Социализация по-детройтски

9 февраля 2039

      — Десятое февраля — это суббота.       Так прозвучала фраза офицера Криса Миллера — громко, позабавленно, но с такой выраженной расстановкой, будто он учил счёту маленького ребёнка. Впрочем, Хэнк даже и не думал возмущаться, потому что Крис ни в чём его не укорял. Да даже если бы и укорял — по правде, в ту минуту Хэнк сам тупанул.       Они вдвоём стояли у столиков в полицейском буфете и пили кофе с пончиками. Дело было к вечеру. То серьёзное задание, перед которым Хэнк так хотел выспаться, разрешилось куда быстрее, чем он ожидал, и теперь, когда шёл четвёртый час дня, Хэнк отхлёбывал растворимый кофе и думал о том, что не хочет идти домой. Он даже подумывал о том, чтобы посидеть в офисе до конца рабочего дня и почитать старые висяки из архива, но желания на это у него не было тоже.       Теперь его нежелание возвращаться имело совершенно другую окраску, нежели чем когда это было в декабре — в декабре, который для него стал уже довольно далёким. В первой половине дня, когда они с Крисом разгребали проблему, поставленную перед Хэнком Фаулером, мысли лейтенанта были чётко и профессионально приземлены и ничто не могло отвлечь его от миссии. Но когда они вернулись в участок, сдали дело и протопали в буфет, Хэнк мгновенно мысленно переключился на другую сторону своей жизни. Сторону, которую уже впору было называть «ночной».       На то задание Хэнк опять позвал с собой Криса. Капитан смотрел на это положительно — в конце концов, Крис был способный малый, и рано или поздно Фаулеру придётся поднять парня в должности до сержанта, при всём его старании и неустанности в работе. Однако Хэнк, будучи лейтенантом, обладал достаточными полномочиями, чтобы самостоятельно решать, кто из сержантов или офицеров может отправиться с ним на то или иное дело. Так что ему было глубоко посрать на то, что там думает Фаулер — одобряет тот его выбор или нет.       Всякий раз, когда Хэнк пребывал на заданиях вместе с Крисом, он невольно вспоминал Коннора: та парочка дел, что они успели провести вместе в ноябре, заставляла Хэнка думать о возможности Коннора быть здесь, с ним, в лице напарника, даже спустя месяцы. А ещё ему было чертовски интересно, как проявил бы себя Коннор теперь, когда он перестал быть ограниченным своей дурацкой программой. Вполне возможно, что его уникальные умственные способности вкупе с новым, неординарным взглядом на мир позволили бы ему проводить дела ещё более эффективно.       Но пока что единственным полицейским в участке, который был достаточно приемлем для Хэнка (что означает ровно то же, что и «не бесил и не придирался к его недостаткам»), являлся Крис. Он был молодой, прыткий, надёжный, неглупый и, как выразился бы сам Хэнк, без выебонов. В общем, Крис был нормальный малый. Но… до Коннора он не дотягивал. Естественно.       Думая в такие часы о Конноре в лице детектива, Хэнк хотел самому себе вправить мозги. Он испытывал негодование — на кой ляд он думает о том, что в реальности неосуществимо? С чего он вообще думает о Конноре? А самое главное — с какого перепуга он думает о нём так много и часто?       Но не думать о Конноре он не мог и оттого чувствовал себя дураком. А ещё Хэнк был очень напряжён — только когда находился в участке, конечно, во время заданий всё шло хорошо. Напряжён оттого, что почти все его мысли сводились к одному-единственному объекту: как будто ему больше не о чем подумать, как будто с этим объектом были связаны какие-то проблемы, как будто он представлял собой задачу, которую Хэнку следует решить. Но нет же. Так зачем Хэнк возвращался к нему мыслями каждую четверть часа, словно какой-то озабоченный?       Вот это всё и напрягало Хэнка. А в тот день, после едва минувшей странной ночи осветившийся холодным зимним солнцем, Хэнку было просто невыносимо от этих дурацких мыслей. Они так раздражали Хэнка, что он готов был буквально сорваться на кого-нибудь, размазать кому-нибудь нос, и он понимал, что это глупо. Ему ведь было не пятнадцать. И не двадцать. «Тем более, блядь», — мысленно выругался Хэнк, скрипнув зубами.       — Ты чего, Хэнк?       Хэнк поднял глаза от кружки с кофе. Это позвал его Крис. Ну вот, замечательно, теперь его мысли стали заметны посторонним.       — Да так, — бросил Хэнк и отхлебнул кофе.       