанию с вредными привычками медленно убивали его изнутри, царапая до крови череп изнутри. Ему было мало самого себя, мало той всепроникающей жалости к самому себе, и если бы он мог всё исправить и сделать так, чтобы все эти чувства убили его в одну секунду… Он бы давно загадал у джина своё первое и последнее желание. Потому что он устал. Но в его случае боль, приносимая своим существованием, может быть наградой. Она может стать поводом, чтобы начать. Начать разрушаться ещё сильнее, чтобы свести себя в ту самую пропасть с острыми скалами на дне. Чтобы умереть.
