Часть II
27 декабря 2021 г., 22:43
«Мне больше не нравится пустой квартиры тишина,
Ведь ты одна… (один)»
Эмерсону повезло, что надоедливое солнце уже начало скрываться за линией горизонта города. Это будто служило сигналом для всех испорченных и грязных, служило сигналом для того, чтобы они выползали из своих тёмных нор и подворотен, собираясь в пьяные кучки.
И Эмерсон следовал этому сигналу. Город засыпает, и в игру вступает мелкая падаль, которая обычно ютится в тёмных и самых отдалённых его закоулках.
Это был трудный день.
Эмерсон функционировал более-менее трезво только три часа из двадцати четырёх предложенных, и, как ему показалось, это уже что-то, потому что когда-то он возвращался домой в обед, спал до позднего вечера и снова не появлялся в своей квартире до неопределённого времени завтрашнего дня. Самое дерьмовое время, которое он проживал в своей жизни.
Он шёл по тротуару, уткнувшись взглядом в асфальт; ноги сами несли его в нужное место, место, в котором он проводил гораздо больше времени, чем следовало бы.
В такие моменты Эмерсон невольно вновь и вновь начинал переосмысливать свою жизнь, пока мысли не начинали доставлять ему физический дискомфорт. Тогда он прекращал, оставляя свою голову пустой, и понимал, что ему срочно нужно выпить чего-нибудь покрепче водки с апельсиновым соком.
Эмерсон считал, что никто не вправе судить его за его образ жизни. Каждый человек находит досуг в различных вещах, так чем же он хуже?
Где-то глубоко внутри надоедливый голос, больше похожий на крикливый голос его матери, твердил одно и то же и умолял прекратить всё это, бросить бутылку и начать новую жизнь.
Осознанно саморазрушаться — девиз, под которым Эмерсон живёт уже почти три года.
Что ж. Эмерсон ненавидел себя.
В доме за мостами даже в такое раннее время (девять вечера) было достаточно народу для открытия очередной грандиозной пьянки этой ночи. Барретт иногда удивлялся тому, откуда у Боба столько алкоголя и кто именно его поставщик, но не задумывался над этим слишком долго, потому что, как говорится, дарённому коню в зубы не смотрят. И в данной ситуации Эмерсон полностью с этим согласен.
Уверенным шагом пройдя в помещение, которое было трудно-то и кухней назвать, Эмерсон, не желая подхватить какую-нибудь неизлечимую болезнь, постарался найти более-менее чистый стакан, чтобы после плеснуть в него чего-нибудь крепкого. Думается, коньяк пятилетней выдержки как раз подойдёт.
В этом месте не было правил. Так как здесь водилось много больших шишек города, в том числе и главари местных мафиозных банд, коих, к счастью, было немного, существовало одно правило: каждый сам за себя. Тут не было дружелюбных усатых барменов, красивых официанток в откровенной форме, задорных музыкантов с контрабасами и трубами на сцене, это и на дом-то не походило, не то что бы на какое-то приличное место. Здесь царили секс, власть и наркотики, и всё это обычно шло в комплекте. Честно говоря, это было самое нелюбимое место Эмерсона на всём белом свете. Здесь было хуже, чем в его старой детской комнате.
Взяв с собой бутылку оставленного кем-то на столе вина, Эмерсон, так и не найдя стакана, отпил прямо из горла, даже не поморщившись. Он надеется, что этот вечер будет весёлым. Отыскав в укромном месте почти что пустующий диван, Эмерсон сел туда, скрываемый тенью огромной лестницы.
Оттуда прекрасно было видно почти весь первый этаж. Музыка била по ушам, едва ли не ломая старый скрипучий пол мощными битами, люди дрыгались и захлёбывались, а обращённые вверх лица с прикрытыми в экстазе глазами как будто бы взывали к помощи, и Эмерсон это ясно видел. Он был похож на них.
