Социализация по-детройтски

10 февраля 2039

      В каком-то плане Хэнк был человеком счастливым — в узком, очень узком смысле этого слова. Несмотря на то, что вся его жизнь была похожа на сплошной поток флегматизма (который, несомненно, был его верным спутником ещё до того, как умерли два его любимых человека, и просто послужил ступенькой перед тем, что можно называть меланхолией), в одном Хэнку повезло: ему не снились сны.       Ни кошмары, ни красочные сновидения, ни даже бессмысленные наборы картинок — Хэнку вообще ничего не снилось. Хэнк к этому привык ещё в детстве, и это был факт. И он не знал, хорошо это или плохо — он просто об этом не думал.       Утром того дня Хэнк проснулся, полный сил и сносного настроения. Накануне, после своей импровизированной прогулки по сумеречному зимнему Детройту, он пришёл домой, поцеловал Сумо в макушку, узнал, что пёс уже выгулян (и в тот вечер оказался этому обрадован) — это ему сообщил из кухни голос Коннора — и без лишних слов направился напрямую в спальню, а там снял с себя одежду и просто завалился спать.       Недосып прошлой ночью и активно прошедший день весьма поспособствовали крепкому и долгому сну. В итоге Хэнк продрал глаза в полседьмого утра выходной субботы, обнаружив, что поспал целых одиннадцать часов, а потом принял душ и пошёл готовить завтрак.       Коннор уже сидел в кухне, читал свои книги и при появлении Хэнка как-то странно дёрнулся. Хэнк смерил его подозрительным взглядом и, увидав, что парень что-то прячет под книжку, заглянул ему за плечо. Он упёрся ладонью в край столешницы и навис над Коннором всей шириной своих тяжёлых плеч, а тот сидел напряжённый, будто только и ждал, как бы Хэнк поскорее отошёл подальше.       — Доброе утро, — настойчиво сказал Хэнк и с кривой улыбкой продолжил буравить взглядом книгу. Если бы не оборонительная поза Коннора, он бы давно махнул на него рукой, а так — любопытство и упрямство брали верх.       В ответ на его приветствие Коннор лишь кивнул и предусмотрительно накрыл книгу ладонью.       — А чё у тебя там? — спросил Хэнк, глядя на книгу, из-под которой выглядывал уголок принтерного листа.       — Ничего. Пока что, — ответил Коннор с максимальной вежливостью и забарабанил пальцами другой руки по столешнице.       — Ну ладно.       Хэнк с беззвучным смехом оттолкнулся от стола и принялся готовить себе бутерброды с салатом, помидорами и тунцом. В последнее время Хэнк полюбил эту мелкую рыбёшку — а Сумо, в свою очередь, полюбил в качестве лакомства её хребты, — так что Хэнка всё устраивало.       В ожидании, пока закипит чайник, Хэнк опёрся о кухонную тумбу, скрестил руки на груди и с неподдельным интересом глянул на Коннора. Тот, видимо, больше не сумел сидеть сычом и, скинув с себя суровый вид, впервые за все те минуты поднял лицо на Хэнка.       Хэнк, встретив пытливый взгляд Коннора, почему-то не смог оторвать от него глаз. Та пара минут, которую он разглядывал его, казалась ему растянувшейся на целую вечность — он будто внезапно попал в трясину. Под забывшийся взгляд Хэнка попали его брови, непривычно развалившаяся причёска, которая с лёгкой руки своего владельца давно уже не была идеальной, тёплого цвета карие глаза и родинки на щеках. Если бы Хэнк был внимательнее или собраннее, он мог бы в тот момент даже сосчитать их все до единой. Однако он ничего не считал, равно как и просто не мог отвести взгляда от этого красивого лица.       Под долгим взглядом Хэнка лицо у Коннора вдруг стало какое-то онемевшее (если бы по его жилам циркулировала обычная кровь, то — Хэнк был уверен — Коннор бы в эту секунду покраснел, как помидор), и он поспешно опустил взгляд, вперившись им в одетую в толстовку грудь Хэнка. От глаз Хэнка не утаилось одно его странное движение — глубокий вдох под вздымившейся грудной клеткой, беззвучный, но явно неспокойный.       Хэнк смутился и, отвернувшись к чайнику, тоже невольно вздохнул, и его человеческие лёгкие втянули в себя воздух очень шумно и прерывисто, но ему было всё равно. И пусть сердце его забилось чаще, а во рту пересохло, но, когда он наливал в чашку кипяток из чайника, его руки были тверды и решительны — как и всегда.       — Что нового? — спросил Хэнк, стараясь придать голосу как можно больше непринуждённости.       Он хотел разрядить обстановку и, в общем, сделал всё, что было в его силах — заговорил первым, предприняв попытку завести беспечный разговор. Однако Коннор поначалу не отвечал и только сидел и смотрел ему не то в плечо, не то в грудь, и кружочек на его виске оставался красным, никак не желая желтеть.       Но в итоге Коннор взял себя в руки и отвёл взгляд, опустив его на стол. Когда это, наконец, произошло, Хэнк невольно расслабился и его плечи чуть опустились.       — Я участвовал в конкурсе. И выиграл. Зарегистрировался как человек и поучаствовал.       Хэнк, поднеся было ко рту сандвич, остановился и изогнул брови.       — Ого! — Он хмыкнул. — Да ты нарушитель. Что за конкурс?       Прежде чем ответить, Коннор помедлил.       — Текстовый, — неопределённо сказал он и, нахмурившись, опять постучал по столу своими изящными пальцами.       Коннор был сам не свой. Он показался Хэнку каким-то… рассеянным, и особенно ярко это проявлялось, когда Хэнк пытался его разговорить — или когда у них происходил зрительный контакт. Хэнк старался не думать о причинах такого проявления эмоций, чтобы не строить опасных аналогий.       — Яснее не стало, — буркнул Хэнк и в это время начал не спеша жевать свой немудрёный завтрак.       — Да просто статья в газету, — нехотя признался Коннор и покосился на Хэнка.       Хэнк одобрительно кивнул.       — Тех средств, что я выручил с этого конкурса, мне хватит на тириум как минимум на три месяца, — сказал Коннор довольным голосом.       — Ты, конечно, молодец. Но, хм, Коннор, ты должен знать, что не стесняешь меня. — Хэнку стало неловко за свою искренность, но он не пожалел о сказанном. За минуту до этого он думал о том, что, может, Коннор опять ведёт себя странно из-за мыслей о том, что живёт в доме Хэнка слишком долго. Может, ему просто неудобно? Если причина заключалась в этом, то Хэнку определённо стоило переступить через себя и заговорить просто и искренно — что он и сделал.       К удивлению Хэнка, его фраза не оказала на Коннора никакого влияния. Парень в ответ на его заверение лишь поджал губы и кивнул, хотя в кивке этом не читалось ни капли согласия. Затем он наклонил лицо к столу — так, чтобы Хэнку было не видать его выражения.       От этой ситуации Хэнк начинал нервничать.       Что, чёрт возьми, происходит?

***

      День прошёл скучно, обыкновенно. Единственное, что сделал Хэнк необычного — это сходил с Сумо на длиннющую прогулку, чего не делал уже очень давно. Они бродили по городу добрых четыре часа, а когда вернулись домой, Хэнк решил заняться хоть чем-то полезным и выкупал пса. Остаток светлого времени суток он провёл перед экраном телевизора, посмотрев два старых азиатских боевика, которых в его электронной коллекции было предостаточно.       Всё это время Хэнку вполне успешно удавалось держать мысли приземлёнными и думать только о сюжете фильмов, но когда от сидения на диване задница у него отнялась окончательно, а за окном стемнело, он предпринял попытки смены вида деятельности. Хэнк выключил экран, бросил пульт рядом с собой, оторвался от спинки дивана и, уткнувшись локтями в колени, кинул беглый взгляд на кухню. Коннор сидел там, такой же статичный, как и сам Хэнк минуту назад, и что-то сосредоточенно писал. Хэнк нахмурился, подумав о том, что за последние часы парень не издал ни шороха — во всяком случае такого, который Хэнк услышал бы. Ему стало от этого не по себе. Зато в голове мгновенно нарисовалась новая идея.       — Эй, Коннор, — позвал он негромко.       Его голос был отчётливо слышен на кухне, Хэнк был уверен, потому что, когда он выключил фильм, единственными звуками в доме остались посапывание лежащего в ногах у Хэнка Сумо и еле слышный шорох карандаша, которым так увлечённо орудовал Коннор, в тусклом свете кухонной лампы исчерчивая лист письменами, неведомыми Хэнку на таком расстоянии.       — Да? — отозвался Коннор, тоже тихо.       — Пошли гулять.

