Дорога из белых камелий

      Суирен нервно перебирает пальцами, не зная, с чего начать. Инуи ничуть не облегчает задачу – молчит, словно воды в рот набрала, но ее можно понять: на месте Инуи Суирен тоже не стремилась бы первой заводить разговор. Тем более Суирен сама попросила дать ей немного времени, чтобы собраться с силами и найти подходящие слова, и пообещала выложить все начистоту, без утайки, как есть на самом деле.       Они сидят на скамеечке в парке бок о бок, практически касаясь друг друга бедрами. Суирен слегка потряхивает от переживаний, но она честно старается держаться и не паниковать раньше времени, хотя пальцы совсем-совсем ледяные от нервов, а все внутренности превратились в лед. Она делает дрожащий вдох и качает головой, затем закусывает губу и поднимает взгляд на небо.       Инуи долгое время не отвечала ни на звонки, ни на сообщения – обиделась, и это вполне закономерный исход, учитывая, как Суирен с ней обошлась. Но Суирен, преодолевая себя, продолжала звонить ей и писать, а в итоге выловила в школе и максимально серьезно попросила о встрече. Инуи колебалась, хмурила тонкие белые брови и старалась не смотреть Суирен в лицо, но все же согласилась – и уже за это Суирен была ей безмерно благодарна.       Ручные мальчишки Инуи, разнюхав, что к чему, тоже успели подкараулить Суирен после школы и попытались припугнуть, но Суирен, преисполненная надежды и получившая четкий ориентир, так просто отступать не собиралась: рявкнула на них, как на нашкодивших щенков, одарила недовольным взглядом и была такова. У нее не возникло ни малейшего желания отступить.       Больше нет. Больше Суирен не отступит.       Поэтому сейчас она сидит в парке и настойчиво пытается взять себя в руки. Вдох, четыре счета, задержать дыхание, семь счетов, выдох, восемь счетов. Повторить. У тебя все получится, Суирен, ты просто должна быть искренней с человеком, которого любишь, но которого так сильно обидела. Сколько бы сильную симпатию не проявляла к ней Инуи, так обращаться с ее чувствами Суирен не имеет права, потому обязана объясниться и принести свои извинения.       Инуи согласилась на встречу – это уже несомненный плюс. А дальше будь что будет: Суирен искренне хочет верить, что вопрос можно будет уладить откровенным разговором тет-а-тет, пусть даже не одним и не двумя.       Суирен прикрывает глаза, стараясь выдавить из себя хоть слово, затем чешет горло, как будто это поможет речи прорваться сквозь психологический барьер, и крепче сжимает челюсти. А затем как будто очухивается от долгого сна и смотрит на Инуи краем глаза.       Та сидит, приобняв себя за плечо, и смотрит куда-то вдаль, на деревья. Белоснежные волосы лежат на плечах мягкими волнами, красиво обрамляют личико сердечком, голубые глаза влажно блестят, а пухлые губы слегка поджаты, будто Инуи чем-то недовольна или же сдерживает желающие сорваться с языка слова. И то, и другое объяснимо, но Суирен тихо радуется тому, что Инуи до сих пор не встала и не ушла со скамейки, не вставила ни единого слова, а ожидает, пока Суирен соберется с духом.       И Суирен больше собирается заставлять Инуи ждать.       – Я жила волейболом с детства, – начинает она, вновь переводя взгляд на небо. Почему-то ей кажется, что, если она не будет видеть лица Инуи, так будет легче говорить. Возможно, так оно и есть на самом деле – но требует проверки. – На четвертом году начальной школы стала капитаном команды. А в средней – только на последнем году. Я неплохой доигровщик, моя мечта – когда-нибудь попасть в женскую сборную Японии. И я обязательно туда попаду.       Возможно, не стоит заходить настолько издалека, тем более, что некоторые факты Инуи уже известны, но Суирен решает, что это необходимо для общего понимания ситуации. Она неловко перебирает краешек отлипшего от пальца тейпа и покусывает корочку на губе, ощущая металлический привкус на основании языка.       Сглотнуть получается с трудом. Суирен едва слышно вздыхает.       – У каждого из нас есть свои тараканы в голове. Мои же довольно тривиальны, но причина их появления причинила мне немало боли, отголоски которой мучают меня до сих пор. Я честно старалась избавиться от них, прошла немалый путь, но до конца исцелиться так и не сумела. И один такой зацепил и тебя в том числе.       