Только он не стоял среди них, не являлся частью их жертвоприношения, акта великой мольбы тому уебану в белом наверху, который позволяет людям — своим созданиям, — опускаться до такой низости, как просьба к нему о снисхождении.
Эмерсон не верил во всю эту чушь. Он не взывал к Богу даже тогда, когда лежал на полу собственной ванной, скованный судорогами и мыслями о смерти, потому что… Он слишком гордый для этого? Нет. Он просто не верил в это. Не верил в Бога.
Эмерсон не верил ни во что. Серьёзно, а во что можно верить человеку, который всю жизнь справлялся со своими проблемами сам? Который разочаровался во всех прелестях, которые встречались ему на его пути? Может, именно поэтому он сейчас здесь. Сломленный экзистенциальным кризисом, опустошённый мыслями о лучшей жизни после смерти, он сидит здесь и наблюдает за чистейшей воды развратом, который, если бы он захотел, мог бы уже сто раз вычеркнуть из своей жизни и действительно начать новую.
Собственно, Эмерсон не верил даже в жизни после смерти. Он, как человек, у которого самое большое и единственное желание за всю жизнь — это умереть, не верил, что даже после того, как он ляжет в гроб, его состояние станет лучше.
Эмерсон ни во что не верил.
В первую очередь — в себя.
Большой глоток. Горько, но вкусно. И так надо.
Эмерсон просто не хотел, чтобы всякие ненужные мысли лезли к нему в голову.
Голос его разума ещё достаточно звонкий, чтобы без конца подкидывать ненужные мысли; он разносит эхом слова в черепной коробке, но это ничего не значит, потому что вместо крови у него в венах вино и никотин.
Эмерсон оторвал пустой взгляд от импровизированного танцпола, смотря в сторону выхода на террасу, где только вот вчера смог подцепить того красивого мальчишку.
Эмерсон хмыкнул.
Ну, что было, то было. Он совсем забыл про этого несчастного подростка, что по ошибке забрёл в это отшибленное место. Новый день — новое начало, так ведь?
Фу. Как противно быть оптимистом.
Барретт не понимал таких людей.
Он вообще не понимал людей. Не понимал себя. Не понимал, что делает со своей жизнью и почему эти люди не находятся сейчас в своих домах и с какими-нибудь близкими людьми.
— Хэй, Эмс, дружище! — из размышлений его вырвал знакомый голос.
Барт — мощного телосложения темнокожий парень с крутыми чёрными очками, банданой и оружием за пазухой. Эмерсон познакомился с ним довольно давно и поначалу его коленки невольно дрожали перед этим шкафом, потому что Барт являлся главой одной из самых сильных мафиозных группировок, которая являлась поставщиком оружия.
Эмерсон гордился тем, что достиг каких-то дружеских отношений с Бартом, потому что такие связи могут когда-нибудь пригодиться.
Вообще Эмерсон, если очень хотел, мог завоевать симпатию кого угодно. Даже несмотря на свою убитую внешность.
— Барт, приятель, — Эмерсон склонил голову в знак приветствия, тут же заправив сальные чёрные волосы за ухо. — Какими судьбами?
— Решил подойти, поздороваться.
Давненько мы с тобой не общались, —хмыкнул Барт, разваливаясь на диване и делая большой глоток пива.
Насколько Эмерсон знал, Барт приходил в такие места не для того, чтобы напиться вдрызг или накуриться до состояния нирваны. Он приходил, чтобы немного расслабиться, ведь, скорее всего, держать на себе большую группировку цепных псов было нелёгкой задачей, и заодно искал потенциальный покупателей, ведь свой товар продвигать было нужно, а просто подойти к прохожему и спросить «Не хочешь приобрести у меня пистолет?» он не мог, потому что, ну… Не мог. Скажем так, не всё так просто.
Поэтому Эмерсон довольно часто видел Барта среди завсегдатаев этого местечка, но говорили они действительно редко.