***

      Коннор поинтересовался, куда они направляются, только один раз, когда Хэнк задумчиво вёл машину по направлению к набережной. Место, к которому Хэнк направлялся, было, конечно, не тем, где они побывали с Коннором как-то раз в ноябре — он же был не дурак. Это было место, которое Хэнк не посещал уже очень много лет. В последний раз он бывал там, когда ещё не был знаком с единственной в своей жизни девушкой. А потом… потом как-то не сложилось, и он толком даже и не вспоминал про этот кусочек набережной.       Она пришла ему на ум только в тот вечер. Это даже ни с чем не было связано — просто местечко всплыло из чертог его разума, как будто в мозгу пробежала искорка и задела именно это, такое далёкое, воспоминание о существовании этого места.       Было тепло. Не по-весеннему, конечно, чуть выше нуля, но снег растаял уже пару недель назад. Дождь, прошедший днём, не успел испариться с земли в условиях февральской сырости, и дорожки парка, по которому они с Коннором шли в тот вечер, красиво отсвечивали свет фонарей. Было безлюдно. В Детройте, и особенно в этом его районе, в те вечера было мало таких же, как они, идиотов, которые готовы были морозить себе задницы в февральской слякоти.       Хэнк жевал чизбургер, купленный им по пути в парк, и думал о том, что не хочет начинать этот разговор. Но начать его следовало, потому что Хэнк, и без того будучи человеком, не слишком умеющим держать со всеми планку плавных отношений, испытывал крайний дискомфорт от того, что вынужден находиться в одном доме с кем-то, кому отчего-то с ним неловко. В общем, завести эту тему стоило хотя бы ради того, чтобы сделать жизнь проще самому себе.       — Коннор, — начал Хэнк, выбросив бумагу из-под чизбургера в урну, встретившуюся им по пути.       Коннор, который всё время их поездки, а потом и медленного шествия по дорожкам парка, пребывал в задумчивом и несколько напряжённом состоянии, произнёс в ответ несвойственное ему:       — Мм?       Хэнк вздохнул.       — Я тебя обидел?       Так получилось, что пару секунд Хэнк шагал один и опомнился, лишь когда повернул голову на сторону своего компаньона и, к своему удивлению, не увидел его там. Хэнк рывком обернулся и обнаружил, что Коннор стоит позади, как вкопанный, и смотрит на него настороженным, намеренно сдержанным взглядом. Хэнк нахмурился и постоял так несколько мгновений, ответно вглядываясь в сверлящие его карие глаза. Но потом лицо у Коннора резко стало печальное, будто он долго, много часов держался и в эту секунду так устал от усилий, что решил больше не заботиться о своих эмоциях. Для него это была очень странная метаморфоза, и вроде бы теперь его лицо должно было являть собой открытую книгу, но Хэнк всё равно ни черта не мог понять о том, что же происходит у Коннора в душе и голове.       Хэнк невольно перестал хмуриться и двинулся к Коннору, преодолев расстояние между ними в три шага, и остановился в полуметре от парня. Тот смотрел на него со всё той же печалью, к которой теперь подмешивалась ещё и причудливая усталость.       — Что ты имеешь в виду? — ответил Коннор на его вопрос запоздало и с какой-то неохотой. Хэнку показалось, что Коннор просто не хочет заводить разговор, от которого ожидает только сложностей. Но Хэнк ведь, напротив, не подразумевал никаких сложностей… Он хотел разобраться. А уж это он делал редко и далеко не с каждым знакомым ему человеком.       — Ну… когда я вчера ночью резко ушёл из ванной, — ответил Хэнк. Ему было некомфортно. Он катастрофически не любил откровенничать…       Но реакция Коннора застала его врасплох. У парня вдруг расширились глаза от удивления, и он на миг показался Хэнку немного позабавленным.       — Что? Нет! — воскликнул он искренно. А потом Коннор нахмурился, и на этот раз его взгляд стал вдруг какой-то страдальческий. Он отвёл глаза.       Хэнк чувствовал, что Коннор говорит правду.       — Тогда в чём дело?       — А что не так? — отстранённо спросил Коннор, глядя Хэнку через плечо, в конец дорожки, путешествие по которой они так и не завершили и стояли теперь на подступах к балюстраде набережной.       Хэнк попытался не психануть, занервничал (такие разговоры всегда выводили его из равновесия) и от усердия чуть не прикусил себе язык.       — Потому что ты, блядь, странно себя ведёшь, — отчеканил Хэнк, стараясь, чтобы его голос не звучал совсем уж сурово. Тем не менее, в нём проскочили металлические нотки, но сердился Хэнк только на самого себя. Его бесило само его нервное состояние.       — Я знаю. И не могу с собой ничего поделать, — ответил Коннор, и плечи его опустились.       