солнечные ванны

      Донхёк прошелся босыми ногами по паркету и (удивительно) он не заскрипел, а потому ему удалось незаметно подойти к двери, так, чтобы Марк не услышал. Он оперся плечом об дверной косяк и скрестил руки на груди, а взгляд устремил прямо меж лопаток, где бы поцеловал, но решил повременить. Марк снова озадаченно писал скучную рецензию на прочтенную книгу, подняв ногу на свой стул, чтобы колено было на уровне его собственных плеч, видимо, болит спина. Его волосы растрепались, очки сползали с носа из-за пота, окно, открытое нараспашку ожидаемо не помогало. Сердце Донхёка мягко сжалось.       Через какое-то время, Донхёк прокашливается и Марк резко оборачивается, удивленно смотря на него. Он улыбнулся, обняв себя, а Марк, вздохнув, выключил компьютер и снял надоедливые очки. Какое-то время они молчат, отведя взгляд в разные стороны. Внутри все еще болит. Покалывает. Уже не так сильно, не так заметно, но иногда эта боль проявляется в тишине, в молчании, в нежелании говорить. Тогда они просто существуют. Они для друг-друга — дышат громче обычного, пахнут знакомыми одеколонами, тепло-тепло касаются. Смотрят на друг-друга долгими минутами, чтобы вспомнить, как друг-друга однажды полюбили. И вспоминают. Обрывками.       Донхёк отходит от двери и осторожно вступает в сторону Марка, все еще обнимая себя за плечи. Знакомая комната вдруг кажется такой чужой, а теплый ветерок с окна — самым противным сквозняком. Марк откидывает голову, когда Донхёк оказывается очень близко. А когда он тянет руки, от Марка не ускользает, как он замешкался на кроткую секунду. Но он ничего не говорит, напротив, ему так легко от того, что сомневается он не один. Или, будет лучше сказать, побаивается. Оборонить и разбить.       Донхёк зарывается пальцами в его волосах, по-хозяйски, приглаживает выбившиеся прядки, успокаивающе поглаживает. Марк притягивает его к себе и утыкается куда-то в живот, чувствуя, как его сердце начинает трепетать. Он снова начинает привыкать к тому, что влюбляется в Донхёка, как подросток — фатально, громко, резко. Но показывает нежно, проявляет эту любовь по-взрослому, как уже научился. Так, как Донхёк научил его любить. Так, как нужно именно ему.       Руки Донхёка спускаются к ушам, к шее, к верхней части спины, забираясь под футболку. Марку приходится встать, чтобы посмотреть на него, потому что не смотреть — невозможно. Он такой красивый. Марк медленно прильнул к чужим губам, задержался на какой-то момент, а затем снова отодвинулся, заглядывая в глаза напротив. Донхёк смущенно улыбается (точно, когда-то так было в их юношестве) и отодвигается, выбираясь из чужих объятий. Марк непонимающе смотрит на него и хмурится, все еще боясь, когда Донхёк не хочет побыть с ним рядом. Но тот лишь ближе подходит к окну, в котором уже закатное солнце скрылось за горизонтом, и притянул Марка ближе к себе.       «Вот так», — мысленно проговаривал Донхёк, — «Любить нужно красиво». Он подхватил чужую ладонь, потер место, на котором когда-то было кольцо, и громко сглотнул. Марк почувствовал, как больно сжалось сердце. Он нахмурился, потому что заболело все нутро разом, но бежать не было смысла. Вообще. А потому он осторожно обнял Донхёка, крепко прижимая к себе. Молчание — это тоже ответ. А действие после — тому доказательство.       Донхёк (застрявший в юношестве писатель и дурацкий романтик) глупо улыбается, слегка посмеиваясь с этой ситуации, а Марк (повзрослевший, но так того не хотевший критик) не сдерживает ответной улыбки. И вся их комната заполняется запахом наступившего лета, хотя за окном расцветал апрель, живой, теплый, терпеливый апрель. И вдруг в лица бьет теплый вечерний ветерок, за окном пробегают дети, весело смеявшись звонким смехом, зажигаются фонари… Донхёк смотрит на Марка, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо (бесполезно, правда) и тепло касается ладонью его щеки. Марк льнет в ответ на эти касания, а в его взгляде — океаны сожаления. Или любви. Донхёк снова учится их различать. — Знаешь, — шепчет Марк, а сердце Донхёка слегка сжимается в предвкушении, — Я хочу в университет поступить. — Уедешь? — тихо спрашивает тот, хотя знает, что нет, по крайней мере не ближайшие пару месяцев. — Уедем вместе?       Донхёк отпрянул, удивленно заглядывая в чужие глаза. А в мыслях последние три года в этом милом городе, в их маленьком домике, в их уютном «мы». В теплых солнечных ваннах… — Я подумал, — проговаривает Марк, опуская взгляд, — Я хочу вернуться. Я люблю этот город. Я полюбил это тепло, море, но особенно нашу с тобой жизнь здесь, — сердце Донхёка обмякло, а на лице расцвела улыбка, — Но я хочу переехать в Сеул, а потом уже снова в какой-нибудь такой городок другой страны. — И далеко собрался? — тихо смеется Донхёк, взяв чужое лицо в руки и заставив Марка посмотреть на него. — С тобой хоть куда, — прыскает Марк, а затем глубоко выдыхает, — Я знаю, как тебе тут хорошо… Я не хочу тебя отсюда отрывать и вообще… — Милый, — прерывает его Донхёк, а Марк чувствует, как сердце начинает бешено колотиться, потому что как же он отвык от этого, — Ты пошел на уступки и переехал со мной сюда три года назад. Ты дал мне эту спокойную жизнь, чтобы я заземлился, но теперь моя очередь. Я с тобой, куда бы ты не направился.       Донхёк хочет заплакать. А может громко-громко рассмеяться. Но ему не дают, Марк вдруг прильнул ближе, коснувшись его губ своими. Он провел рукой по чужому плечу, прежде чем легко сжать его шею сзади, и сплел их языки. Стоило этому произойти, как Донхёк почувствовал внутри жар, но останавливать Марка не стал, хотя стоило бы. Стоило бы еще сказать, что свадьба скоро, надо бы сказать, что проведут ее здесь. Но когда Марк с легкой настойчивостью тянет его в сторону кровати, забираясь руками под футболку, чтобы снять ее, он не захотел говорить что-либо.       Любить нужно красиво. А проживать любовь — нежно.