— Это точно, — кивнул Эмерсон. Не то что бы он желал особенно часто общаться с таким человеком, как Барт, но ответить «нет» тоже было нельзя.
— Чем сегодня займёшься? — как бы невзначай спросил Барт. Эмерсон приподнял бровь. Что-то здесь не так.
— Ничем особенным. Выпью, может, найду себе кого-то на ночь, — пожал плечами Барретт.
Ему стало тошно оттого, каким непринуждённым тоном они обсуждали это всё, выпивку и секс, находясь в таком отвратительном месте.
— Не хочешь покататься со мной этой ночью? Ну, там, девушки, музыка, трава, — Барт поиграл бровями.
Эмерсон тихо рассмеялся.
— Нет-нет, спасибо, — он покачал головой. — Давай в следующий раз? Специально для этого я красиво приоденусь, всё такое…
— Замётано, друг! — Барт хлопнул его по плечу, отчего Барретту показалось, будто он сейчас развалится на составные части.
— Найди меня, как соберешься, — приулыбнулся Эмерсон, вновь отпивая прямо с горла. Барт растянулся в по-доброму насмешливой улыбке, как бы говоря «во даёт!», а после встал с места, бросая допитую банку пива куда-то за диван.
— Ну, бывай, Эмс. Ещё увидимся.
Барт улыбнулся уже открыто, а Эмерсон в знак прощания поднял ладонь с чуть растопыренными пальцами.
Барт был неплохим. Может он и был глуповат, но для главаря мафии он был довольно смышленым и даже искренним по отношению к Эмерсону.
Да, Барт нравится Эмерсону.
Но Барретт удивился, когда получил приглашение от Барта покататься вместе с ним на его тачке. Не то что бы Эмерсон был против — он за любой движ руками и ногами — дело было в том, что у него просто не было сил на что-либо. Просто сидеть и пить вино уже отнимало у его тела целую кучу энергии. Может, в другой раз он действительно примет это приглашение, но точно не сегодня.
К тому же, вариант того, что там могут быть девушки, не особо радовал Эмерсона по понятным причинам.
Он никому не говорил, что не интересуется противоположным полом от слова совсем, потому что, ну, кому ему рассказать? Семье, которой на него наплевать? Друзьям, которых у него нет? Здесь, в этом доме за мостами, всем было, в принципе, насрать, с кем ты спишь и с кем целуешься, однако, даже несмотря на это, лучше лишний раз не распространяться о своей ориентации. Мало ли какие гомофобы могут быть под носом. Окажешься потом в канаве, и вот тебе искренность и честность к миру.
Эмерсон сделал несколько больших глотков, с грустью отмечая, что вино в бутылке заканчивается. Как жаль, что нельзя отмотать время назад, в тот момент, когда бутылка была полной.
Перед глазами немного поплыло после очередного глотка, но это ничего не значило, потому что вусмерть пьяным он бывал только после четвёртой бутылки.
Возможно, именно из-за того промежуточного состояния ему показалось, что он видел клок русых волос около выхода на террасу. К счастью, всего лишь показалось.
Спустя время Эмерсон откинул бутылку в сторону, потому что всем было совершенно насрать на чистоту в этом месте. Вставая с дивана с целью найти ещё одну (или несколько) бутылку вина, Эмерсон направился в другую комнату, закуривая траву, которая осталась у него ещё со вчерашнего вечера.
— Хэй, помнишь меня? — неожиданно за спиной Эмерсона спросил, кажется, его наглый голос.
Эмерсон медленно развернулся и выгнул бровь, когда увидел перед собой того самого мальчишку. В голову тут же полезли картинки с прошедшей ночи, но Барретт отогнал их, желая узнать, что же ему нужно.
Последнюю мысль он озвучил.
— Хотел спросить, чем ты вчера меня накачал, — парень хмурил тёмные брови, из-за чего ну никак не выглядел угрожающим и недовольным. Скорее… милым.
— Обычная травка, дорогой, — Эмерсон качнул рукой, в которой между пальцами был зажат косяк.
