солнечные ванны

      Сем-над-цать. Сердце только учится разбиваться, грустно, но со временем привыкает это делать. Поцелуи еще совсем неумелые, но то быстрые, то совсем медленные, будто танцуешь в темноте, ощущая мягкие, тонкие пальцы на талии. О любви слышишь только в медиа, в книгах, о ней безостановочно говорят все взрослые, о ней пишут поэты, поют певцы, а тебе семнадцать и тебе только что разбили сердце, так что не особо вслушиваешься. Донхёк сидит на трибунах старого стадиона и вертит в руках незажжённую сигарету, которую ему всучил в руки его друг, с непонятными намерениями. Ему только-только семнадцать. В наушниках играет папина любимая песня, которую он включал утром в машине, теплый ветер обдувает лицо и портит укладку, а закат перед глазами расплывается розоватым, а затем, расплывается, но уже из-за слез. Донхёк, честно, не знает, почему плачет.       Он прикуривает сигарету, после одной затяжки снова начинает вертеть ею, тушит и выбрасывает. Ментоловые совсем ему не подходят. Где-то в дали он замечает движущийся силуэт, идет неспеша, но походка знакомая, так что Донхёк поспешил утереть слезы и прокашлялся — не хватало ему, чтобы по всей школе расползлись слухи о том, что он любит поплакать, сидя на стадионе. Закат стоял еще долго, но ветер медленно становился прохладнее. — Решил прогуляться? — подошел ближе Марк, вдруг протягивая банку колы, — Держи. — Что ты здесь делаешь? — хмурится Донхёк, игнорируя напиток. Голова раскалывалась, ругаться (не) хотелось, — Дорогу домой забыл? — Я послезавтра заканчиваю школу, а ты все равно грубишь мне, — тяжело вздыхает Марк, присаживаясь рядом на трибуны, — У нас по общему проекту гран-при, — скучающе продолжил он, открывая одну из жестяных банок. Безмолвно протянул ее Донхёку. — Надеюсь, это хоть как-то тебе поможет в поступлении, — отвечает парень, все-таки взяв предложенный напиток в руки. Сделав глоток, он снова расслабился и его поникшее состояние вернулось, наверное, Марк все замечал.       Они молчали, пока солнце садилось за горизонт, через какое-то время пришла группа парней сыграть футбол и шумела привычным гомом. Донхёк чувствовал на себе чужой взгляд, от этого ощущения становилось по-странному тепло и приятно, он медленно начинал понимать почему. Марк осторожно скользил взглядом от кончика носа до рассыпанных вдоль шеи родинок, дышал глубоко и размеренно, он не спешил. Им обоим некуда было бежать и торопиться. Донхёку хотелось посмотреть в ответ, увидеть, отведет ли взгляд Марк, засмущается ли… Медленно, Донхёк понимал, что пора отпустить того парня. И также осторожно, Донхёк понимал, что влюблялся в Марка.       Иронично, именно в тот момент, когда Минхён выпускается. Когда они не смогут видеться в коридорах, когда не будут выискивать друг-друга на общих мероприятиях, когда не будут обедать вместе в кафетерии, когда… Марк начал взрослеть. Быстро и болезненно, через стресс и переживания, через прощания и долгие обещания вернуться. Наконец-таки Донхёк смотрит на него в ответ и Минхён не спешит смущенно отвести взгляд, как привык это делать за все эти месяцы общей работы над проектом. В какой-то момент ему кажется, что они вот-вот приблизятся и случится маленькое зарождение вселенной, случится катаклизм, замкнет искра, возгорится сердце вместе с легкими и сожжет в нем все сомнения. Но этого не происходит и, наверное, так будет лучше. — Хотел позвать тебя на выпускной, — тихо говорит Минхён, что его голос почти утопает в отдаленном шуме футбольной игры, — Знаешь же, эта тусовка со старшими, подумал, может тебе захочется развеяться. Ты выглядишь каким-то грустным. — А если я не хочу? — Тогда попрощаюсь с тобой позже, в августе, когда уезжать буду.       Август. Донхёку сдавило горло. — Я знаю, что ты напьешься, так что пойду, чтобы проконтролировать, — прыскает Донхёк, заглатывая слезы глотком колы. — Я и не сомневался, — рассмеялся парень, легко толкая его плечом.       Донхёк не может выбросить из головы, что им придется попрощаться. На выпускном или в августе, особо не важно, просто сказать друг-другу «До встречи», так и не узнав, когда эта встреча состоится. Марк выпускается, а Донхёку еще год как-то жить в этом городе, без того долговязого, без Марка тоже. Он трясет головой, пряча глаза за отросшей челкой — не хватало ему, чтобы Марк подумал, что он приходит на стадион поплакать. В семнадцать лет это еще имеет значение.       На выпускном Марк особенно красивый, забирает свой аттестат и тут же отдает родителям, сделав пару фото. Весь день они не разговаривают, потому что вокруг слишком много людей, которые хотят его поздравить или попрощаться, Донхёк даже не претендует на его внимание в день, когда они прощаются с одноклассниками. Когда с особым теплом поют песню выпускники Донхёк пускает слезу, а Марк замечает это и мягко ему улыбается: «Тебе плакать через год, дурак». И все вокруг обнимаются, говорят о том, что еще увидятся, обещают друг-другу не потеряться. В этой суматохе Донхёк выискивает его, пока не натыкается на теплый-теплый ответный взгляд. Они налетают на друг-друга, крепко сжимая в объятиях и Донхёк клянется — его сердце только учится болеть, но уже совсем привыкло к этому ноющему ощущению. Марк не плачет, но Донхёку кажется, будто он слышит его громкие всхлипы и чувствует, как рубашка мокнет от чужих слез. — Я больше не увижу тебя в школе, — зачем-то шепчет он, утирая свои слезы рукавом рубашки. Ему показалось, что это прозвучало как мимолетное признание. Он уверен, что Марк уже обо всем догадывается. Просто нужно дать им время. — Уж с этим ты сможешь справиться.       Вокруг было шумно, творился беспорядок, шумела музыка, поздравляли с разных сторон их знакомые. Донхёку хотелось предложить уйти, но Минхён резко отдалился, улыбаясь. «До вечера», — шепнул он, в последний раз сжимая чужую ладонь и ушел, его в миг окружили друзья и увели за собой. Донхёк смотрел ему вслед, а когда он понял, что остался совсем один на площади, где еще полчаса назад был целый праздник, съежился. По асфальту разлетались конфетти, а вечер близился с невероятной скоростью. Тепло от объятий быстро улетучилось, будто и не было их совсем. Донхёк, шмыгнув, зашагал домой, ему еще как-то отпрашиваться у родителей.       Вечером того же дня он приходит к дому, который сняли выпускники. И Донхёк был прав, Марк напивается. Вечер они тоже проводят порознь, Донхёк прощается со знакомыми выпускниками, пробует выпить соджу, но не идет, он все время беспокойно разыскивал Марка в этой толпе. И находит, только уже совсем никакого, почти засыпающего в обнимку с друзьями на диване. Естественно, довести его до дома доверяют Донхёку. Запах перегара, сигарет (тех ментоловых, которые особенно не нравятся Донхёку) и чужого, женского парфюма смешиваются в один, а в его неподдельно пьяные речи он уже и не вслушивается. Донхёк больше разочарован в этом выпускном, чем должен был. Рассвет они встречают вместе, а не как положено, с одноклассниками, только Марка тянет блевать, а Донхёка плакать. Это ромком совершенно бездарного сценариста. — Ложись, — Донхёк укладывает Марка на собственную кровать и плотно запирает дверь комнаты, чтобы у родителей было меньше вопросов, — Воды? Давай снимем эту рубашку, она меня весь вечер бесила. — Ты такой хороший, — бормочет Минхён полусонно, — Ты лучше всех, правда. — Ложись спать, — вздыхает Донхёк, заботливо пригладив его волосы. — Я всем своим друзьям надоел рассказами о тебе, представляешь, — он улыбается, схватив чужую руку и крепко сжав ее, — Иногда, я очень хочу тебя поцеловать. — Я тоже, — едва слышно шепчет Донхёк, — Как же я хотел, чтобы ты поцеловал меня на стадионе. — Я поцелую тебя завтра, ладно? Сегодня от меня нехорошо пахнет, — сказав это совершенно неразборчиво, Марк все-таки проваливается в сон, но не отпускает чужую ладонь, притянув ее к лицу. Донхёк шмыгает, стирая дорожки слез на своих щеках: — Был бы ты сейчас трезв… Сказал бы эти слова утром.       Донхёк осторожно ложится рядом и водит взгляд по чужому лицу, медленно засыпая под размеренное дыхание. Бездарный ромком, но хотя бы счастливый?