Суирен практически кожей чувствует, как напрягается Инуи. Она все еще не смотрит на нее, потому что не может заставить себя перевести на нее взгляд; ей кажется, что если она сейчас заглянет Инуи в глаза, то непременно расплачется. Но Суирен нужно держаться, даже если изнутри ее распирает волной всколыхнувшихся воспоминаний. Она снова чешет шею, заправляет за ухо выбившуюся прядь и хрустит костяшкой указательного пальца.       – Когда мне было четырнадцать, я влюбилась в капитана баскетбольной команды, призналась ему, и он ответил мне взаимностью. Я любила его без памяти, может быть, той самой безумной гормональной любовью подростка, впервые обретшего объект симпатии. Неважно. Любовь есть любовь, – говорит Суирен и чувствует, как у нее полыхают щеки. Признаваться в подобном девушке, которая тебе нравится, как-то даже немного неловко. – Мы начали встречаться. Я была на седьмом небе от счастья и лишь чудом помнила собственное имя. Поэтому неудивительно, что я проглядела, когда все изменилось.       Картины прошлого всплывают перед глазами сами собой. Суирен до боли сжимает кулаки, чувствуя, как впиваются в мягкие ладони короткие ногти, и встряхивает головой. Она давно уже должна была пережить это, но воспоминания до сих пор излишне свежи и не дают покоя, оставляя весомый след на настоящем, и это все только портит. Суирен бы давно отпустить прошлое, забыть о том, что было несколько лет назад, но призраки прошлого продолжают ее преследовать и портить жизнь.       Но Суирен старается. Суирен правда старается быть лучше, прорабатывать проблемы, выкидывать из головы ненужное, хотя получается не всегда и не с первого раза; Суирен прячет по уголкам памяти событие, которое травмировало ее сильнее всего, и из раза в раз зализывает раны.       Суирен двигается дальше, пытаясь сбросить оковы, тянущие ее назад.       – У большинства капитанов спортивных клубов есть свои фанклубы. У красавчика Араты он тоже был. Очень агрессивно настроенный против любого, кто позарится на их кумира. Девочки-подростки могут быть очень агрессивными, когда речь заходит о том, кто им нравится, и в этом я убедилась на собственной шкуре, – уже тише произносит Суирен. Она таращится себе под ноги, страдальчески хмурясь, и бездумно гладит себя по шее. – Слово Араты могло бы стать для них весомым аргументом, почему меня не стоит трогать, и тогда, быть может, травля со временем поутихла. Но Арата ничего не сказал. Он решил, что лучше остаться при фанклубе, чем при девушке. Мы расстались. И я осталась одна против разъяренных фанаток.       Вздох выходит излишне дрожащим, больше похожим на всхлип. Суирен запрокидывает голову, стараясь не расплакаться, закусывает губу до боли, словно это может помочь прийти в чувства. Ей кажется, что она задыхается: воспоминания, казалось бы, покрытые слоем пыли, неожиданно оказываются излишне яркими, синяки на теле – слишком реальными, а грязные оскорбления – очень громкими. Может быть, Суирен не реагировала бы так остро, не будь она взвинчена до предела и недавними событиями, и необходимостью быть предельно искренней.       Инуи молчит, но Суирен кожей чувствует ее взгляд. Какое у нее сейчас выражение лица? Расстроена ли она? Разочарована? Может быть, злится и держится из последних сил, чтобы не накричать? Суирен все еще не может собраться с силами, чтобы посмотреть на нее; по крайней мере, не сейчас, пока история не подошла к концу.       – Я пережила травлю, выгрызла место капитана волейбольной команды, худо-бедно закончила среднюю школу. Мне помогали родители и друзья. И я, казалось бы, отошла после того, через что мне пришлось пройти. Но для себя я поняла: общаться с популярными людьми опасно, такие люди запросто разобьют тебе сердце и выбросят как ненужную игрушку, – практически шепотом говорит Суирен. Ее потряхивает крупной дрожью, но она старается ее унять, пусть и безуспешно. – Мне было очень больно, Инуи-чан. Я больше не хотела повторения.       Инуи шумно выдыхает и сглатывает, шелестит одеждой, видимо, усаживаясь поудобнее; Суирен кажется, что Инуи сейчас сорвется и уйдет, ведь она тоже популярна, значит, сказанное также может относиться и к ней. Но скамейка едва слышно скрипит, когда Инуи откидывается на спинку.       