— О Боже, — парень потёр переносицу.
— Не молись тому, кого нет, —поучительно сказал Эмерсон. — Тем более, ты вчера был не лучше. Когда мы встретились, ты был пьян, — Барретт обезоруживающе улыбнулся.
— Не… Неправда! — мальчик засмущался, топая ногой. Прямо как ребёнок.
— Правда, милый, — на этот раз Эмерсон улыбнулся хищно и, щёлкнув парня по носу, выдохнул дым прямо в удивлённое и испуганное лицо, а после направился туда, куда изначально планировал.
— Нет, подожди! — мальчишка догнал его и встал перед ним. — Объяснись!
Эмерсон закатил глаза. Неужели этот ребёнок привязался к нему?
Им повезло, что в импровизированной кухне музыка не грохотала так сильно, как в том месте, где Эмерсон разговаривал с Бартом.
— Как тебя зовут? — Эмерсон вновь выгнул бровь и близко наклонился к мальчишке.
— О-остен, — чуть заикнувшись, ответил парень.
— Так вот, Ости, я не обязан перед тобой ни в чём объясняться. Тут нет правил, каждый сам за себя и творит то, что хочет. Здесь правят наркотики и секс. И ты не в том положении, чтобы просить у меня каких-либо объяснений, — фыркнул Эмерсон и, даже не смотря на выражение лица парня, отошёл от него, ища глазами вино.
Когда Эмерсон развернулся, с довольной улыбкой сжимая в руках две бутылки вина, мальчишки не было. Докуренный косяк валялся на полу.
Славно.
Отлично.
С чего он вообще вздумал просить у Эмерсона каких-то объяснений? Так сложились обстоятельства — Эмерсон вышел на террасу, этот Остен оказался рядом. Всего-то.
И, как понял Барретт, парнишка совсем ничего не помнил о событиях прошлой ночи (а именно — о сексе). Что ж, это только играет на руку Эмерсону. Не хватало ещё, чтобы на него написали какое-нибудь заявление в полицию.
Честно, он был крайне удивлён тем, что вышеупомянутый Остен вообще вновь появился здесь. Не то что бы Эмерсон надеялся на его скорое исчезновение, но он точно был уверен, что мальчишка вряд ли появится здесь снова.
То есть он искал Эмерсона только за этим? Серьёзно? Чтобы выяснить, зачем он позволил смешаться наркотику и алкоголю в его молодом организме? Глупо, глупо, глупо. Эмерсон не любил глупые вещи. Поэтому, в первую очередь, он не любил и себя.
Но что ж, если с Остеном — или как там его — было покончено, то можно спокойно убираться восвояси, то есть обратно на диван, скрываемый тенью лестницы. Идеальное место, чтобы самобичеваться и ненавидеть людей. Любимые занятия Эмерсона.
Поставив одну закрытую бутылку около своих ног и надеясь, что никто её тайком не утащит, Эмерсон отпил из только что открытой бутылки, довольно прищуриваясь.
После третьей бутылки он станет веселее и, если найдёт себе собеседника, то будет травить ужасные анекдоты категории «B», которые когда-то вычитал в Интернете, а после пятой — превратится в ещё более печальную копию трезвого себя, чем после четвёртой.
Этот вечер пройдёт так же, как и все остальные, так что иметь особо завышенных ожиданий совершенно не стоило.
Эмерсон кинул взгляд, полный отвращения, на парочку, страстно пожирающую губы друг друга на соседнем диване. Чёрт, они едва ли гланды друг другу не вылизывают! Как же мерзко. Если бы у Эмерсона были хоть какие-то отношения, то он вряд ли показывал бы их на публике.
Хах, если бы вообще были…
— Итак, на чём мы там остановились? – раздался откуда-то сверху знакомый и всё такой же наглый голос.
