Обрести свободу
Первое, что пришло — это отрицание. Чёртово отрицание каждого только что услышанного из трубки слова. Ей казалось, что оцепенело не только тело, но и каждая клетка мозга. Едва дыша, она совсем тихо, почти беззвучно шептала, не отводя взгляд от пола:
— Нет, нет, нет — шепот становится громче, в несколько раз громче. В её голове это глупая шутка, которую Харуко явно не оценила. Челюсть сжимается до мерзкого скрипа, аж в ушах заболело. Если бы это сделал кто-то другой, Сано без раздумий бы сделал замечание. Девушка хватает телефон с пола, сжимая его в дрожащей руке, с надеждой в кровоточащем сердце. Она шипит в микрофон, как кошка, со всем недовольством и злобой: — Алан. Юмор — это не твоё! Приеду домой и вырву твой поганый язык! — срывается Хару на крик, а плечи уже прерывисто вздрагивают от подступающей истерики и давящих всхлипов, которые Харуко так старательно, хоть и не совсем осознано, сдерживает. — Кэтти, я не шучу, — так же негромко говорит заместитель и до крови кусает и так кровоточащие ранки на губах.«Замолчи! Замолчи!» Единственное, что Алан слышит из трубки. Сердце сжимается при каждом всхлипе и вновь повторившимся в какой уже раз словом. А потом отчаянный, полный боли крик и неприятный шум. Телефон врезался в стену напротив. От него остались лишь разбитый вдребезги экран и такой же корпус. Починить его уж точно не получиться, но заботиться об этом уже нет смысла. Мужчине и самому тяжело об этом не то что говорить, но и вспоминать. Перед красными глазами всё так же мелькают черно-белые картинки, и всё, что выделялось с этой серой массы, была ало-красная кровь на серпе и таком же бесцветном шоссе. Даже вечно яркое небо Лос-Анджелеса утратило все цвета в сознании Алана.
— Твою мать! — выругался Сано и рывком слетел с постели. Волнение накрыло его с головой. Он понимал её состояние, ведь чувствовал это уже не единожды. Харуко уже не кричала, как раньше. От неё были слышны лишь судорожные попытки дышать.Её било холодной бесконтрольной дрожью, как мертвецов перед кончиной. Сано, поддавшись навязчивой мысли, с грохотом опускается на колени и трепетно прижимая жену к себе, в смутной надежде привести её в здравый рассудок. Но Хару словно находиться в прострации, абсолютно не реагирует на реальный мир. Ей казалось, что всё происходящее в эту секунду — какая-то иллюзия. Всё кругом казалось чем-то чужим и совершенно непонятным её затуманенному разуму. Тело будто давило со всех сторон, запирая девушку в собственном мытарстве. Голова разрывалась от громкого стука сердца, который отбивал быстрый ритм и заставлял каждую частичку тела это чувствовать, а грудную клетку чуть ли не стонать от силы сжимания и боли.
— Хару! Приди в себя! Хару!Манджиро судорожно оглянулся кругом и, не выпуская Харуко с объятий, потянулся за стаканом с холодной водой. Резко дёрнул рукой, тем самым выплеснул прохладную воду прямо девушке в лицо, не переставая встряхивать её за плечо. Продолжая лихорадочно хватать воздух, Хару перевела взгляд из пола на ошарашенного мужа.
–Спасибо, — тихо прохрипела девушка. Из-за боли в горле.Сано с облегчением выдохнул и кивнул, внимательно наблюдая за глазами жены. Они были покрасневшими сильнее, чем вечером, а во взгляде читалась уже не усталость, а мучительная горечь утраты. Заплаканные аметисты выглядели также, как и несколько лет назад, в день смерти Хикэру. Он отчётливо помнит это, хоть и пытался тогда не смотреть на её муки. Сейчас Хару сидит перед ним, как тогда перед братом, такая же убитая горем. Хоть Манджиро и не слышал, что произошло, но, видимо, что-то ужасное, раз даже Харуко не сдержалась. Он с немым вопросом взглянул на неё, ожидая объяснений.