Он повернулся к Хэнку и тускло уставился ему в грудь.       — Так в чём же… проблема такого поведения? — Хэнк — честно-честно — изо всех сил пытался правильно ставить вопросы, да ещё и так, чтобы они звучали рационально. Это было сложной задачкой, учитывая тему этих вопросов. Тему, которая была абстрактна и неуловима. Хэнк чувствовал, что у него начинает ехать крыша.       А потом произошло что-то очень странное.       Коннор, ничего не ответив, без сил накренился вперёд и уткнулся лбом в грудь Хэнка, в место под ключицей. Тому показалось, что Коннор вот-вот заплачет. Но он, конечно, не заплакал — лишь начал слегка заваливаться, будто ноги у него стали ватные — и Хэнк схватил его пальцами за плечи.       Хэнку стало ещё более неловко.       — Я не могу сказать. — Эти слова Коннор промычал Хэнку в куртку и после этого вмялся лицом в его массивную грудь, поводя головой из стороны в сторону с такой силой, будто планировал выдавить себе глаза. Он сгрёб куртку Хэнка пальцами, удерживаясь за него, и замер, шумно дыша ему в грудь.       От этих действий у Хэнка затрепетало в животе.       На него вдруг накатила волна нежности, но свою первоначальную задачу — добиться истины — он оставлять не планировал. А потому он мягко переложил размякшего Коннора в одну руку, подхватив его под спину, а другой подобрался к его подбородку и мягко отстранил его лицо от себя. Больше никаких усилий прилагать не надо было, потому что Коннор закинул голову назад, будто в шее у него образовалась слабая пружина, которая не хочет удерживать голову на плечах ровно.       Однако Хэнку не пришлось задавать Коннору нового вопроса: тот продолжил свою фразу.       — Я не могу сказать, — повторил он, — но не потому что это секрет. Я не могу сказать, потому что я не знаю, что происходит.       Хэнк сглотнул. Вся эта абстрактная смесь слов и чувств, исходящая сейчас от Коннора, была ему знакома — нечто подобное в его жизни уже происходило. Он не находил слов, но теперь, кажется, понимал, в чём всё дело. И если в этой своей догадке он не ошибался, то слова или выяснения, возможно, были теперь совсем не обязательны.       — У меня не работают алгоритмы. Я падаю, и не знаю почему.       — Я тебя держу, — проговорил Хэнк, понимая, как жалко это звучит. Он, конечно, прекрасно знал, что Коннор говорит не о физическом падении.       — Хэнк, неужели девиация будет продолжаться дальше? Неужели она смертельная? Потому что в последнее время… мне всё сложнее её останавливать.       К горлу у Хэнка подступил ком. Он не знал, что отвечают на такие вопросы андроидам. Но потом ему подумалось, что, может, с учётом контекста, нет никакой разницы — андроид ему это говорит или человек. Коннор, тем не менее, продолжал свой монолог, едва ли не шёпотом:       — Даже если она смертельная, то это очень приятный процесс, — снова сказал Коннор, неотрывно глядя в глаза Хэнку всё тем же затуманенным взглядом.       Лицо Коннора освещал фонарь, стоящий неподалёку, у самых перил — его свет долетал до них рассеянным и приглушённым. Но даже в таком слабом освещении Хэнк мог отчётливо разглядеть все родинки на щеках покоящегося у него на руке Коннора. С этим своим новым чувственным лицом и искренностью в голосе он казался Хэнку гораздо юнее, чем обычно.       Хэнк убрал руку с широкого подбородка Коннора, отчего голова его накренилась вбок ещё сильнее, и провёл указательным пальцем по родинкам, очерчивая их, как когда-то в детстве — мелком созвездие на карте. Только одна деталь нарушала тихую красоту этого лица — диод, который, не мелькая, сиял красным светом. Он просто светил, как назойливый фонарик — без мерцаний, настойчиво и прямо свидетельствуя о том, что в голове у Коннора действительно не мельтешили никакие алгоритмы. Хэнк довёл руку до его виска и накрыл диод большим пальцем, пряча искусственный кружочек от мира. Теперь всё было в порядке.       Хэнк изо всех сил сдерживался, чтобы не наклониться к губам Коннора и не дотронуться до них своими собственными. И он уже почти готов был это сделать, но что-то в последней фразе Коннора запоздало привело его в чувство, и Хэнк сказал с печалью:       — Это не смертельно. И, как минимум, временно.       И после этого Хэнк убрал руку с лица Коннора и, крепко стиснув его плечи, зафиксировал на земле. А потом — убедившись, что парень хоть капельку крепко стоит на ногах — повернулся и прошагал к балюстраде набережной.       Ограда была высокая, и Хэнк повис, закинув на неё руки. Разгорячённое лицо обдало морозным ветерком с реки, и мысли у Хэнка немного прояснились.       