— Я послал тебя далеко и надолго, а ты не должен был оттуда возвращаться, — спокойно ответил Эмерсон, даже не смотря на парня. Он сделал большой глоток, слизнув пару капель с губ языком, и довольно уставился на мальчишку. — Что-то ещё? — примерно так же нагло поинтересовался Эмерсон.
— Ты так и не объяснил, зачем сделал это со мной, — требовательно произнёс Остен.
— Я накачал тебя травкой, чтобы потом жёстко оттрахать, — и глазом не моргнув, ответил Барретт. Краем глаза он заметил, как лицо мальчишки испуганно вытянулось, и самодовольно усмехнулся.
— Я шучу, расслабься, — он не шутил. — Я сделал это, потому что мне так захотелось, ясно? А теперь проваливай, — Эмерсон снова сделал глоток.
Барретт услышал, как мальчишка облегчённо выдохнул. Но никуда не ушёл.
И чего это он здесь стоит? Неужели он пришёл сюда только ради Эмерсона и теперь, когда его цель (до жути надоесть Барретту) была достигнута, он не знает, что делать дальше?
— Ну? – нетерпеливо спросил Эмерсон. Ему очень не хотелось, чтобы этот потерявшийся ребёнок остался с ним на этот вечер.
— Что? – словно не понимая, спросил в ответ парень.
— Иди отсюда. По крайней мере, тут ещё есть куча мест, где можно хорошо повеселиться.
— Зачем мне уходить? — нет, он действительно не понимал.
Эмерсон раздражённо фыркнул.
Спустя минуту Барретт решил, что будет игнорировать этого мальчишку, словно вообще его не знает. Да, хороший план.
Эмерсон улыбнулся своей гениальности и вновь отпил из бутылки под удивлённый взгляд Остена.
Последующие десять минут Эмерсон отлично справлялся со своим планом. Он не смотрел, не говорил с мальчишкой, даже боковым зрением за ним не наблюдал. И, даже если в его голове и возникал вопрос, почему он, в силу своей бесстрашной наглости, не сел на свободное место рядом с Эмерсоном, то спрашивать желания у него вовсе не было.
Однако когда мимо Барретта прошла Моника Грей — высокая худощавая женщина лет пятидесяти с морщинами на лице и тонкими пальцами в красных атласных перчатках — и поздоровалась с Эмерсоном, чуть пофлиртовав, Остен не сдержался.
— То есть, ты хочешь сказать, что всех их знаешь?
Эмерсон, не ожидавший вопроса, инстинктивно повернул голову. Блять.
Приняв прежнее положение, Эмерсон посмотрел вслед уходящей Монике.
Почувствовав на себе пристальный взгляд, который невольно пробуждал где-то под кожей тревогу из-под волн алкоголя, он всё же ответил:
— Да. Почти всех.
— И ты не боишься, что когда-нибудь с ними поссоришься? Думается мне, они все тут влиятельные шишки. Это же была Моника Грей, так ведь? У неё своя сеть салонов красоты в городе. Что она делает в таком месте?
— Слишком много вопросов, милый. А, ну, меньше знаешь — крепче спишь, — Эмерсон хмыкнул. — Тебе совершенно не обязательно знать, что здесь делают такие важные персоны.
— Ладно, хорошо, — явно обиженно проговорил парень. — Но что тогда здесь делаешь ты?
— Этого тебе тоже знать не обязательно. И вообще, почему такая мелочь, как ты, до сих пор находится здесь, за пределами своей комнаты, в такое позднее время?
— Я не маленький! Мне через год будет двадцать один!
Эмерсон поднял бровь и посмотрел на него таким взглядом, будто говорил «И чего это ты мне тут заливаешь, молокосос». Мальчишка, явно засмущавшись своей наглой лжи, виновато опустил взгляд.
— Двадцать тебе, значит? — явно насмехаясь, риторически спросил Барретт.
Остен выдохнул.
— Ладно. Семнадцать мне, — парень поковырял носком поношенных кедов пол.
