Социализация по-детройтски

9 февраля 2039

      Коннор и вправду больше не обращался к Хэнку за помощью по вливанию тириума 310. А Хэнк, размышляя об этом, осознавал, что был бы не против посодействовать, но сам помощи не предлагал. Да и делал это Коннор всегда в то время, когда Хэнка не было дома: он понимал это по тому, что ни разу за три недели не заметил, как Коннор делает инъекции.       Хэнк взаправду находил его способ «питания» печальным. Любое насыщение тела энергией, не включающее в себя жевание пищи или отпивание жидкостей, казалось Хэнку ненормальным. А Коннорово переливание крови неприятно напоминало ему другую часть его жизни — довольно далёкую, бывшую с ним в его молодости, и уже не ранящую так, как это было раньше.       Но как-то раз Хэнк всё же наткнулся на Коннора за одним из вливаний. И произошло это в самое неожиданное для Хэнка время суток.       Это случилось ночью, далеко за полночь. Хэнк в тот вечер ушёл спать пораньше, поскольку дело было накануне важного (чему он был рад) задания, и лейтенант планировал выспаться. Но сон не шёл, как это часто бывает по закону подлости, и Хэнк лишь проворочался в постели — добрых два часа. Причин на то, чтобы не спать, могло найтись несколько — как минимум парочка, — но в истории той ночи это было не главное.       Итак, в третьем часу утра, в самом начале 9-го февраля, Хэнк, в крайнем недовольстве из-за бессонницы скрипя зубами, встал с кровати и отправился отлить. Охваченный недовольством, он вихрем метнулся из спальни в ванную и… увидал там Коннора.       Хэнк пребывал в порыве раздражения, когда открыл дверь. Он замер на пороге ванной, и в тот же момент встретился взглядом с Коннором, стоящим посреди комнаты в одних штанах, босыми ступнями на кафеле. До появления Хэнка он явно стоял в одном положении, не двигаясь, и в ту секунду, дёрнувшись от неожиданного хлопка раскрывшейся двери, выронил пакет с голубой кровью, который держал в руке.       Дело в том, что в этот раз пакет крепился трубкой не к точке под бицепсом, как в тот злополучный (или судьбоносный…) вечер на кухне, а к груди — прямо к месту под грудиной, недалеко от которого, в чём Хэнк был уверен, находилось синее тириумное сердце. Пакет ещё пару секунд болтался на трубке после того, как выскочил из рук испуганного Коннора, однако тот быстро скоординировался. Когда Коннор нырнул к полу, подхватывая пакет, лицо у него сделалось такое, будто его вот-вот стошнит — растерянное и напряжённое одновременно. К счастью, фиксация трубки не повредилась.       — Ты чего, Коннор? Это же я.       Коннор покачал головой и поднял пакет на уровень головы — там он его и держал, перед тем как в ванную ворвался Хэнк. Держал, стоя столбом, и его автоматизированная рука, очевидно, совсем не затекала.       — Не ожидал тебя тут увидеть, если честно, — сказал Хэнк с ухмылкой. — Я-то думал, ты занимаешься этим, когда я на службе.       Коннор подозрительно прищурился, пытаясь выискать в лице Хэнка намёк на иронию или какую-то слишком человеческую, непонятную для него шутку, но быстро отвёл взгляд и снова лишь промолчал.       — Ты какой-то молчаливый. — Хэнк неуверенно почесал затылок.       Коннор снова посмотрел ему в глаза — на этот раз изучающим взглядом, уже больше похожим на взгляд человека, настроенного на общение.       — Я не хотел попадаться вам на глаза в процессе питания, — пояснил он. Впрочем, от этого объяснения Хэнку проще не стало.       — Почему? — спросил Хэнк в замешательстве. После того вечера в кухне они не говорили о том инциденте, как и о тириумном способе питания в целом, и Хэнк даже не подозревал, что что-то в этой теме может быть недосказанным или неудобным. А Коннору так явно казалось — это Хэнк видел по его сконфуженному лицу, да и по всей ситуации, в которую они только что попали.       — Не думаю, что вам приятно лицезреть андроида, производящего инъекцию голубой крови, потому что это неестественно.       