Буквально минуту назад Хэнк по рассеянности (которая охватила его в ту самую секунду, как он, сдав Фаулеру дело, переступил порог его офиса) ввёл Криса и самого себя в заблуждение. У них шёл повседневный разговор, и он почему-то решил, что завтра — пятница. Когда Крис его образумил, Хэнку захотелось сквозь землю провалиться: не хватало ещё неудобных вопросов в духе «чего-то ты сам не свой, Хэнк» или «чего-то ты тормозишь, Хэнк». И вот они, эти вопросы — легки на помине.       — Хэнк, я не хотел тебя спрашивать. Я знаю, что ты не любишь, когда допытываются. Но ты уже почти месяц какой-то… растерянный ходишь.       — Ну вот и не допытывайся, — буркнул Хэнк, но в ту же секунду кое-что заставило его изменить своё поведение. — Прости.       В конце концов, они с Крисом почти три месяца работали вместе — довольно часто, да ещё и слаженно. Во многом, возможно, потому, что Хэнк перестал пить и вообще стал попроще. А Крис хорошо относился к Хэнку — так хорошо, как никто больше в участке. Он не презирал его за его пристрастие к алкоголю и прежний образ жизни, который качественно приносил только вред — как Хэнку, так и всем вокруг него. В общем, Крис был хороший малый, и Хэнку стало стыдно, что он ему нагрубил.       Крис с удивлением улыбнулся и отпил кофе. Он многозначительно молчал, ожидая, что Хэнк заговорит первым. И Хэнк это понимал.       Лейтенант тяжело вздохнул и обречённо откусил от пончика, пытаясь оттянуть момент ещё хоть на минутку. Он жевал не спеша и надеялся, что, может, если будет жевать помедленнее, то в буфет зайдёт кто-нибудь из коллег, и ему не придётся заговаривать. Но никто, конечно, не зашёл.       — Я попал в… ээ, — Хэнк скривился, — странные отношения.       Крис кивнул.       — Что такое? Сложный характер?       Хэнк хохотнул.       — Да. У меня.       На это Крис засмеялся, добродушно и легко.       — Открыл Америку, что уж, — хмыкнул Крис. — Ну ладно, а если поподробнее?       — Чёрт тебя подери, Крис. Я не знаю, как тебе это описать, не переходя на личности. Ну… скажем так. Если обобщать, то я не думаю, что эти отношения правильные. И я сейчас имею в виду не свой говённый характер, которым я могу испортить любые связи, нет.       Крис принял это саркастичное заявление со всей серьёзностью.       — Хэнк… — Крис помедлил, вертя в руках почти опустевшую кружку из-под кофе. — Могу я задать тебе прямой вопрос?       «Ну всё, пиздец».       — Валяй, — пробурчал Хэнк.       — Куда делся после освобождения Коннор?       Парень пытался придать голосу как можно больше непринуждённости, но не сумел скрыть невольного напряжения. Хэнк не знал, по какой именно причине Крис напрягся — из-за рискованности темы или из-за того, что боялся получить от Хэнка люлей. Так или иначе, Хэнк был готов к этому вопросу — вообще-то, он был готов к нему уже не первый день — и не собирался грубить Крису.       — Ты же и так понял? — спросил Хэнк страдальческим голосом.       — Ты скажи, Хэнк.       — Ну у меня он, у меня! — гаркнул лейтенант и, опомнившись, заозирался по сторонам. Поблизости никого не было. — Доволен?       Крис кивнул со всей своей прямолинейностью.       — Доволен, да. Это называется разговор по душам, Хэнк.       Хэнк лишь вздохнул — парень был совершенно прав.       — Так что у вас за сложности? Ты выглядишь сильно напряжённым.       Хэнк задумался. Конечно, рассказывать Крису о своих чувствах он не собирался: знать о таких подробностях, как тириумные вливания, пробегающие порой между ним и Коннором двусмысленные фразы или прикосновения (которые были слишком долгие для обыкновенных тактильных контактов между двумя взрослыми мужчинами), Крису было незачем. Но ведь Хэнка волновало не только это.       — Да между нами сложностей нет, — соврал Хэнк. — Просто бедолага пытается социализироваться. Ээ, насколько это вообще возможно в четырёх стенах.       Крис посмотрел на Хэнка с большой заинтересованностью. Очевидно, ему было в диковинку слушать о том, как Хэнк (да и кто угодно ещё) пытается сладить с живущим у него девиантом, может даже для Криса это было чудно́. Хэнк прекрасно его понимал и честно пытался держаться ровно, хотя ему и хотелось заскрипеть зубами от желания того, что только бы не его видели в этой нелепой роли.       — Блин, — только и сказал Крис. Очевидно, ему было неловко.       — Угу. Он, знаешь, такой умный, а некоторые вещи воспринимает так, будто впервые в жизни с ними столкнулся. Ну так оно, по сути, и есть, — сказал Хэнк. — А ещё он переживает, что не может найти работу. Парень хочет быть полезным, но ебучая реальность не позволяет ему ничего, кроме как просто существовать. Зачем вообще кому-то право на существование, если он не может реализовать себя и свои способности? А, — Хэнк махнул рукой, — нахрен.       — Знаешь, Хэнк, хоть я и не общался с андроидами… в таком ключе, ну, то есть, с девиантами, — поспешно пояснил Крис, поймав на себе суровый взгляд Хэнка, — но звучит так, будто ты воспринимаешь это как настоящее общение. Как с человеком.       Хэнк развёл руками.       — Ну да. Так оно и есть, вообще-то, — подтвердил он.       — Вот. Значит, тут я тебе могу дать только один совет, — Крис вздохнул, подбирая слова. — Поддерживай его, подсказывай всякое. В конце концов, если ты будешь обращаться с ним как с настоящим членом общества, то сделаешь этому обществу благое дело. Всё надо начинать с малого. Если таких, как ты, будет становиться больше, то, глядишь, эта проблема с новыми «соседями» быстрее устаканится — и экономически, и социально.       Хэнк кивнул и долгие минуты буравил взглядом столешницу, думая о словах Криса. В конце концов он вздохнул и выпрямился.       — Ладно, спасибо тебе. Я, ээ, рад, что ты меня понял.       Крис добродушно рассмеялся.       — Что ты, Хэнк. Не за что.       Хэнк почесал затылок и, неуверенно улыбнувшись Крису, поднял ладонь на прощание.       — Пойду я отсюда, — сказал он. — Пошляюсь по городу.       — Давай.       И Хэнк оставил Криса одного — заканчивать возню с офицерскими бумагами.

***

      Хэнк был в супермаркете. Он перебирал кочаны с капустой, от обильных размышлений делая это слишком долго, и топтался у полки уже добрых десять минут. Он то и дело ловил себя на том, что просто стоит, уткнувшись взглядом в гору вилков, и утопает в своих размышлениях.       Зашвырнув один вилок в корзину, Хэнк с хмурым видом потопал к кассе. Вспоминал он о том, что как-то раз у него были отношения с мужчиной. Вообще-то, Хэнк не слишком заморачивался стереотипами о том, с кем должно встречаться человеку мужского или женского пола: пусть он был и не из молодёжи, вроде Криса, которая росла во вполне толерантной атмосфере и плевать хотела, если их сосед, друг или даже родственник предпочитает встречаться с людьми своего пола, но был напрочь лишён тех предубеждений, которыми были наделены люди старше него. Такие, как его родители. В частности, как его отец — когда тот ещё был жив…       Хэнк скрипнул зубами и уложил в пакет продукты, ползущие к нему по кассовой ленте. Затем расплатился и вышел на морозный воздух. Закинул пакет в машину и поколебался минуту, глядя в салон, но после решительно захлопнул дверь и двинулся вниз по улице — ещё дальше в центр, но теперь пешком. Ему хотелось поразмышлять.       Короче, Хэнк бы мог говорить о предубеждениях, не будь он и сам когда-то близок с мужчиной. Большой истории тут нет — когда он учился в академии, у него были довольно длительные отношения с одним парнем, которые, впрочем, закончились вскоре после окончания учёбы. Если тогда это расставание и было для него травматичным, то теперь уж прошло больше двадцати лет и он вспоминал о том периоде своей жизни с абсолютно нейтральными чувствами.       Так или иначе, Хэнк всегда был одиночкой и не умел привязываться к людям. Было ли это причиной или нет, но после тех отношений (первых серьёзных в его жизни) Хэнк ещё долго ни с кем не связывал свою жизнь. Всё поменялось, когда он повстречал её, будущую мать своего сына.       Она замаячила на его горизонте, когда Хэнку перевалило за сорок два. Они встречались год. Потом неожиданно появился Коул, а её не стало. Один человек заменил другого, и от этого Хэнк пытался не разорваться под натиском эмоций. Между скорбью о ней и любовью к его родному малышу лежала очень тонкая грань, которую, впрочем, было тяжело разрушить — дело в том, что Хэнк обожал Коула и никогда не повёл бы себя так, чтобы в жизни мальчика появилось хоть немного боли по его вине. А потому он никогда не выразил бы своей скорби. Тем более, что скорбь, как это ей свойственно, притупилась с годами, и когда Коул подрос, Хэнк уже был вполне стабилен.       