солнечные ванны

— Марк, — голос Донхёка доносится приглушенно, чужая рука дотронулась области груди теплым касанием и только тогда парень захлопал глазами, — я хочу свадьбу.        Донхёк снова был весь в рыжих веснушках и его волосы становились всё светлее на солнце, в это время его хотелось расцеловать. Расцеловывать Донхёка, к слову, хотелось и солнцу, и не только по утрам, поэтому Марк тут же приглушил это желание. Заметив выжидающий, подрагивающий взгляд напротив, Марк нахмурился, а затем вспомнил, что прослушал недавно сказанное. В последнее время он часто замечает себя растерянным, в нем так много мыслей, а когда перед ним Донхёк — он совсем забывает, что все вокруг реально. Донхёк не злится. Просто переживает. — Я хочу свадьбу, — повторил Донхёк, а от услышанного у Марка затрепетало сердце, хотя куда уже ему… — Ну, знаешь, небольшую… Там бы были наши родители, друзья, мы бы как следует отпраздновали. — Но мы с тобой расписаны? — Марк привстает на кровати, упираясь в нее локтями и когда он снова смотрит на Донхёка, то снова замечает его загар — все-таки ему так идет местный климат. За три года, что они живут здесь, Марку пришлось влюбляться в нового Донхёка снова. И ни разу об этом не жалеет. — Но мы с тобой никогда нормально не праздновали… как бы сказать, — Донхёк захлопал глазами и громко выдохнул, прежде чем заявить: — Рождение нашей маленькой семьи. Вот. Именно так. Такое чувство, что мы пропустили целую главу, поэтому не выходим к следующей… — А что в следующей?.. — Марк начинает чувствовать себя человеком вне этих отношений. Донхёк только улыбается и ему кажется, будто они поцелуются, но он лишь посылает Марка умываться. Донхёка хочется расцеловать.       Разговор о свадьбе проходит еще несколько раз за неделю, они пытаются поругаться за этот период (абсолютно беспричинно, честно) и вызывают единственного человека на планете, с которым Донхёк может пообсуждать Марка. ЯнЯн приплывает буквально на следующий день (казалось бы, он там подрался за билеты в Сеуле?) и они встречают его у порта с заготовленными речами, какую свадьбу они хотят. У ЯнЯна только одна задача — попробовать всю местную рыбу, которая в Сеуле стоит как слиток золота, а уже потом думать, почему Донхёк и Марк действуют, словно парни с пубертатом (не переросли врознь, поэтому снова и снова возвращаются туда). — Мне так нравится у вас тут, — ЯнЯн глубоко вдыхает морской воздух, когда они сидят в кафе у самого моря, — Здесь так спокойно…       Через какое-то время Марк уходит домой, чтобы дать Донхёку больше времени. Дать ему больше места, больше пространства, ЯнЯн знает это тоже, поэтому ничуть не удивляется, когда Донхёк начинает плакать, сразу же после ухода Марка. Лью садится рядом и переплетает их пальцы, а затем тянет на себя Донхёка, тот утыкается в его грудь и сдавливает в себе громкие рыдания. Они давно не школьники, но как же хотелось вернуться во времена, когда они бежали играть в баскетбол и перекусывали одним лишь раменом с газировкой. Думая об этом, Донхёк снимает свое обручальное кольцо и кладет на стол, а ЯнЯн молчит, потому что самому больно тоже. И им бы это обсудить, но они вспоминают свой выпускной, дома по соседству, остальных друзей, что остались в Сеуле, — после этого больно становится чуть меньше, словно анестезия обратного действия — стоит ей пройти, становится только лучше.       Над ними сгущаются тучи, корабли остаются, ведь надвигается целый шторм и все это так несвойственно их деревне; здесь всегда тепло, уютно, светит солнце. Ведь тут надо ночью вставать, чтобы открыть окно, а под утро снова его прикрыть; здесь одетым возле горящей плиты стоять невозможно; в их маленьком домике прямые лучи солнца всегда падают на их ванну — с утра до обеда. Донхёк вдруг задумывается о том, что Марк всегда ненавидел местный климат. Может, в последствии, ему пришлось возненавидеть все общее между ними тоже? Донхёк покривился — это ведь он заставил их переехать сюда. Как же ему стало от себя противно. От солнца, что вдруг выглянуло из-за облаков на минутку — тоже. — Когда отношения зациклены в таком маленьком месте, становится трудно справляться с его характером, — наконец-то говорит тихим голосом Донхёк, наблюдая за тем, как привязывают шлюпки, чтобы их не унесло штормом, — И когда так долго живете вместе… Я хотел свадьбу, думая, что из-за этого и вправду начнется новая глава. — А Марк?       Донхёк какое-то время молчит. Его рука осторожно сжимает ладонь ЯнЯна, волосы развеваются на ветру и взгляд становится уж совсем грустным: — Предлагал развод.       Стоит произнести это вслух, как сердце громким щелчком внутри раскалывается на двое.