Суирен прикрывает глаза.       – Твое признание заставило меня испытать неподдельный ужас, – сухо признается она. – Мне казалось, что я только-только пережила события средней школы, как мне вдруг в любви призналась самая популярная девушка старшей школы. Я не собиралась с тобой общаться и тем более не хотела дружить; но у меня не получилось тебе отказать.       Инуи снова затихает и теперь, кажется, даже не дышит. Суирен поднимает взгляд к небу и бездумно бьет носком кроссовка по земле.       – Наверное, где-то на подсознательном уровне я ждала, что ты тоже сделаешь мне больно. Но ты была такой искренней, такой восхитительной и чудесной, что я сдалась, – выдыхает Суирен. – Открылась больше, чем планировала, доверилась сильнее, чем ожидала. Это же… это же ты, Инуи-чан. Я не знаю, кто не очаруется твоей заботой, теплом и нежностью. И я очаровалась. И влюбилась, как последняя идиотка. И сама этого же испугалась. Потому решила оборвать все связи, оттолкнуть как можно дальше, инстинктивно защитить свою уязвимость. Уберечься, чтобы не было больно.       Суирен кажется, что в глазах темнеет от перенапряжения. Она шмыгает носом, чешет над верхней губой и встряхивает головой, как большая собака. Черные пряди лезут в лицо, и Суирен не думая смахивает их. Мир кажется таким нереальным и хрупким одновременно, что Суирен забывает, что вообще существует. Она выворачивает наизнанку душу перед Инуи, перетряхивает все свое грязное белье, выставляет напоказ наибольшую уязвимость, оказываясь совершенно беззащитной. В памяти всплывает серьезное, сосредоточенное выражение лица Каваками, которая твердит: «Закончи начатое, не смей останавливаться на полпути, у тебя все получится».       И Суирен решает закончить. Она набирает полную грудь воздуха и произносит:       – Но я не смогла тебя оттолкнуть. Потому что поняла, что без тебя невыносимо, что я ужасно скучаю, что я люблю тебя так отчаянно, что не могу дышать. Твою улыбку, твои глаза, твой смех, твои прикосновения – я избегала тебя и втайне тосковала. И вместе с тем я осознала, что так сильно тебя обидела, что тебе должно быть очень и очень больно.       Суирен снова шмыгает носом, опускает голову и жмурится. Щеки расчерчивают влажные дорожки слез; что ж, все-таки она расплакалась прежде, чем завершила речь. Какой позор, никакого самоконтроля. Суирен зло стирает слезы с кожи и говорит:       – Пожалуйста, прости меня, Инуи-чан. Я такая дура. Ты сделала для меня столь многое, а я в ответ причинила тебе боль, – она наконец-то переводит взгляд на Инуи, улыбается так широко, что щеки сводит от улыбки, и добавляет: – Глупо все получилось, да?       Она смотрит Инуи в глаза и замирает, как олень в свете фар. Потому что глаза Инуи – бездонные озера, необъятные небеса – блестят от слез. Суирен выдыхает, агрессивно стирая новую дорожку слез и трясет головой, делает дрожащий захлебывающийся вдох и такой же дрожащий выдох, прижимая ладонь ко рту. Она ощущает себя оголенным нервом: только тронь, и случится взрыв. Суирен не может думать ни о чем, кроме как о реакции Инуи на свои слова; она и представить себе не может, куда этот разговор пойдет дальше и чем закончится.       Поэтому, когда сжатого кулака, лежащего поверх колена, что-то касается, Суирен чуть ли не подпрыгивает на месте от неожиданности и издает не то всхлип, не то хрип, не то все вместе. Сердце подскакивает к горлу, Суирен становится душно и холодно одновременно; когда теплые пальцы оглаживают костяшки, а потом ненавязчиво накрывают тыльную сторону ладони, она все-таки опускает взгляд.       Выражение лица Инуи отпечатывается в памяти с ужасающей точностью. Суирен помнит отчаянный излом бровей, трогательную морщинку между ними, влажно блестящие глаза, поджатые до побеления подрагивающие губы; Инуи такая же красивая, какой Суирен ее помнит, но печальная настолько, что это разбивает сердце. Инуи – солнечный луч, ангел, спустившийся с небес, прекрасная и очаровательная. Инуи не должна плакать из-за такой идиотки, как Суирен.       Но плачет.       И Суирен понятия не имеет, есть ли у нее право ее утешить.       – Вы… – хрипло говорит Инуи, и Суирен вздрагивает, втягивая голову в плечи. Мысли панически мечутся в черепной коробке, жмутся друг к другу, вытесняют одна другую. Суирен кажется, что от волнения ее сейчас вывернет наизнанку.       – Я знаю, что не в праве просить твоего прощения, но как минимум мне хотелось прояснить ситуацию, чтобы ты не оставалась в неведении, – неожиданно начинает тараторить Суирен, захлебываясь словами. Голова идет кругом; ей кажется, что если она не объяснится сейчас, то не объяснится больше никогда.       – Кадзари-семпай.       – Я признаю, я виновата, потому что ужасно с тобой поступила, и мне нет оправдания, потому что я знала о твоих чувствах, а потом и вовсе начала тебя избегать…       – Кадзари-семпай.       – И мне следовало сразу все прояснить, чтобы между нами не было недопониманий, но я не смогла собраться с силами и…       Суирен замолкает и поднимает голову – Инуи поднимает ладонь Суирен с колена и прикладывает к своей щеке: теплой, нежной и влажной. Краска бросается Суирен в лицо, стоит ей только почувствовать мягкость кожи Инуи, и мир теряет фокус: остаются только пронзительный взгляд Инуи, щекочущие руку белоснежные пряди и ненавязчивый цветочный запах, забивающийся в ноздри.       Суирен размыкает губы – и тут же их смыкает.       – Кадзари-семпай, – снова повторяет Инуи, глядя Суирен в глаза, и Суирен тонет в небесной выси. Внутри все завязывается узлом от напряжения, она подсознательно ждет удара под дых, да такого, чтобы упасть и больше не встать. – Спасибо, что рассказали. Я ценю оказанное доверие. Вам было нелегко – что тогда, что сейчас. Это заслуживает уважения.       Инуи неотрывно смотрит на Суирен, будто пытается что-то прочитать по выражению ее лица. Она неуверенно дергает уголком рта в подобии улыбки, чуть склоняет голову вбок и прижимается к руке Суирен щекой еще теснее, чуть трется об основание ладони и быстро облизывает губы. Инуи кажется беззащитной и маленькой, но ее взгляд – прямой и пытливый, хоть и печальный – выдает, что она не так уж и проста.       – Честность за честность? Мне было очень больно и обидно. Я думала, что больше не захочу вас видеть и вообще иметь с вами дело. Вы просто оттолкнули меня, ничего не объяснив, и я даже не смогла понять, что именно сделала не так. Чем я заслужила такое обращение? Что послужило переменой в вашем отношении ко мне?       Каждое слово Инуи все сильнее и сильнее придавливает Суирен к земле. Вина перед Инуи разрастается до катастрофических масштабов, и Суирен чувствует: все, пиши пропало, на этом их разговор и закончится. Но Суирен упрямо молчит: Инуи молчала во время ее исповеди, теперь настало время Суирен держать все желающие сорваться с языка слова внутри.       Инуи жалобно сводит брови к переносице, словно пытается сдержать слезы, затем упрямо встряхивает головой и смотрит исподлобья. Суирен очень хочется отвести взгляд, но она почему-то не может: наверное, это впервые, когда они делятся настолько интимными подробностями своих жизней, поэтому зрительный контакт кажется чем-то очень сокровенным.       Суирен сглатывает. Инуи смыкает губы, размыкает их снова и тихо говорит:       – Вы даже не удосужились сказать мне, что что-то не так. Что вам нужно время. Что вы больше не хотите со мной общаться. Я знаю, что изначально эта навязанная дружба вовсе не нужна была вам, и вы согласились общаться просто потому, что вам легче было согласиться, чем отказать. Но мне просто… так хотелось быть рядом, что я решила попробовать. Вдруг вы смогли бы увидеть меня в другом свете, да даже если не ответить взаимностью, то хотя бы позволить быть рядом. Как хорошему другу. Верной подруге.       – И я подпустила тебя ближе, – срывается с губ. Суирен едва не прикусывает язык, виновато втягивает голову в плечи, но Инуи не выглядит рассерженной – только печальной и едва сдерживающей слезы. – Гораздо ближе, чем планировала.       Инуи поджимает губы и коротко кивает, и кажется такой расстроенной, что к горлу подкатывает комок. Суирен чувствует, как дрожит ладонь, прижатая к щеке Инуи, и как дрожит сама Инуи: такая беззащитная и уязвимая, что хочется сгрести в объятия и оградить ото всего мира.       Но нельзя. Нельзя.       – Ага. Так и получилось. Я была очень счастлива, когда это случилось, мне казалось, что я на седьмом небе, – говорит Инуи и все же не выдерживает: сдавленно всхлипывает и тут же закусывает губу, жмется к ладони Суирен, трется об нее, и кожу окропляют горячие слезы. – Мне было достаточно быть рядом. Смотреть, как вы улыбаетесь, слушать ваш голос, приходить на ваши тренировки, ходить с вами гулять. Да, вы не переступали границ дозволенного, но я могла прикрыть глаза и представить, что мы встречаемся. И я представляла, представляла так часто, что вы себе и вообразить не можете.       Инуи растерянно облизывает губы, затем качает головой и отстраняется от Суирен, переводит взгляд вдаль. Сосущая пустота под ребрами почему-то становится еще яростнее, когда Суирен теряет физический контакт с Инуи; ее рука потерянно вздрагивает, теряя тепло чужой кожи, и медленно опускается на бедро, сжимая ткань штанов.       – Вы рассказали, что послужило причиной. Я могу понять, но чтобы принять, потребуется время. Чтобы простить, вероятно, тоже, – дрожащим голосом произносит Инуи и снова смотрит на Суирен. Глаза у нее покрасневшие, влажно блестящие, но ясные и умные – даже в такой ситуации. – И… вы сможете… подождать меня?       Последние слова звучат практически не слышно, но они все равно доносятся до Суирен. Внутри загорается искра, которая разгоняет туман, который сковывает ее сердце тяжелыми цепями, и Суирен впервые за весь разговор чувствует, что может сделать неуверенный, но глубокий вдох.       – Конечно, – говорит Суирен, неловко чешет шею и криво улыбается. Глаза начинает печь. – Я подожду сколько требуется, Инуи-чан. Я подожду.       Инуи неуверенно улыбается. Суирен не менее неуверенно улыбается в ответ. Она медленно наклоняется вперед, горбится и жмурится, испуская дрожащий нервный вздох. Из нее словно вынули стержень вместе с улыбкой Инуи, ее слезами, нежностью кожи и исповедью. Суирен закрывает лицо руки и чувствует, как предательски намокают ладони, а затем давит всхлип. Плач стягивается где-то в груди болезненным комком, сжимает что-то внутри; Суирен не давала волю слезам уже очень и очень давно. Она вообще не из плаксивых, но ситуация вынуждает реагировать излишне эмоционально, и Суирен чувствует себя излишне обнаженной.       Осторожное прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть и лишь чудом удержать себя от того, чтобы стряхнуть чужую конечность. Суирен медленно отнимает ладони от лица и переводит взгляд на Инуи. Та давит кривоватую улыбку и неуверенно протягивает руку, которую Суирен принимает, хоть и с запозданием, а затем перехватывает за плечо и приобнимает, опасаясь, что Инуи вырвется.       Но Инуи не вырывается, даже не думает: несмело придвигается ближе, кладет голову Суирен на плечо и тихо шмыгает носом. Суирен боится лишний раз вздохнуть, но затем, через некоторое время осмелев, прижимается щекой к белой пушистой макушке и снова жмурится, закусывая губу. Инуи подрагивает, подавляя всхлипы, Суирен плачет тоже – так они и сидят, переваривая все узнанное за этот короткий выматывающий разговор.       Торопиться нельзя. Наверное, доверие Инуи придется завоевывать по новой, отстраненно думает Суирен, вытирая со щек влажные дорожки. Ну ничего, это ничего: по крайней мере, ей дали второй шанс, и Суирен приложит все усилия к тому, чтобы использовать этот шанс по полной.       – Пойдемте домой? – едва слышно шелестит Инуи. Суирен кивает, скользя щекой по шелковым волосам, и расслабляет объятие, чтобы Инуи смогла подняться.       Та шмыгает, поднимаясь на ноги, и не смотрит Суирен в глаза. Суирен чувствует тревогу, но молчит: она не уверена, что сейчас имеет право лезть к Инуи, когда между ними и так все настолько шатко. Но Инуи вдруг сжимается, а затем едва слышно говорит, и в ее голосе слышна хрипотца:       – Мне жаль, что ты увидела меня в столь… нелицеприятном виде, Кадзари-сан.       – Я ничем не лучше, – неловко шутит Суирен, представляя, как кошмарно сейчас выглядит. Но в ее глазах Инуи – самая красивая, даже проплакав с пару десятков минут. Суирен сглатывает, неловко ерошит перекинутый на плечо хвост и осторожно спрашивает: – Тебя… проводить? До дома.       – Да, – выпаливает Инуи так быстро, словно только и ждала этого предложения. Она тушуется, прячет горящие щеки за волосами и добавляет чуть тише: – Да. Проводите меня, пожалуйста.       И Суирен чувствует, как внутри проклевываются робкие ростки надежды.