— Бабушку убили, — потресканными губами прошептала она и опустила взгляд. В нём на миг проскочило чувство вины? Неужели она винит себя в этом?Вместо ненужных слов Сано притянул её к себе и трепетно прижал к груди. Рука скользнула по растрёпанным волосам, поглаживая их. Теперь то он понимал, почему Харуко так остро отреагировала. Арата заменила ей мать, а теперь её убили, тем самым выбили воздух с груди и так почти не дышавшей девушки. Она посильнее прижалась к Майки, давая волю горьким слезам.
***
Даже через час лучше не стало. Ни когда Сано успокаивал её, прижимая к груди, никогда. леденящая тело, но не душу вода обливала Хару с ног до головы. Ни даже когда она неряшливо скидывала вещи без разбора со шкафа в чемодан. И сейчас, когда Майки что-то недовольно кидал в трубку, сидя на своём кресле и ожидая взлёта, Харуко всё также смотрела в одну точку, не спеша потягивая сигарету. Интереса ни к чему не было ровным образом, как и желания делать что-либо. Абсолютно. Не следя за временем, она потерялась в обсессии, словно в самом тёмном лесу среди огромных деревьев, которым не видно конца. Всё кристально одинаковое.
Осознание ситуации вроде есть, а вроде и вовсе нет. Здесь осознание играло с Хару, как рыбка с рыбаком. Она пыталась его словить, а оно проворно ускользало с уже уставших от неудач рук. Так было от самого начала, когда Харуко более менее пришла в себя, если это апатическое состояние можно так назвать. Сано постоянно кому-то звонил, с кем-то ругался и после каждого разговора приходил ей или что-то сказать, или просто молча прикоснуться, желая высловить этим поддержку. Он чувствовал перемены её настроения, слышал короткие вздохи и замечал полностью остекленевшие безразличием к внешнему миру глаза.
Наконец, закончив свой не самый приятный разговор с Хаджиме, который возмущался о таком поспешном решении полететь в Мехико, он сел, взял со стола янтарный виски, внимательно наблюдая за покачиванием жидкости, и недовольно бурчал в мыслях, почему они ещё не взлетели. Иногда бросал взгляды на поникшую супругу, которая иногда забывала стряхивать пепел с сигареты, и он падал ей на брюки. Но она и на это не реагировала. Такое поведение пугало Манджиро, но он понимал, что сейчас она и сама не в силах что либо сделать с собой. Бортпроводница не спеша подошла к пассажирам и подала голос.
— Госпожа Сано, курить на борту запрещено, — оповестила женщина и уверенно посмотрела на Харуко. Девушка подняла на неё всё также пустой взгляд, а затем перевела его на недокуренную сигарету и, погасив её об столик, извинилась, прикрывая набрякшие глаза.Тело казалось чужим. Она не хотела нарушать правила, просто не подумала об этом. Наверное, ей должно быть всё равно на замечание стюардессы. Но портить кому-то настроение она также не хотела, как и привлекать лишнее внимание. Наоборот, хотелось забиться в самый дальний и тёмный угол, скрутиться там в незаметный комочек и без лишних глаз пореветь. Но не так, как ночью при муже, а по настоящему. Прокричаться до степени срыва голоса, бить стены и всё, что окружает, со всей яростью, которая засела где-то в сердце. Крушить всё на своём пути и не оборачиваться назад. Не слушать противные наставления совести. Хотелось сделать что-то ужасное. Но больше этого хотелось лишь одного. Мести. Её Харуко жаждала, как люди — солнца, а Земля — дождя. Она хотела перебить там всех и каждого. Перегрызть глотку не только Коломбини, но и остальным семьям.