В последнее время (и особенно — в этот вечер) то, как Хэнк чувствовал себя рядом с Коннором, очень уж напоминало ему времена двух его прежних романов, с парнем из академии и матерью Коула, но одновременно это было и… непохоже ни на один его прошлый романтический опыт. Коннор не был мужчиной как таковым, но и назвать его машиной у Хэнка язык не поворачивался. С учётом произошедшего, он был… такой как все. И уникальный одновременно. Тут уж Хэнк не удержался и хмыкнул, подумав о том, что уж его-то мог увлечь далеко не всякий человек.       Боковым зрением Хэнк увидел, что за ним поспел, в конце концов, Коннор. Он не знал, стоял ли Коннор и смотрел Хэнку в спину, когда он двинулся к перилам, или, может, какое-то время глядел в асфальт под ногами, но теперь он приблизился к нему и прильнул к балюстраде по правую сторону от Хэнка.       Хэнк повернул к нему голову. Коннор стоял, опершись об изгородь плечом и положив висок на ледяной верх ограждения — диод его при этом жутковато щёлкнул по металлической перекладине, — а затем устремил на Хэнка внимательный взгляд. Глаза его, как и мысли Хэнка, частично прояснились, и теперь Коннор наблюдал за ним с интересом и без прежней отстранённости, а ещё — без смущения. Коннор явно не мог оторвать от него глаз. И какие бы мысли и понимания не роились в голове Хэнка, он был совсем не против этого взгляда.       — Расскажи о своём отце.       Вопрос сошёл с губ Коннора мягко и плавно, но Хэнк всё равно не сразу понял, о чём речь — так уж внезапна была подобная тема в ту минуту.       — Что ты хочешь узнать?       По губам Коннора пробежала тень довольной, умиротворённой улыбки.       — Вчера ночью ты говорил, что твой отец умирал от болезни Крона и был на парентеральном питании. Но больше — ничего.       — А, ты об этом. — Хэнк глянул на реку, думая, с чего же начать. — Мне было тогда шестнадцать. Отец был зашоренный, но неплохой. Но… мы с ним не были близки. Рассказывать особо нечего. Правда.       Минута — тишина.       — А мать? — спросил Коннор.       — Матери у меня не было. Биологическая была, конечно, а обычная — нет.       Хэнк на секунду поморщился от своей нелепой фразы. Но она была правдива.       — Понятно, — произнёс Коннор и замолчал. Очевидно, он рассчитывал на более конструктивный разговор, потому что в лице его мелькнула неудовлетворённость.       Хэнку очень нравилась эта черта в Конноре — он не вдавался в личные подробности, которые Хэнк, как никто другой, отчаянно не любил. Особенно он не любил копаться в деталях своего прошлого, проблем или чувств. Чувств — тем более: зачем говорить о том, что Хэнк, если сам того захочет, будь только рядом подходящий человек, и так выразит без специального вопроса?       — Почему ты о них спрашивал? Не из вежливости же?       Коннор покачал головой.       — Нет. Я просто хочу говорить с тобой о том, что тебе интересно, что тебя волнует.       — Ну, эти темы мне неинтересны, — отметил Хэнк со вздохом.       — Теперь я это знаю, — тихо сказал Коннор. — Если тебя не волнуют какие-то темы, то они не волнуют и меня. Потому что… ты — тот, кто ты есть сейчас, а это — всё то, что занимает твою голову в данный период жизни. Только этот массив информации мне и важен. И мне кажется, что так — честнее. И правильнее. И комфортнее.       — Ты даже не представляешь, насколько, — прошептал Хэнк и едва удержал себя от того, чтобы не сгрести Коннора в охапку и не впиться в него поцелуем прямо здесь, на набережной. Только Коннор, чёрт возьми, мог сказать ему такое — во всяком случае, так подсказывал Хэнку его опыт. Коннор такой один.       — Знаешь, о чём я хочу поговорить? — спросил Хэнк с хитрецой в голосе.       — О чём?       В глазах Коннора была такая наивность и неподдельное любопытство, что Хэнк чуть не рассмеялся от удовольствия. Но вместо этого — просто улыбнулся.       — О тебе.       — Обо мне? — Коннор пожал плечами. — Ты обо мне всё знаешь.       — О, поверь, я знаю о тебе далеко не всё.       Это было правдой, потому что, даже несмотря на то, как был прямолинеен и сиюминутен в своём поведении Коннор, он наверняка держал в своём пространном мозге очень много тем, ответов на которые у него не было, но которые он наверняка хотел бы получить. Какие-то из этих вопросов он задавал, но большинство явно оставались неозвученными. А значит, Коннор оставался для Хэнка загадкой. И он мог бы спросить Коннора о многом, предложить свои ответы, подсказать правильные ходы, но он не собирался вмешиваться в познавательную сторону его жизни. Хэнк, при всех его недостатках и даже пороках, был достаточно мудр. Однако в том вопросе, который он собрался задать сейчас, играло свою роль простое любопытство. Ему не хотелось грузить момент. И он просто взял и спросил то, от чего явно не веяло какими-то возвышенными темами.       — Расскажешь ты мне или нет, что ты там такое писал утром?       Коннор вдруг прыснул от смеха: явно не такой вопрос он ожидал услышать. Хэнк на это закатил глаза и вернул взгляд на ночные воды.       — Расскажу. Я писал рассказ, история которого приснилась мне сегодня ночью.       — Что? — Хэнк мгновенно повернулся обратно к Коннору и оглядел его с крайне удивлённым взглядом. — «Приснился»? Тебе что, снятся сны?       — Снятся, — мечтательно сказал Коннор, ничуть не обидевшись, и последовал примеру Хэнка — закинул руки на балюстраду и опёрся на неё подмышками, свесив руки вниз, к воде.       Хэнк оторвался от ограды и размял руки, которые от давления балюстрады теперь покалывало. Он поглядел на Коннора и невольно залюбовался им: он впервые после того, как парень зажил по-человечески, увидел его в ночном уличном свете.       Новая куртка его, защемлённая между перекладиной балюстрады и подмышками, задралась, и часть его живота оказалась оголена. Сырой ветер трепал полы его коричневой рубахи, но Коннору явно не было от этого зябко. Он с полуприкрытыми глазами и лёгкой улыбкой смотрел на реку, улетев мыслями куда-то далеко, и его волосы едва заметно развевались ветром.       Хэнк снова глянул на нижнюю часть его оголённого пресса и, поддавшись порыву, сделал кое-что… нехорошее. Он понимал при этом, что поступает как свинья (Хэнк и сам чертовски не любил, когда так в детстве делал его отец, шутливо издеваясь над ним), но не смог удержаться и протянул свою холодную от мороза ладонь и положил её под куртку Коннора, где-то на то место, где располагался пупок.       Коннор внезапно отскочил от балюстрады, схватив, однако, руку Хэнка за запястье — так, чтобы она не отстранилась от его тёплого живота. При этом он задёргался: Коннора пронзили три конвульсии, чисто по-андроидски — как будто его пронзили током. А ещё на эти короткие секунды у него закатились глаза. Хэнк, надо признать, от этого чудно́го действа едва в штаны не наложил. Он ожидал отнюдь не такой бурной реакции: разве мог он знать, что от старой детской подлянки кто-то может забиться в конвульсиях?       Когда триада судорог кончилась, Коннор отцепился от запястья Хэнка и, дезориентированно взмахнув руками, резко выдохнул. Он опустил взгляд и задрал куртку с рубахой, ошалело глядя на свой пресс. На животе у него, как оказалось, появились белые пятна — это деактивировалась кожа в том месте, к которому прикоснулся Хэнк — и теперь Коннор, шокированный, глядел на эти пятна.       — Не может быть… — выдохнул он и, поглядев на свой живот ещё немного, пока пятна не затянулись обычной кожей, опустил куртку.       Он обалделым взглядом уставился в глаза Хэнку, тот в ответ — тоже.       — Это что сейчас было? — осторожно спросил Хэнк, машинально подняв ладонь и посмотрев на неё. Он не знал, что собирался там увидеть — уж точно не декативировавшуюся кожу, — его ладонь была прежней. Затем он убрал руки в карманы и вперил в Коннора пытливый взгляд.       Коннор сглотнул, размышляя о произошедшем.       — Очевидно, реакция на тебя.       — Это я понял. Но она явно была необычная?       Коннор кивнул и прижал ладонь к животу, приходя в себя окончательно.       — Как-то раз я говорил тебе, что от прикосновения человека у андроида кожа не может деактивироваться. Теперь… я думаю, что это… неточно.       — Знаешь, меня больше смутили твои конвульсии.       Тут уж Хэнк хитрил. Хоть эти судороги и выглядели весьма… аутентично, но их мотивация была ему вполне понятна. Он просто хотел услышать, как опишет это Коннор. Услышать его слова…       — Когда ты прикоснулся ко мне… в моём мозге произошла серия сбоев, в том отделе, который отвечает за двигательную функцию. И на две с половиной секунды я потерял способность координировать свои движения.       Хэнк хмыкнул.       — Ну что тут сказать, — Хэнк хлопнул ладонью по его груди, — ты очень точный.        На самом деле, несмотря на весь свой серьёзный и намеренно невозмутимый вид, Хэнк был в очень хлипком состоянии. Он был даже расчувствован.       — Знаешь, я продрог как собака. Поехали-ка отсюда, — сказал он негромко, передёрнув плечами.       Погода и вправду была не самая подходящая для прогулок по парку — его безлюдная обстановка подтверждала это как нельзя красноречивее. Хэнк сунул руки в карманы и двинулся к машине, шлёпая по влажной каменной поверхности дорожки.       