Эмерсон вздохнул. Зачем врать на эту тему? Всем все равно насрать, сколько ему лет. Вход в дом за мостами не ограничен возрастом. Он в принципе ничем не ограничен.
Эмерсон порядком устал от этого разговора. Устал от его бессмысленности и от надобности громко говорить из-за гремящей вокруг музыки, поэтому, решив «сбежать от мальчишки», он встал с дивана и направился к лестнице, дабы, может быть, найти какого-нибудь заблудшего молодого парня. Эмерсон был уверен, что с этим мальчиком — Остеном — повторить прошлую ночь точно не получится.
Не то что бы Эмерсон жалел об этом, но, ладно, он признаёт, что такого запоминающегося секса у него не было давно.
Эмерсон быстро зашагал вверх по лестнице, на ходу отпивая из бутылки. Настроения для секса на эту ночь у него, однако, не было, так что, возможно, от скуки он зайдёт в кабинет Боба, чтобы немного скоротать время или дождаться того момента, когда он будет в щи пьяный. Да, именно этого состояния ему и хочется сегодня добиться.
— Ты не ответил на мой вопрос, — снова услышал он голос за спиной, как только его нога вступила в коридор этажа.
— Ты опять здесь? — раздражённо бросил Эмерсон. — Отстань от меня. Иди, найди своих маленьких друзей и валите домой, в свои уютные кроватки, потому что вы ещё слишком маленькие, чтобы находиться здесь со взрослыми дядьками и тётками, — саркастично фыркнул Эмерсон, не оборачиваясь.
— Я пришёл один, — тихо сказал Остен. Эмерсон удивился.
— Тогда просто уходи, — Барретт остановился около нужной двери. — И не приходи сюда больше. Тебе здесь точно не место, — он хищно улыбнулся, а после прошёл в кабинет, показушно громко захлопнув дверь перед самым носом бедного парня.
Чуть позже, когда последняя бутылка была допита, а идти за ещё одной уже не хотелось, Эмерсон стоял на террасе, выкуривая сигарету. В доме невозможно было курить, потому что и без того горький запах сигарет смешивался с запахом алкоголя, пота и безнадёжности, отчего после Барретту хотелось выблевать все свои внутренности.
В голове постоянно мелькали слова этого парнишки, Остена. Хоть они и были незначительными, Эмерсону запомнилось то, с какой невинностью он говорил все свои фразы и как искренне надеялся получить честные ответы на свои вопросы. Что-то из этого напомнило Эмерсону прежнего себя, ту его часть, которую он давно похоронил, оставил в прошлом.
Чёрт. Зря этот паренёк пришёл сюда.
Возможно, лёжа в разбросанных по дому мыслях, Эмерсон ещё долго будет засыпать с глупой мыслью о нём, думая как о предмете собственной подростковой модели, рассматривая на его примере свои ошибки.
«Но что тогда здесь делаешь ты?».
Ох, если бы Эмерсон знал.
Впустую прожигает свою жизнь? Портит организм? Пытается забыться, как и множество людей здесь? Может, просто пытается расслабиться? Он и сам не знает, честно. Он знает лишь две вещи: первое — он ничтожество, второе — ему просто нужно находиться здесь, и по-другому не может быть.
Ему нужно чувствовать, как постепенно пьянеет его мозг, как алкоголь течёт внутри его вен, оставляя невидимые ожоги, ему нужно чувствовать себя ещё более жалким и беспомощным, чтобы можно было себя оправдать, оправдать свою жизнь, своё существование; ему не хочется задыхаться в собственных мыслях, поэтому он пьётпьётпьёт, бесконечно много, не заставляя себя отдавать отчёт своим действиям, лишь бы сбежать отсюда, лишь бы не видеть каждый день в зеркале то ужасное чудовище, что предстаёт там, перед ним, и, честно говоря, он просто не справляется с этим, он тонет, он уже на самом дне, уже достаёт ногами до зыбучих песков истерики и отвращения.