Но сейчас не время. Сначала похороны, затем всё остальное. Да и думать о мести сейчас должно быть стыдно. Она уже не раз прокрутила в голове все наилучшие воспоминания с Аратой. Но вместо того, чтобы отвлечься от всего, она вновь погружалась в раздумья, из раза в раз утопая в них. Голос о взлёте послышался где-то на фоне, и Хару отвлеклась от раздумий, на автомате пристегнулась и откинула голову назад. Сейчас опять всё начнётся. Она скинула, наверное, единственные ботинки без каблука с ног и подмяла их под себя. Организм устал от истерик и просил сна. Но поза казалась неудобной, как и одежда. Да и уснуть с такими мыслями будет сложновато, если и совсем невозможно.
— Хару. Ты устала? — оглядев жену, задав Манджиро банальный, но важный вопрос. — М? Нет, всё нормально, — приоткрывая губы в зевке и прикрыв его ладонью, сказала девушка. — Не ври мне. После взлёта можешь пойти в ту комнату, там есть кровать. Тебе нужно поспать, — указав пальцем в сторону небольшой двери. Рука потянулась к ней, доверчиво смотря на Харуко. — Спасибо, я постараюсь уснуть, — она протянула руку в ответ, позволяя сжать её в жесте поддержки.Когда подъём закончился и самолёт начал лететь ровно, направляясь в Америку. Харуко поднялась с удобного сидения и лениво пошагала в сторону недавно указанной Сано. Воздух был был тяжеловатым, но всё не так уж и плохо. Подушки встретили прохладой и мягкостью. Сначала сон не шёл ни в какую. Но через чуть меньше полчаса она провалилась в сон, забывая про навязчивые мысли. Так она и проспала большую часть полёта, проснувшись лишь под конец.
Волосы растрепались, а остатки макияжа остались на белоснежной подушке. Поправив слегка помявшуюся одежду, Харуко вышла с комнаты и направилась в уборную. Там она смыла влажными салфетками размазанную по щекам тушь и поправила длинные волосы, приглаживая их к голове. Затем вышла и заняла свое место. Сано, сидевший напротив, уснул, скорчившись на сидении и сложив руки на груди. Хмыкнув, девушка протёрла глаза и наклонилась к супругу, легонько дёргая его за плечо и шепча имя.
— Манджиро! Манджиро! — он поморщился и, проморгавшись, открыл глаза. — Да? Ты что-то хотела? — охрипшим голосом спросил Сано. — Скоро приземление. Нужно пристегнуться, — всё также тихо сказала Харуко. Он что-то неразборчиво пробурчал и, пристегнувшись, уснул.Сано заняла свое место, пристегнула ремень безопасности и взяла со стола стакан с дорогим виски. Медленно поднеся его к сухим губам, она не спеша потягивала алкоголь. Бортпроводница огласила о посадке, и Хару вновь расслабилась, прикрыла аметистовые глаза, надеясь на быструю посадку.
Долго ждать и вправду не пришлось. Всё прошло хорошо и без задержек. Они вышли с судна и направились к машине, ожидающей возле посадочной полосы, которую она попросила пригнать и оставить тут. Погрузив сумки в багажник, они сели в машину. Здесь было душно. Намного душнее, чем в Токио. Поэтому девушка сняла пиджак и открыла окна, впуская воздух в жаркое авто. Сано спрашивал, не лучше ли ему повести машину, но Харуко наотрез отказалась и завела машину, тронувшись с места. Ночной ветер обдувал их лица, приятно охлаждая. Безоблачное небо позволяло хорошо разглядеть яркие звёзды и освещать дороги и без фонарей вдоль асфальта. Пейзажи быстро мелькали за окном, не давая разглядеть ничего. Редкие из-за позднего времени проезжие машины громко сигналили, а Харуко не обращала на них внимания, лишь иногда добавляла скорости и, уносясь с главной дороги, повернула в резкий поворот. Там находился офис. Главный в округе и один из самых больших в Америке.