Хэнк нахмурился и замахал рукой.       — Так, стоп, стоп, — Хэнк сделал пару шагов к своему собеседнику и встал посреди ванной, уперев руки в бока. — Во-первых, можешь засунуть свои предположения себе же в жопу. А во-вторых, мне абсолютно посрать на твой способ питания. То есть… мне не посрать. Не в том смысле. Короче, я не вижу в нём ничего страшного. — Хэнк вздохнул. В полтретьего ночи голова соображает совсем не так хорошо, как хотелось бы (или Хэнк просто искал себе оправдание). Он потёр пальцами переносицу. — Это как минимум интересно.       Коннор глубокомысленно выдохнул в нос и потоптался возле ванны.       — Блин, я и не думал, что ты этого стесняешься. Эй, Коннор, — позвал он, привлекая к себе внимание. — Ты можешь делать это своё… питание, когда захочешь. Меня это абсолютно не отторгает. Это даже как-то, — он посмотрел на трубку, торчащую из-под грудины Коннора, — притягательно. По-жуткому, знаешь. Но не сильно жутко.       — Хэнк… — Коннор оборвал себя на полуслове, очевидно, не найдя, что ответить. Но в глазах его появилась эта странная мягкость, которую прежде Хэнк уже ловил на себе пару раз.       Хэнк махнул рукой, освобождая Коннора от необходимости что-либо отвечать.       — Так или иначе… — проворчал Хэнк и протопал к унитазу.       Избавив мочевой пузырь от излишков жидкости, Хэнк одним движением вернул на место свои домашние спортивные штаны и, смыв бачок, обнаружил, что Коннор невозмутимо и внимательно следит за его движениями — и следил в процессе, чего Хэнк не мог не заметить боковым зрением.       — Что? — спросил Хэнк, весело хмыкнув. — Никогда не видел ссущих людей?       Коннор внезапно смутился и, неловко улыбнувшись, опустил взгляд.       — Вообще-то нет.       — Хорошо вам, андроидам, — вздохнул Хэнк и сел на табуретку. Она без дела кочевала по ванной ещё с года своей покупки, и в тот вечер использовалась по своему прямому назначению впервые за долгое время. — В сортир ходить не надо. — Хэнк нахмурился. — Постой, но куда же девается тириум? Если ты его регулярно доливаешь.       — Он выходит переработанным через поверхность тела, — сдержанно ответил Коннор. — Через волосы и ротовую полость. И через кожу — кожа у нас очень похожа на вашу.       Хэнк закивал.       — Звучит знакомо. В общем, вам тоже иногда надо мыться.       — Ну да, — просто сказал Коннор.       — Я никогда не слышал, чтобы ты был в душе.       Коннор напрягся.       — Я делаю это, когда вы на работе. Хэнк, хватит этого допроса. Пожалуйста…       Вид у Коннора сделался какой-то страдальческий. Глаза у Хэнка округлились — ему подумалось, что он явно застал Коннора не в самом понятном состоянии. А может, процедура вливания тириума была для него своего рода интимной? Подумав об этом, Хэнк хмыкнул, но ему стало неловко, и лицо его сделалось мягким.       — Коннор.       Поднявшись со стула, Хэнк предпринял попытку взять из рук Коннора полупустой пакет с тириумом. Тот, однако, замешкался и поначалу не хотел выпускать сосуд из рук, глядя на Хэнка с выражением крайнего замешательства. Было ясно, что мотивы Хэнка ему непонятны. Потому Хэнк накрыл его цепко держащую пакет ладонь своей, стараясь вложить в этот жест всю мягкость, на которую был способен. Его старания увенчались успехом — рука Коннора расслабилась, как и черты его лица, которые до этого были напряжены от непонимания Хэнковых действий и умыслов. Судя по всему, Коннору просто надоело противиться, и он отдал себя в распоряжение Хэнка и его молчаливых намерений.       Хэнк подвёл Коннора к ванне и усадил на её край, а пакет с голубой кровью уложил на внутреннюю стенную полку — так, чтобы трубки хватало до обоих концов этой причудливой капельницы.       — Так ведь гораздо удобнее, верно? — проговорил Хэнк и сел обратно на свою табуретку. Он решил не замечать трепетного выражения на лице Коннора. — Если не хочешь, то я не буду с тобой говорить обо всех этих… физиологических штучках.       — Я хочу, — сказал Коннор без размышлений. — Можете спрашивать меня о чём захотите.       Хэнк взглянул на Коннора с очень выразительным вопросом в глазах.       — Я передумал, — пояснил Коннор. — Это не так уж легко, но я буду рад обсудить с вами эти вопросы. Так что, вам правда кажется это интересным? Этот процесс, — спросил он без всякой паузы, отчего Хэнк даже не сразу вспомнил, о каком «интересе» идёт речь.       — Я что, похож на балабола?       — Нет.       — Значит, считаю.       — Тогда скажу вам вот что. Ночью это увлекательнее, — признался он тихо и стукнул пальцем по груди, которая на сей раз была покрыта ровным слоем обыкновенной кожи — только трубка из неё торчала необыкновенно, синяя и пульсирующая. — В этом есть своё очарование. Во всяком случае… так это ощущается.       Хэнк задумчиво хмыкнул, глянув себе под ноги.       — Вообще-то, многим людям нравится делать всякие вещи ночью. Например, рисовать. Или сочинять книги. Я сам не творческий, но понимаю это чувство. Мне, например, нравится гулять в ночные часы. Город в это время суток преображается, и кажется, что перед тобой открыты все пути. Это вдохновляет, я бы так сказал.       Коннор понимающе кивнул. Ему, кажется, становилось всё комфортнее, и лицо его расслаблялось, а плечи опадали. Он положил руку на грудину — поначалу это движение было похоже на то, которым он приглаживал свой старый галстук, вот только на сей раз грудь его была обнажена, а потому приглаживать на ней было нечего. Ладонь его так и осталась над трубкой, будто он слушал своё сердцебиение.       — А почему ты сегодня вливаешь в этот сосуд? — спросил Хэнк, глядя на спокойную ладонь Коннора.       — Я всегда вливаю тириум через грудь. Так удобнее. Можно орудовать двумя руками сразу. А ещё так надёжнее.       — А что ж ты мне в тот раз не сказал сразу?       — Потому что вам было бы более знакомо сделать инъекцию в руку. Это было бы удобнее для любого человека.       — О, Коннор…       Истина, открытая Коннором этими словами, попросту очаровала Хэнка. Значит, Коннор, даже в том своём полуобморочном состоянии, просчитывал события, волновался о чувствах и комфорте Хэнка? Чёрт возьми, это было приятно. И это слабо сказано. У Хэнка, блин, даже ком в горле встал.       — Я… ценю твои слова, — нашёлся, наконец, Хэнк. Он хотел бы вложить в ответ всю свою признательность, показать, что ему небезразлична искренность Коннора, но загрубелый характер не позволял ему сделать этого. Однако Хэнк и вправду был признателен и тронут — как и любой другой на его месте, открой кто-то перед ним душу вот так.       Коннор вздохнул.       — Знаешь…       Хэнк помедлил. Поддавшись порыву, он задумал поделиться кое-чем с Коннором — взамен. Неуверенность гнула свою линию, но Хэнк поборол её.       — Дело в том, что твой, ээ, тип подзарядки напоминает мне парентеральное питание. Когда умирал мой отец, он… Отец в течение месяцев погибал от болезни Крона и содержался на внутривенном питании. Но ты не думай, что у меня какие-то флэшбеки. У бати вот тут стоял катетер, — Хэнк хлопнул себя по правой части груди, под ключицей, — и вообще это внешне не похоже. Но сам принцип, понимаешь… у тебя жрачка ходит по крови. Буквально. Жрачка для мозга. И это…       Хэнк замолчал, не в силах подобрать нужного слова.       — …выглядит жалко? — подсказал ему Коннор. Хэнк поднял взгляд и обнаружил, что тот внимательно всматривается в него.       Сука. Парень угадал. Он слишком чуткий для андроида.       — Да нет, не совсем, — соврал Хэнк. — Короче… не стесняйся, ладно? Я же вижу, что тебе хорошо делать это в компании. А что до меня, так я бы уже сто раз успел привыкнуть.       А ещё Хэнк был благодарен Коннору за то, что тот не стал вдаваться в тему про отца.       