Ноги Эмерсона подкосились. Блять, только не сейчас.
Будучи в состоянии «почти пьяный в стельку», Эмерсон ругается сам на себя, потому что даже в таком состоянии ненужные мысли причиняют ему боль.
— Ты всегда так долго здесь находишься?
За весь вечер этот голос порядком надоел Эмерсону, потому что, ну, сколько можно? Раз уж он такой отчаянный, то почему бы ему не познакомиться с кем-нибудь ещё, а не продолжать донимать Барретта?
— Отвали, — просто выдохнул Эмерсон, тут же снова делая затяжку.
— Время третий час ночи. Не пора ли домой?
— Какое тебе вообще дело?! — взорвался и без того раздражённый Эмерсон. Мысли, алкоголь, ещё этот мальчишка привязался к нему! Да пошло всё нахуй! — Какое тебе дело есть до меня, скажи мне, а?! Чего ты привязался ко мне? Я сказал тебе — уже несколько раз, кстати — отвалить, но нет! Ты всё равно снова и снова появляешься прямо передо мной! Хватит! Какая разница, во сколько я пойду домой? Тебе ли не всё равно? Это твоя счастливая задница должна уже давно покоиться в мягкой постели и видеть десятый сон! Так в чём проблема?!
Эмерсон тяжело дышал. Чёрт.
Он не любил кричать.
И не знал, что алкоголь может подействовать на него так.
Пора сваливать, пока он не сделал ещё чего-нибудь похуже.
Выбросив докуренную сигарету, Барретт развернулся на пятках и направился в дом, стараясь как можно быстрее смешаться с толпой, чтобы Остен — или как там его — не последовал за ним.
Если Остен думал, что Эмерсона дома ждёт любящая семья, то пусть засунет свои убеждения насчёт людей куда-нибудь подальше! Потому что не у всех всё всегда чудесно, как у этого смазливого твинка!
Эмерсон в который раз удивляется наивности людей. Они думают, что если всё благополучно у них, то это значит, что всё благополучно у всех?! Чёрт! Почему люди такие эгоисты? Судят, даже не зная всей истории, и без конца делают поспешные выводы!
Эмерсон мизантроп.
В то время как он даже в темноте найдёт на ощупь штоф водки, другие сидят перед камином и играют в настольные семейные игры! Они даже не представляют, насколько всё в мире плохо, какая экономика в стране и как живут остальные семь миллиардов человек на этой планете!
И, может быть, в этих мыслях тоже нужно искать смысл, однако Барретт считал, что смысл – это моветон; что счастье, когда это будет важно, не приземлится на балкон бумажным самолётиком, как в какой-то глупой песне!
Эмерсон знал это обманчивое глупое чувство, когда вроде думаешь, что у тебя всё хорошо, всё просто замечательно: у тебя есть еда и крыша над головой, выход в Интернет и мемы с котами, а потом — бам! — и ты ощущаешь, как лежишь в самой пропасти, на самом её дне, а раньше даже и не подозревал об этом.
Эмерсон сердито шагал по ночным тихим улицам города, города суеты, наивных слов и обещаний. Этот город такой крохотный и игрушечный, что невольно он сравнил его с той самой пропастью, в которой сам себя извёл; с той самой пропастью, из которой придётся самолично себя вытаскивать, будто устраивая самовывоз, голыми руками собирать осколки своей жизни.
Ты будто слушаешь весёлую песню, а после вслушиваешься в её текст и… Неожиданно понимаешь, что всё в этом мире действительно такое. Двусмысленное. Что люди скрывают свои настоящие эмоции, намерения и планы, что рекламные компании обманывают потребителей и всё тому прочее, и ведь таких примеров можно представить ещё совершеннейшее множество.
Придя домой, Эмерсон скинул обувь и тут же упал на диван в гостиной, желая моментально заснуть и спрятаться от реальности.
Последней его мыслью было то, что счастье не будет ждать того, кто сам его не заметит.