***
— Приветствуем, Босс! — склонив головы, поприветствовали они вошедшую девушку. — Доброй ночи, — ответила им Харуко. И заняла свое почётное место.Сано зашёл вслед за ней и сел на диван возле большого стола с людьми. Все кидали на него удивлённые взгляды, но говорить ничего не стали. Сейчас они боялись пикнуть что-то против Катрин Хуарес. Она была в слишком подавленном состоянии, чтобы противоречить ей. Приняв все слова сожаления, она громко вздохнула и сказала всем успокоиться. Гордо подняв голову, она начала свою речь. Долго говорить она не стала, сил на это не было. Поэтому немного обсудив дела офиса, она перешла к самому главному. После её слов все начали ахать и недовольно переглядываться. Мало кому нравилась эта идея.
— Миссис Катрин, вы уверены, что это хорошая идея? — спросил пожилой мужчина и протёр стекло очков. — Будет много жертв среди мирного населения. Мне не нравится эта идея, — поддержала его женщина.Многие соглашались с этим мнением, но большинство не издавали и звука, молча смотрели на стол. Отступать девушка не собиралась. Ей нужно было отомстить, и кому это навредит, её не интересует. Она эгоистка, и сейчас ей это нравилось. Поэтому, подняв леденящий взгляд на подданных, Харуко заговорила:
— Я не спрашивала вашего мнения. Я сказала делать и делать прямо сейчас! Следовательно, именно в эту минуту вы поднимаетесь со своего места и исполняете мой приказ! Бесспорно! — гаркнула Сано. Все суетливо подорвались со своих мест и, поклонившись, вылетели с кабинета. Лишь молчаливый Алан и ничего не понимающий Манджиро остались в просторной комнате. — Мне тоже не нравиться эта идея. Но я не буду мешать тебе, — отозвался молчавший всё это время заместитель. — Это жестоко. Однако месть должна быть исполнена, — спокойно сказала Харуко. — Хару, что ты им приказала? Они разбежались от тебя, как муравьи, — поинтересовался удивлённый Сано. — Скоро узнаешь. А сейчас нам пора. Алан. Езжай домой и готовься к церемонии, нужно проводить бабушку с достоинством, — поднявшись, сказала девушка и поднялась со своего места.Майки поднялся и быстро пошагал к двери. Хару не сомневалась, об этом решении она пожалеет ещё не раз. Однако думать об этом сейчас не хотела, от слова совсем. Теперь она думала лишь об мести. Сладкой, как мёд и горячей, как лава. На губах появилась кровь от слишком сильного укуса, но она продолжила идти по коридору, невзирая ни на что. Пришло время показать итальянцам их место.
***
Легонько прихлопывая пудру мягкой кисточкой, Хару внимательно рассматривала блеклую кожу, дабы не оставить тёмных участков кожи. Сегодня нужно выглядеть не ярче самого старого мертвеца. Хоть кожа Хару и была бледной, но этого, к сожалению, было недостаточно. Лицо должно быть белым, как снег, или может даже бледнее. Лишь губы да глаза отличаются на этой бледной физиономии. Цвет их чернее самой глубокой ночи в году, как и длинное слоёноё платье фламенко. Правда, даже на нём присутствует красочная роспись цветов и разноцветных черепов на подоле. Всё, как требуют традиции древних ацтеков. Хрупкие плечи открыты, их сзади прикрывает лишь длинная тёмная вуаль, закреплена на таких же тёмных волосах. Руки тоже прикрыты удлинёнными перчатками, только кольца надеты сверху, придавая рукам элегантности. Больше всего с этой массы выделяется пышный венок на голове. Цветы были живыми и ещё не вялыми. Каждый цветок имел свое значение, размер и даже цвет. А ещё он был тяжелым. Чертовски тяжелым. Голова девушка и так казалась не поднимаемым грузом, а тут на неё ещё и тяжелейший венок надели. Теперь держать голову ровно было ещё труднее. Хару мниться, что он сдавливает ей череп, выдавливая оттуда все нервные окончания и мозг.