«Привет, ты гуляешь? Можем встретиться?»

      Те цветы Донхёк никогда не забудет, там были странные желтые розы и обертка была совершенно потрепанной. Долговязый был весь в шрамах от недавней драки, на шее красовались гематомы (уже не от побоев), а на лице лучезарная улыбка. Он бы даже поверил в нее. Он почти так и поступил. — Прости меня, я подавал документы в колледжи, потом нашел работу там.       И Донхёку было плевать, где он был и почему. Ему сдавило сердце бесконечная тоска в его груди, он потянулся к нему на этом чувстве облегчения, схватил потрепанные цветы и захотел снова поцеловать его, как пару месяцев назад. Но рядом возникла чья-то фигура, Донхёк только успевает вспомнить Марка и его пьяные обещания, как натыкается на его разочарованный взгляд. «Тогда попрощаюсь с тобой позже, в августе, когда уезжать буду», — не уезжай, не поступай, не взрослей, не заканчивай школу, не бросай меня, не отворачивайся, не убегай, поцелуй-поцелуй-поцелуй.       Донхёк разом ударил по груди букетом парня и оттолкнул от себя. Марк, стоявший поодаль, в миг идет навстречу. Стоит им коснуться пальцами, как Донхёк чувствует — и ток, и жар, и огонь, что сжигает в нем все сомнения. Наконец-таки Марк его целует, крепко сжав в своих объятиях, Донхёк обнимает его за шею и смеется сквозь поцелуй, водит руками от шеи до волос, зарываясь пальцами в отросших прядях на затылке. И поцелуй выходит немного неумелым, но он приятный, будто они танцуют медленный вальс в самый кульминационный момент бездарного ромкома. — Я не хочу поступать в университет, — шепчет Марк, — Я не хочу тебя здесь оставлять. — Дурак, — смеется Донхёк, — Нам тогда придется пожениться.       В семнадцать в это еще можно поверить.