Через несколько секунд его нагнал Коннор и на ходу тронул за плечо.       — Хэнк, — начал Коннор. — Я заметил, что иногда испытываю сбои, даже когда ты просто смотришь на меня.       У Хэнка от всего этого разговора в животе стоял спазм, а после этих слов ещё и торопливо забилось сердце, и он сглотнул. Чёрт возьми, почему этот парень такой прямолинейный? Хэнку было очень, очень сложно поддерживать такого типа разговоры. Так было во все периоды его жизни, и этот вечер не был исключением.       — Это я заметил и за собой тоже, — ляпнул Хэнк.       «Прямота заразна?!»       Коннор ничего на это не ответил. Если он улыбнулся или проявил ещё какую-нибудь эмоцию, то Хэнк этого не знал, потому что упрямо отказывался поворачивать к нему голову. Какое-то время они шли молча.       — Хэнк, — снова подал голос Коннор. — Возможно, ты не вполне понял… Но андроиды никогда не реагируют на касания людей вот так.       — Я не тупой, Коннор, — буркнул Хэнк. Очевидно, к парню возвращалась его былая болтливость. — Но ты же, вроде, не робот. Уже.       — Нет, — кивнув, подтвердил Коннор так поспешно и таким убеждающим тоном, что Хэнк сразу понял — он пытается убедить в этом самого себя, чтобы, не дай бог, не оказалось напротив.       Остальное время пути до машины они молчали, а когда наконец добрались до неё, то первое, что сделал Хэнк, усевшись на водительское сиденье, это включил отопление.       Хэнк был очень напряжён. Его живот по-прежнему не отпустило, и он прекрасно знал, признаками чего является это состояние и к чему оно может привести.       Он повернулся к Коннору вполоборота и, скрестив руки на груди, устремил на него долгий, внимательный взгляд, который Коннор, став каким-то кротким, не осмеливался прервать хоть одной фразой. Ну, может, у Хэнка просто сделался слишком суровый и неприступный вид.       Машина стояла с боковой стороны парка, и вокруг не было ни души. Только свет уличного фонаря доставал до них и рассеянно освещал их лица.       Коннор не отрывал взгляда от бесстрастных в тот момент серых глаз Хэнка и сидел так неподвижно и тихо, что Хэнк даже не различал, как он дышит. Тот факт же, что перед ним сидел не кто-то безжизненный, подтверждался лишь дрожащим взглядом карих глаз, зрачки которых в те минуты расширились от темноты до невероятных размеров, так что казалось, что глаза у Коннора почернели. Наконец, Хэнк с шумным вдохом открыл рот и задал Коннору вопрос в лоб.       — Сейчас ты испытываешь сбои?       У Коннора, который по-прежнему пытался не двигаться, заходили ходуном желваки, и он медленно кивнул. Конечно, Хэнк мог этого не спрашивать — он прекрасно видел, что диод под растрёпанными волосами ошалело мелькает ярким алым светом и выдаёт состояние своего владельца — очень чётко и достоверно.       Просто Хэнку хотелось поиграть на нервах, и он не знал даже, на чьих больше — на своих или Коннора. Ну или потянуть кота за хвост, сбалтывая бессмысленные фразы, чтобы оттянуть момент, когда ему придётся предпринять какие-либо действия. Действия из разряда двух мастей: взяться за коробку передач и уехать или… Нет, о другой перспективе лучше даже не думать.       — Потому что я на тебя «просто смотрю»?       Этот вопрос прозвучал уже совсем безнадёжно. Хэнк проговорил его просто для того, чтобы хоть чем-то наполнить момент напряжённого, гнетущего молчания.       На этот раз Коннор не ответил тоже. Хэнк наблюдал за тем, как Коннор многократно меняется в лице, но так и не двигает ни одним миллиметром тела. Его глаза то прикрывались, то подрагивали, но ни на секунду так и не оторвались от глаз Хэнка. Диод его вдруг замигал какими-то скачка́ми, контрастнее, чем прежде, а периоды смены его цвета с красного на прозрачный стали медленнее, чем обычно — Хэнку даже показалось, что диод сейчас заискрит и взорвётся, — но больше он ничего не успел подумать, потому что Коннор пришёл в движение.       Он вдруг сорвался со своего сидения и молниеносным, на удивление прытким движением залез Хэнку на колени. Прерывисто дыша, он обхватил его за шею и, хотя Хэнк ничего ещё не успел сделать, протяжно выдохнул и на пару секунд запрокинул голову в экстатичном порыве. Хэнк, отбросив мысли, собирался было податься к шее, которая была так близко от его лица, как вдруг Коннор вернул голову в прежнее положение.       