Отложив косметику, девушка поднялась с неудобного стула и расправила невидимые складки на платье. Осталось лишь надеть последний аксессуар и можно выходить. Арату она ещё не видела, как и Гаспара, сразу ушла в комнату, приняла ледяной душ, а затем пошла собираться. Она рвалась вниз, где и была усопшая, но её не пустили, сказали, что это приказ Хуареса Старшего. Поэтому девушка не стала лезть туда и злить дедушку, а просто ушла к себе наверх. Сейчас, пытаясь застегнуть браслет, который ей когда-то подарила Арата, Сано проклинала скользкую ткань перчаток, из-за которых крючок выскальзывал из тонких пальцев. Хоть осознание вроде и пришло, однако слёзы так и прорывались потечь по напудренным щекам периодами. Краситься было тяжело. Иногда швыряя кисточки и недовольно ругаясь под нос, Хару всё же сделала макияж. В дверь негромко постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Манджиро в чёрном смокинге осмотрел комнату и сказал:
— Там скоро всё начнется, — кивнул на приоткрытую дверь и окинул девушку заинтересованным взглядом. Харуко была сосредоточена на своём деле и старалась поймать крючком петельку на браслете. Сано прошёл в комнату и поднял её руку немного выше, взял концы браслета и легким движением пальцев прекратил мучения супруги. Второй рукой он перекинул чёрную как смоль вуаль вперёд, прикрывая лицо девушки. — Нам пора, — огладив её руку через ткань перчатки, он развернулся к двери и несильно потянул её за собой. — Спасибо, — совсем сухо ответила девушка и, смотря в пол, пошла за ним. — Там собралось много людей, — пытаясь её хоть немного растормошить, сказал Майки. — Да, это родственники и знакомые. Ничего удивительного, — спускаясь по лестнице, Харуко всё также держалась за его руку, не отпуская.Он держал крепко, но нежно, словно малое дитя, вёл её за собой. В каждом его движении читалось тепло и умиротворение. С ним было спокойно, как на ромашковом поле, которое совсем недавно снилось девушке. Что тогда, что сейчас ничего не изменилось. Он также держит её руку и ведёт вперёд, несмотря ни на что. Успокаивает одним своим присутствием. Так было всегда. Лестница завораживала своим размашистым размером. Она была длинной и широкой. Места на ней было больше некуда. Тут бы поместилось больше восьми людей в ширину. Ей уже не одно столетие, как и самому особняку. Его построили очень давно, и передаётся он с поколение в поколение по линии мужчин. Здесь, на родине семьи Гаспара, и была основана «Santa Muerte». Здесь и началась история их знатного рода. Древнего, как сам Мехико, и могущественного, как сами ацтекские боги. Дедушка с особым энтузиазмом рассказывал о истории их семьи маленьким внукам. Истории звучали как самые настоящие легенды с книг. Хару и Хэру всегда внимательно слушали, обещая также рассказывать их своим детям. Но, видимо, не суждено. Хикэру давно покоиться под землёй, а Харуко уверена, что дети — это не для неё. На детей нужно тратить слишком много времени, а у Сано его нет, от слова совсем. У неё есть ребёнок, большой и любимый. Её группировка и люди, работающие в ней. Это и есть её единственная любовь.
В громадском тёмном зале собралось много людей. Они стояли почти в гробовой тишине. Только тихий плач нескольких женщин, слышался возле белоснежного гроба. Вуаль скрывала полный обзор, но большими грязными пятнами возле стен она видела размытые силуэты знакомых людей. Сано уверенно вёл её прямо к усопшей, где столпились лишь самые близкие люди для семьи Хуарес. Вот они проходят рядом с партнёрами из дальней Америки, теперь рядом с родственниками, которых девушка видела всего несколько раз. Они все шепчут слова поздравления, которые больше звучали как соболезнования. Харуко не отвечала, лишь беззвучно кивала головой, что было почти незаметно. Плач стал намного громче. Они почти вплотную остановились рядом с гробом. Люди понемногу отходили, давая увидеть почившую женщину. Её длинные белые волосы были аккуратно раскиданы по белоснежной подушке, а на глазах были едва заметные светло фиалковые тени, почти такие же, как и её блестящие глаза. Платье тоже было белым, вся она сегодня воплощение самого светлого ангела в этом и ином мире. Арата была прекрасной даже сейчас, когда её кожа начала синеть, а глазные яблоки еле заметно впали. Глаза защипало от резко налившихся в них слёз, а губы дрогнули и искривились в грустной улыбке. Дрожащая рука потянулась к ладони бабушки и мягко сжала её в своей. Она была холодной. Холодной, как сама смерть.