Рука Коннора дёрнулась — Хэнк был готов поспорить, что она дёрнулась в его сторону. Они, вообще-то, сидели так близко друг от друга, что ещё сантиметр — и коленка Хэнка уткнулась бы в коленку Коннора, и друг до друга было рукой подать — буквально. Может, у Хэнка начинались галюны, но ему подумалось, что дрогнувшая рука Коннора собиралась потянуться к его собственной.       Хэнк одёрнул себя от этой мысли. О чём он вообще думает?       Так или иначе, ничего больше не произошло. Они просто умолкли на какое-то количество минут, и сидели в ночной тишине, думая каждый о своём — и, может статься, это «своё» значило «об одном и том же».       А потом Коннор зашевелился, и Хэнк проследил взглядом за тем, как тот подносит руки к грудине.       — Закончилась, — сказал Коннор и отцепил от себя катетер.       Сначала он каким-то замысловатым движением надавил на грудь ладонью, и надсердечные пластины разъехались, давая ему доступ к катетеру. Щёлкнув замычками, его пальцы какое-то время подержали трубку с пакетом в воздухе, колеблясь, а потом решительно бросили их в ванну. Хэнк наблюдал за этим остолбенело и потому не увидал, как по ванне разбрызгалась голубая кровь, прежде сидевшая остатками на конце трубки, потому что взгляд его приковался к груди Коннора.       — Ох, стой, стой, — воскликнул он в секунду, когда Коннор снова потянулся к груди. — Это что там у тебя… сердце бьётся?       Он завороженно всматривался внутрь груди Коннора, руки которого замерли на полпути к открытым пластинам. Взору Хэнка была открыта некоторая часть содержимого этой груди, и в том числе — самый главный её элемент. Сердце. Оно сияло ярким синим светом и билось совсем как человеческое, и от него отходило несколько крупных сосудов.       — Это моё сердце. И теперь оно бьётся медленнее, — тихо, но торжественно объявил Коннор с искоркой в глазах, которую Хэнк, однако, не видел, потому что не мог оторвать глаз от пульсирующего тириумом сердца.       — Медленнее? А это, ээ, хорошая новость? — просипел Хэнк.       Его обуревали необычные чувства, которых он никогда прежде не испытывал. Да и немудрено — не каждый день выпадает возможность собственными глазами созерцать трепещущее сердце андроида, до которого можно в считанные мгновения дотянуться рукой.       Коннор тихонько рассмеялся. Такое проявление эмоций, обыкновенно не свойственное ему, удивило бы Хэнка, если бы не другой, более огорошивающий его объект, который в ту секунду своим мерным биением едва ли не гипнотизировал Хэнка.       — Это значит, что я в порядке. Хэнк, — проговорил Коннор тихо и с улыбкой в голосе.       Внезапно Коннор взял ладонь Хэнка в свою и решительным движением приложил её к своей грудине — над тем местом, где раскрывались пластины, над сердцем, над самым краем этой странной пропасти.       Коннор накрыл пальцами ладонь Хэнка, и мужчина собственной кожей ощутил, как бьётся сердце Коннора. Медленно — Хэнк сказал бы навскидку, что с частотой шестьдесят ударов в минуту. Сильно — с гораздо большим усилием, чем сердце человека. И мерно — настолько мерно, насколько это возможно, и эта мерность загадочно гармонировала с полуприкрытыми глазами Коннора, в которых читалось умиротворение и спокойствие.       — Твоё сердце преисполнено света… буквально, — выдавил Хэнк, глядя на синее сияние.       — Вы не пробовали писать стихи, лейтенант? — спросил Коннор с нежной иронией в голосе. — Пожалуй, у вас есть к этому задатки.       — Не умничай, — буркнул Хэнк, но не смог удержаться от улыбки.       Очевидно, он ещё долго будет оставаться лейтенантом — как минимум на словах, даже если внезапно перестанет быть им в реальности. Но Хэнк решил не реагировать на эту шпильку.       Внезапно Коннор надавил на его ладонь, а та надавила ему на грудь, и каким-то причудливым технологическим образом за этим последовало движение надсердечных пластин. Они закрылись, преградив Хэнку вид на обнажённое сердце Коннора, и его рука оказалась… всего лишь лежащей на простой груди, вполне человеческой на вид. И эта грудь совсем не казалась обнажённой — и вряд ли теперь покажется таковой в полной мере. Только не после того, как Хэнк видел то, что она хранит под собой; то, что нельзя увидеть ни у одного человека, сидя в ванной у себя дома.       