Хэнк схватил его за бока куртки и, отметив, что рациональные способности покинули его окончательно, приготовился делать всё, чего захочется. Коннор уже открыл рот, чуть высунув язык, и наклонился над лицом Хэнка, затуманенным взглядом глядя на его губы, как вдруг из нагрудного кармана у Хэнка раздался звонок телефона.       Звук был неожиданным и в ночной тишине настолько оглушительным, что пространство между ними двумя будто разрезали ножом.       Хэнк не сразу осознал, что происходит. Коннор, замерев, как статуя, обдавал его горячим дыханием. Хэнк хотел было плюнуть на всё, достать сраный мобильник из кармана и выбросить его за дверь, но что-то ему помешало. Позже он понял, что это было профессиональное чутьё.       Он вытащил телефон из кармана и зарычал, едва увидев имя звонящего. Фаулер. Ёбаный Фаулер. Когда в последний раз Хэнку приходилось созваниваться с кем-то по работе в ночное время? Он уже и забыл. Потому что — давно. И почему этот торжественный момент настал именно в тот вечер?       Хэнк прерывисто вздохнул и попытался заговорить с Коннором. Тот, однако, мелко дрожал, так и застыв в одном положении, и пляшущие блики его диода явственно говорили о том, что тот даже не осознаёт, что с ним в данный момент происходит. Хэнку от этого сделалось больно и, естественно, досадно — ещё досаднее, чем когда он только-только увидел на экране телефона долбаное имя своего капитана.       — Коннор.       Ответом со стороны Коннора было лишь дыхание, которое непрерывно вырывалось судорожными выдохами из-за его открытых губ.       — Коннор, — позвал Хэнк уже громче. — Звонит Фаулер. Я не могу не ответить.       Из горла Коннора вырвался раздосадованный стон, а лицо его приобрело такое страдальческое выражение, что казалось, что от разочарования он вот-вот грохнется в обморок.       — Так… как бы мне не хотелось… — проговорил Хэнк неопределённо.       Он не мог позволить ситуации продолжаться дальше и одной рукой, той, что была не занята разрывающимся телефоном, вцепился Коннору в плечо и толкнул его на пассажирское кресло.       Хэнк пытался не заматериться от досады и не засмеяться одновременно, когда увидел, как Коннор кувырком перемещается на своё сиденье, кряхтя и пыхтя при этом в стараниях хоть за что-то ухватиться руками. Хэнк взял трубку.       — Да, — рявкнул Хэнк в телефон.       — Хэнк, чем занят?       Помедлив с ответом, Хэнк покосился на Коннора, который уже уселся на сиденье в относительно ровном положении.       — Да я? Ээ… боже, — эти слова Хэнк попросту промямлил в ответ Фаулеру, хотя уже был готов выдать бодрую ложь. Его внимание отвлекло лицо Коннора. Показывая реакцию своего владельца на происходящее, диод замигал медленно, а глаза у парня с пугающей скоростью заморгали в разной последовательности. К счастью, это продолжалось всего пару секунд, а потому Хэнку не пришлось прибегать на помощь своему уникальному компаньону и вообще предпринимать какие-либо действия. — Да так, ээ, гуляю с Сумо.       — Приезжай в участок. Образовалось срочное дело, — невозмутимым голосом сказал капитан и, не удосужившись дождаться ответа, положил трубку.       Хэнк отбросил телефон на заднее сиденье и в порыве эмоций ударил кулаком по сигналу на руле. Затем он закрыл глаза и потёр пальцами переносицу, приводя мысли в порядок. До него, взбудораженного, только сейчас, спустя минуту после разговора с Фаулером, дошло, чего хотел от него его начальник, и Хэнк, вздохнув, повернулся к Коннору. К счастью, тот уже пришёл в себя. Это, конечно, сильно сказано, потому что теперь он просто сидел на своём кресле и рассеянно глядел в лобовое стекло, и во взгляде у него была крайняя неудовлетворённость и расстройство.       — Коннор. Боже… — Хэнк ещё раз вздохнул. — Коннор. Сейчас я отвезу тебя домой, а сам поеду в участок. Меня вызвал Фаулер.       Коннор вдруг наклонился и зажал голову между коленями — так, будто она грозилась взорваться от переживаний, а он пытался удержать её от этого. Хэнк хотел прикоснуться к нему, ободряюще потрепать по спине, но боялся, что его накроют эмоции и он просто запустит ситуацию, которая сейчас уже была бы неприемлема: сейчас, когда он в один миг снова вернулся в рабочий статус.       А потому Хэнк просто тронулся с места, поскольку машина уже прогрелась, и двинулся по улицам Детройта, направляясь к своему дому.       Хэнк высадил Коннора на дорожку. За время поездки парень полностью пришёл в себя, хотя лицо его по-прежнему оставалось до ужаса расстроенным. А ещё — за всё время с момента звонка Коннор не промолвил ни словечка, и только то, как он стоял, словно вкопанный, на лысом газоне и неотрывно смотрел вслед удаляющейся машине, говорило о том, как он не хочет, чтобы Хэнк уезжал.