— Бабушка, — вздрагивающими губами произнесла Харуко и протяжно вдохнула воздух.Было больно. Жгуче больно. До самой дальней частички души девушка чувствовала боль, прожигающую в ней очередную бездонную дыру. Плачь Эмили на фоне, что отбивался от стен, лишь укрепляло чувство потери и вины. Стиснув зубы чуть ли не до скрипа, она не дала всхлипу вырваться наружу, лишь быстро проморгалась и развернулась к поникшему дедушке. Он стоял совсем хмурым, опустив голову вниз и не издавая лишних звуков. Он не хотел показаться слабым, но смерть жены знатно подкосила его. Это видно по его уставшему лицу. Харуко неуверенно шагнула к нему и мягко обняла его, прижимаясь поближе и на ухо шепча извинения. Он обнял её в ответ и совсем тихим голосом заговорил:
— Девочка моя, не извиняйся. Арата теперь в лучшем мире, там, куда нам не попасть. Гордись своей бабушкой, ведь она гордилась тобой, как никем другим, — слёзы водопадом льнули по белоснежным щекам, а плечи вздрогнули. Харуко закивала и горделиво растянула губы в самой горькой улыбке. — Ты прав, мы должны быть несомненно потешно. Что бабушка ступила на путь перерождения, — прошептала Сано и отошла к своему мужу, давая остальным попрощаться.Многие подходили и оставляли цветы возле ног, коротко кивая в знак уважения. Наконец гроб закрыли, и несколько мускулистых мужчин подняли его на плечи, направляясь к двери. Самые близкие люди пошли за ним, сдерживая непрошеные слёзы. Несколько танцовщиц, которых заказывают специально на похороны, бросились в пляс, громко и весело хлопая в ладоши и отбивая ногами ритм. Они кружились, словно снежинки, с весёлыми улыбками на лице. Все они были весёлыми и под праздничную музыку сзади идущих музыкантов скакали с места на место, виляя бёдрами. Их разноцветные юбки кружились вместе с ними, создавая подобие самому яркому цветку. Харуко крепко держалась за руку супруга, горделиво вскинув голову вверх и растянув губы в горькую улыбку. Размеренный стук её туфель отдавался в голове, как и ритм музыки. Голова побаливала, но обращать на это внимание она не стала. Шла за мужем и не подавала признаков грусти. Лишь красные глаза выдавали её слёзы и плохой сон.
Они всё приближались к уютному, как бы это странно не звучало, семейному кладбищу, под шорох маракасы, бренькание балалайки и свист флейты. Зелёные деревья окружали всё вокруг, освобождая лишь узенькую дорожку, вымощенную большими камушками. Вдалеке виднелись высокие каменные плиты с золотой эпитафией, на которых сидели множество чёрных птиц. И лишь одна белая сидела на ветке дерева, около глубоко выкопанной ямы. Возможно, это было посланием, однако зацикливаться на этом никто не стал. Мужчины медленно опустили белый гроб в яму и начали закапывать, пока остальные кидали вниз цветы и сладости. В основном это были гвоздики, и лишь меньшинство кидали белые каллы — любимые цветы Араты. У неё даже на свадьбе был букет, исключительно из этих прекрасных цветов. Когда крышку гроба уже было не видно, Сано перекинула вуаль обратно назад, и сняла с головы пышный венок. Она улыбнулась и положила его на самый верх свежей земли. Тихо шепча слова прощания. Больше Арату в живую, девушка не увидит. Теперь она будет приходить к внучке в редких снах и жить в её чёрством сердце.