С лёгкой бестолковостью Хэнк смотрел на их руки, из которых одна, его, была накрыта другой. Кисть у Коннора была менее грубая, а пальцы — изящнее и длиннее, чем у Хэнка, и Хэнк невольно ею залюбовался. Вся эта ситуация ввела его в состояние некой заторможенности, и ему даже в голову не пришло оторвать руку и отстраниться.       И Коннор накрыл обе их ладони второй рукой.       Теперь, когда Хэнк не видел сердца Коннора — которое, как бы ни было оно завораживающе и прекрасно, оставалось сердцем андроида, — ему казалось, что под его ладонью была грудь обычного молодого мужчины. Она была тёплая, и её кожа трепетала от биения механического сердца, которое без доступа взору теперь не казалось таким уж механическим. И от этой метаморфозы Хэнк чувствовал себя не в своей тарелке.       — Я заметил одну странность в себе, — проговорил Коннор. — Когда вы иногда…       — Ты.       — …ты. Прикасаешься ко мне… — Коннор вдруг прервался. Впервые за долгие минуты Хэнк поднял взгляд на его лицо. Оно было умиротворённое, но в ту секунду мелькающий жёлтым диод выдал его замешательство — на секунду сбившиеся мысли. — Ты мог заметить, что моя кожа остаётся неизменной. Возможно, ты не знаешь, но абсолютно в любом случае, когда андроиды прикасаются друг ко другу, их кожа деактивируется в области прикосновения. Это происходит от считывания информации. Например, мыслительных процессов. Я хочу сказать, что… ты — человек, и в те разы, когда ты прикасался ко мне, моя кожа оставалась прежней. И сейчас так. От этого я чувствую себя более стабильным и похожим на тебя. И в то же время, несмотря на то, что человек не может считать ничего при прикосновении, как и андроид не может у человека, мне всё равно кажется, что в такие моменты я что-то читаю о тебе. И что ты что-то читаешь обо мне. И мне это нравится. Это очень… загадочно.       — Коннор, — Хэнк сдвинул руку, проведя ладонью от грудины Коннора по правой части груди и до живота. — Ты чувствуешь прикосновения? Физически.       Впрочем, пальцы, вцепившиеся в ладонь Хэнка, когда та нежно спускалась по коже Коннора до его солнечного сплетения, красноречиво говорили Хэнку о том, что всё он ощущает.       — Да. И мой мозг тоже это чувствует, — пробормотал Коннор.       Хэнк услышал в его тихом голосе нечто похожее на человеческую хрипотцу и прокашлялся, неожиданно придя в себя.       — О боже. Я флиртую с андроидом, — сказал Хэнк с деланным сарказмом. Звучало это, впрочем, добродушно.       Не желая огорчить Коннора — который в последние дни казался слишком уж впечатлительным и ранимым, — Хэнк аккуратно вытащил ладонь из-под его рук и, неуклюже похлопав по ним, оставил их на его точёной груди.       — Я пошёл спать. Завтра мне нужно быть в форме, задание-то похитрее, чем все январские вместе взятые, — сказал Хэнк.       Хэнку стоило больших усилий произнести это спокойно и легко, потому что вид Коннора в ту минуту внушал ему чувство досады. Парень сидел на краю ванны, да так и держал свои ладони, одна на другой, на груди и смотрел в пол, и у Хэнка от этого щемило сердце. И что-то ещё подмешивалось в это чувство, потому что Коннор не выглядел расстроенным. Скорее… задумчивым и сбитым с толку. А потому возможно, что это в самом Хэнке было дело — потому и щемило.       Хэнк вздохнул. Вообще-то он понимал, что с ним не так: он просто не хотел отсюда уходить. Но ситуация, которая сложилась между ними двумя в тот вечер, была для Хэнка, вероятно, не менее неожиданная и озадачивающая, чем для Коннора. В конце концов, думал он, что могло бы произойти дальше? Продолжение разговора? Продолжение этих нежностей?       Подумав об этом, Хэнк нахмурился и, ещё раз взглянув на Коннора, ушёл из ванной.