Когда Хэнк повстречал её, единственную девушку в истории своей романтической жизни, он не размышлял о том, к чему это может привести. До встречи с нею Хэнк не думал, что вообще способен влюбиться в женщину. Но он влюбился, и влюбился всерьёз. Именно тогда, в первые месяцы их отношений (которые, более того, развивались с такой быстрой скоростью, что Хэнк даже не подозревал, что так вообще может быть), Хэнк понял, что ему стало ещё сложнее делить любовь на мужскую и женскую.       Тогда, в сорок два, будучи более чем взрослым мужчиной, он махнул рукой на все те остатки стереотипов, которые ещё завалялись на тот момент в его голове.       Потом не стало и Коула. Вот тогда Хэнк сломался. Все его свидания с алкоголем и неизменно одинокие вечера, проводимые за скорбью и унынием, были, конечно, жалкой попыткой забыться, но ему было всё равно — жалок он, или отвратителен, или не человек больше. Он знал, что день, в который он наконец решится уйти, рано или поздно наступит, что это всего лишь вопрос времени. И вроде бы этот день наступил… но…       В тот день, который он впоследствии начал мысленно называть просто — «день русской рулетки», он напился так сильно, что ему и непонятно было, умер он или нет. Но он всё-таки проснулся, и первое лицо, которое он тогда увидел, было лицом ненавистного ему на тот момент Коннора.       Хэнк встряхнул головой. Боже, только не эти воспоминания. Он уже физически чувствовал, что ему становится хреново — от одной только мысли о своей аддикции и не затянувшейся, естественно, скорби (уж она никогда уже не затянется — это данность) он ловил себя на приступе тошноты. Вообще-то, Хэнк после тех дней не давал себе никаких обещаний и не ставил цели «завязать» или типа того — он просто перестал пить. Это… как-то само получилось. Ну и хорошо, подумал Хэнк, бредя по улице, и решил, что на этот вечер ему хватит воспоминаний о тех злосчастных временах.       От одного только воспоминания он не отмахнулся — которое было о появлении Коннора. Или… о появлении его человеческого нутра. Оно стало совсем уж заметно, опять же, в тот странный вечер, от одной только мысли о котором у Хэнка перед взором снова начинали мелькать неоновые отблески вывесок «Эдема», будто наяву. Глядя на сбегающих Трейси и, затем, на лицо своего напарника, терзающегося противоречиями, Хэнк осознал окончательно, что новые человеческие замашки Коннора грозят стать вполне постоянной стороной его, Коннора, жизни.       А потом, в один прекрасный день Коннор повёл революцию. Ещё вчера он охотился на лидера повстанцев, а сегодня — уже приводит к Маркусу целый дивизион новеньких андроидов. Когда Хэнк встретил его в «Киберлайф», на сорок девятом субуровне, то в первую же секунду увидел, что взгляд андроида стал в чём-то неуловимо иным, чем ещё двое суток назад, в день, когда они виделись последний раз. Тогда Хэнк ещё не знал о деталях встречи Коннора и Маркуса на Иерихоне.       Хэнк не мог уловить, что же такое изменилось в его глазах, но он, только увидев их, сразу понял, какой из двух предложенных Шестидесятым вариантов выберет Коннор. Может, он даже почувствовал это — ещё до того, как дубликат Коннора огласил перед парнем две свои жалкие альтернативы. Как оказалось, альтернативы были реальны только для самого Шестидесятого — для Коннора одной из них просто не существовало. И, как это часто бывает, жертвенность дала свои результаты, и её инициатор получил в свои руки сразу два плода, в данном случае — и невредимую жизнь Хэнка, и итог той миссии, по которой Коннор вообще явился в Башню.       В тот день Хэнк собственными глазами увидал, что Коннор способен на истинное бесстрашие и самоотверженность и что, если того потребуют обстоятельства, он без колебаний отдаст свою жизнь в обмен на его, Хэнка, или любого из своего народа. В тот день, когда Хэнк смотрел, как Коннор, позабыв о страхе отключения, движимом им двумя днями раньше в участке, ведёт тысячи андроидов к свободе — ведёт буквально — в душе Хэнка что-то оборвалось. Оборвалось что-то давнее, что мешало ему видеть в мире и людях хорошее, и освободило место другим возможностям. В тот день, на базе «Киберлайф», он понял, что восхищается Коннором. И, что ещё важнее, что он до сих пор может восхищаться кем-либо в принципе. А не это ли значит, что он всё ещё может любить?