После все неспешно вернулись назад в дом и уселись за пышно накрытый стол. Время поминок. Кто-то тихо переговаривался, кто-то молча смотрел в тарелку, а кто-то пил. Много пил. Эмили уже допивала восьмой шот текилы, становясь всё веселее с каждой рюмкой, и прекращать не собиралась. Скорее всего, её мужу придётся тащить её на себе, если получится. Музыканты всё так же играли на фоне, разбавляя звенящую тишину. Глянув на часы, девушка поднялась из-за стола, обращая на себя всеобщее внимание. Она вальяжно вышла в центр комнаты и, постукав кофейной ложечкой по полному бокалу белого вина, начиная свою речь:
— Извиняюсь за прерванную трапезу, но я хотела бы произнести речь. Я благодарю всех и каждого присутствующего здесь за то, что нашли время посетить похороны моей дорогой и многоуважаемый бабушки. Как вы знаете, смерть — это большая радость и начало перерождения души, которая в скором времени начнёт свой новый путь в этой жизни. Но, ушла Арата не так как многим бы хотелось. Поэтому я, как представительница самой весёлой богини смерти, решила устроить небольшой фейерверк, дабы потешить наши грешные души. Прошу внимание на экран, — большой телевизор сзади включился и на экране показались записи с камер наблюдений, прямое транслирования. Харуко развернулась к телевизору и подняла руку с телефоном. Её палец ткнул на кнопку с отправлением сообщения и она, улыбнувшись сильнее, подняла бокал вверх и сказала: — Да начнётся величайший фейерверк в истории!Как только девушка перевернула бокал, город на экране вдруг рванул и вспыхнул как спичка. Здания начали рушиться, а люди суетливо бегать и кричать от ужаса. Дым. Руины. И Страх. Это единственное, что было в экране телевизора. Довольно блёснув глазами, она развернулась к присутствующим и глубоко поклонилась, вытянув руку с пустым бокалом. На лицах читался восторг и испуг, удовлетворение, боязнь. Все эмоции смешались в одну. Лишь Хару чувствовала экстаз в перемешку с пустотой. Она отомстила, но ещё не в полной мере. Этого недостаточно. Нужно больше. Намного больше. Она должна убить их. Всех и каждого. Итальянская мафия должна умереть или покинуть эти земли.
***
Боль в ногах была адской. Они кровоточили от сильных ударов, отдавали болезненными разрядами при ходьбе и тряслись от перенапряжения. Дыхание становилось всё тяжелее и тяжелее. Голоса так вообще не было, поэтому вместо криков выходило лишь скрипучее кряхтение, как у старой бабки. Губы разодраны от сильных укусов при боли в теле, а глаза красные от недосыпа и постыдных слёз. Хару еле стояла на опухших ногах, но продолжала бить потёртую и еле висящую грушу с невероятной силой. С дня похорон прошло больше пяти дней. Всё это время она провела здесь. Это было её личное пространство, где она выстраивала вокруг себя поразительных масштабов стены. Тренировалась до конечной и вырубалась прямо в зале на твёрдом полу. Раны не успевали заживать и при каждом движении вызывали боль и желание оторвать их вместе с корнями чувств. Кушать она наотрез отказывались, иногда разрешая себе несколько глотков воды, что казались остальным мизерными. Но ей, видимо, хватало.
Когда ноги переставали подниматься, Сано, еле таща их, лезла дальше. Тогда в руках появлялись ножи, сенбоны и маленькие сюрикены. Сначала она кидала их медленно, а затем быстро, при легком покачивании тела со стороны в сторону. При неосторожном обращении с холодным оружием на пальцах появлялись порезы. Сконцентрироваться на цели было тяжело. От голода и переутомления в глазах всё расплывалось, а тело отказывалось двигаться. Однако дать себе поблажку у неё не было права. Она сделала ошибку, значит, нужно наказать себя. Жёстче, как можно жёстче. Из-за её оплошности погиб дорогой для Харуко человек. Чтобы не допустить это ещё раз, она должна натренировать свое тело до идеала.