/

      Кризис двадцати трех застает их врасплох. «Не нагулялись» и «Поспешили», — говорят в унисон родители. «Просто переждать нужно» и «Это период такой», — подсказывают друзья. Они перестают гулять и не разговаривают неделями, из-за разных темпов жизни они почти не пересекаются — Донхёк весь день спит, а затем всю ночь работает, пока Марк то ли старается выспаться, то ли сбежать уже от этого потока мыслей. Разговоры о свадьбе (и о разводе тоже) становятся просто запретными темами, стоп-словами, о том наболевшем, что в них до сих пор не зажило. В прочем, эти темы они не затрагивают, как и другие — когда они последний раз разговаривали, неделю назад? Две? Когда Марк добровольно соглашался на адекватный разговор и когда Донхёк не плакал, стоило им поговорить? Они оба без слов снимают свои обручальные кольца, Марк делает это позже, намного позже того, как заметил, что Донхёк его (уже) не носит.       Все доходит до необратимого конца, когда Марк улетает в Сеул без предупреждения, затем не берет трубку и Донхёк получает известие лишь от его мамы: «Солнышко, он с нами, не переживай, передает тебе ментальный поцелуй!». О каких ментальных поцелуях идет речь, мама? Донхёк запирает все двери в доме и рыдает несколько часов подряд, сжавшись калачиком на полу их общей комнаты. Донхёк переехал отсюда в гостиную и пока он плачет, он задумывается о том, было ли это первым шагом к развалу? Или их переезд сюда? Или их свадьба в двадцать, когда им не следовало?       Им по семнадцать — Минхён обещает, что они женятся и Донхёк охотно ему верит своим юношеским сердцем. Они целуются несколько часов подряд, о чем-то разговаривают, не в силах друг-другом насытится в полной мере. Им по двадцать — никаких празднований, и даже в тайне от родителей; расписываются, а в парке, где они прогуливаются, прохладно, от выпитого вина было очень хорошо. Им двадцать один; два; три… Юношеского максимализма в них не осталось, разве только в виде напоминания — их общие кольца. В них больше нет никакой легкости отношений, в них не осталось и следа от отрочества — в них сплошная любовь. Разрастается. — Ты нормальный? — первое, что спрашивает Донхёк по возвращению Марка с его короткого отпуска (от Донхёка в первую очередь), — Марк. Ты в своем уме? — И тебе привет, — ухмыляется тот, проходя мимо (и даже не касается, обходит метром в радиусе между ними). Донхёк резко выдыхает, потому что выплакал из себя все соки, а Марк этого не замечает. Более того — он просто этого не хочет. — О разводе ездил узнавать? — вырывается у Донхёка само по себе, а Марк от этих слов останавливается, заметно напрягаясь, — Родителям уже сообщил? А то твоя мама до сих пор «солнышко» и «сынок» ко мне, я сначала не знал, как ей сказать, — он медленно разворачивается и проговаривает: — Я думал, ты сам ей скажешь… — За словами следи, — грубо отвечает Марк, так и не сумев развернуться, чтобы посмотреть на него, — Ты сам себя слышишь? — Ты пропал одним утром, ты хоть знаешь, как я тут… — Донхёк едва выговаривает слова, вдруг заливаясь слезами, душащий ком застревает в горле, — И никто не знал, куда ты делся! Я всю деревню обошел, весь Сеул обзвонил. Марк! — рявкает Донхёк, а затем подходит ближе и слегка толкает его (по ощущениям, будто не просто толкнул, а ударил), — Скажи что-нибудь! Скажи уже! Давай разведемся, хорошо, будь по-твоему, просто не молчи! — Донхёк крепко схватился на его плечи, его голос доносился отчаянным криком, а слезы не переставая текли по щекам, — Я согласен на развод, пожалуйста, перестань! — Тише, — вдруг разворачивается Марк, подхватывая Донхёка в объятия, — Тш-ш, мы просто на взводе, ладно? Ты этого не хочешь, и я тоже.       Донхёк рыдал, задыхаясь от собственных слез и ему больше всего нужен был Марк. Он схватился за чужие плечи так крепко, будто еще немного и их силой оторвут от друг-друга. Марк был нужен Донхёку. В семнадцать, когда выпускался. В двадцать, когда они расписывались. В двадцать три, когда почти разводились. И сейчас Марк прижимается губами к чужому виску, проводит руками по затылку и спине, качается из стороны в сторону, лишь бы Донхёка снова подхватить. Лишь бы их двоих отсюда вытащить. — Я больше всего хочу остаться с тобой до конца своей жизни, малыш, — шепчет Марк минутами позже, — Иногда некоторые вещи просто перестают работать. Я хочу начинать с тобой новое… Слышишь? Пожалуйста, скажи, что ты слушаешь… — Я так скучаю по тебе, — едва проговаривает Донхёк.       Также, словно пересчитывать песчинки на пляже. Наверное, на тысячи они бы уже сбились, а там их миллиарды, — Донхёк столько бы и говорил, как он скучал, но сбился бы уже на ста. Марк целует его ладонь, а затем специально долго задерживается на пальце, на котором уже нет обручального кольца. Они не разговаривают, но больше не понимают друг-друга. Они — каждый в своем миру, нерушимое одиночество. А затем они снова сливаются, — сначала в поцелуе, затем в словах, — приобретая форму. Это и называется домом. — Я люблю тебя. И всегда буду.