Если это получалось без промахов, и ноги хоть немного отдохнули и уже были в силах выдержать вес тела, то Сано брала в руки пистолет. Целилась на бегу, стреляла лежа, иногда даже с двух пистолетов, меняла магазин на скорость и так по кругу, пока не вырубалась от переутомления или голода. Манджиро несколько раз заходил, но толку от этого не было. Девушка прогоняла его, прося оставить её в покое. Если не слушался и продолжал наступать, то начинала истерить, как не в себе. Смерть Араты была слишком большой утратой. Это излишне сильно ударило по Харуко и ввело её в состояние, которое было при смерти брата — чувство апатии. Она хоть и смирилась, тем не менее в сердце до сих пор пылало неугасимое желание отомстить. Отомстить за каждый лишний шаг. За каждую секунду боли. За каждую слезу. Она должна это сделать. За то, что они окунули её в грязь. За не щадящую боль в груди. И за близкого человека, с которого как сорняк выдернули корни жизни. Такое невозможно простить, и Хару не намерена этого делать. Дверь вновь открылась, и внутрь вошёл мужчина. Девушка недовольно повернулась и громко вздохнула.
— Тебе нужно покушать, — в который раз повторил Сано, стараясь не смотреть на кровоточащие раны. — Я уже устала вторить, что не хочу и чтобы вы не заходили сюда. Дайте мне разобраться с мыслями, — размяв руки, проговорила она. — Ты изводишь свое тело. Ничего хорошего это не даст. Пойдём, ты немного отдохнёшь и опять вернешься в строй, — Сано подошёл ближе и выжидающе посмотрел на упёртую, как осёл, супругу.— Нет, — коротко сказала Харуко и вновь развернулась к груше, готовясь бить руками.
— Ладно, тогда будет по моему. Майки без замедлений подхватил жену на руки и направился к двери, попутно уклоняясь от сопротивляющихся ударов руками, а то и ногами.Всю дорогу до кухни Сано сопротивлялась и пыталась вырваться, однако Манджиро держал её крепко, не ослабляя хватку ни на минуту. Когда она всё же немного успокоилась, он усадил её на стул перед тарелкой и заставил кушать, угрожая тем, что если не согласиться, то он насильно впихнёт в неё еду, и для убеждения сжал её щёки пальцами, заставляя открыть рот и показать, что сейчас она ничего не сможет сделать. Поэтому, ещё немного злостно поворчав, Хару принялась есть. Сначала всё шло туго, организм не хотел принимать пищу, она ела через силу, сдерживая рвотные позывы. Потом всё пошло немного лучше, но многим похвастаться девушка не могла. Тошнота так и сопровождала её всё время. Когда тарелка опустела, Сано, также не спрашивая, подхватил её на руки и понёс в душ, не слушая возмущения о том, что она может дойти и сама.
Ушибы жгли и кровоточили, когда на них попадала вода. Девушка лениво терла кожу мочалкой, распределяя гель для душа.Мышцы ныли от упорных тренировок, которые скорее можно назвать муками. Словно издевались над Харуко и её стараниями.
Когда пытки, называемые водными процедурами, закончились, Сано наспех перемотала конечности бинтами и без сил побрела к расстеленной постели, что ждала её уже несколько дней. Ей нужно поспать и вернуться в офис. Пора уже возвращаться в реальность и начинать готовиться к своему плану, который она обдумывала всё это время. Сон не заставил себя долго ждать, затянул Харуко в пучину сладостных мар, не давая вырваться. Манджиро же уселся на мягкое кресло — качалку и сидел там всё время сторожа сон жены и параллельно работая на ноутбуке. Работа сама себя не сделает, особенно если ты глава якудза.
