8. (Не)правильные отношения
25 декабря 2021 г., 20:41
11 февраля 2039
После прибытия из парка Коннор провёл вечер, слоняясь по дому и пытаясь привести мысли в порядок, однако в своих попытках он не преуспевал. После всего, что произошло с ним… с ними в районе набережной, и особенно — после того, что́ он выкинул в машине, процессы в его голове обратились в хаос. Хотя они, конечно, поутихли, когда он проводил взглядом удаляющийся автомобиль Хэнка и переступил порог дома. И всё же настроение его было на редкость испортившимся. Обо всём этом неприкрыто свидетельствовало его кислое, озабоченное, смятенное лицо. Неизвестно, какие мысли блуждали по просторам его разума. Может, ему было стыдно за два своих порыва — разомления в парке и пылкости в машине — которые были для него весьма не характерны. Может, он, напротив, сожалел — о том, что этим порывам, как оказалось, не суждено было завершиться и что только порывами они и остались, порывами невоплощёнными. А может, он переживал за Хэнка, думая о том, что такие поздние вызовы на задания действительно были редкостью и могли сулить какие-нибудь особые опасности. Как бы то ни было, он был сам не свой и, беззвучно, словно кот, но сумбурно шагая из одной комнаты в другую, разрезал тьму дома светом своего красного диода. Между прочим, его диод за тот вечер так и не сменил свой цвет на жёлтый или синий, хотя Коннор и не мог видеть этого — или просто не замечал. Когда перевалило за полночь, Коннор прошёл к Сумо, который лежал в гостиной и беспокойно следил за его расхаживающим туда-сюда силуэтом, и лёг рядом с псом — прямо на пол. Наверное, мысли и чувства у Коннора перемешались и крайне смутили его, потому что лицо у него сделалось такое, будто он вот-вот заплачет. Он крепко обнял Сумо, и пёс вздохнул. — Что нам делать? — спросил он Сумо. Ответом ему было молчание. — Если твой хозяин не вернётся до утра, то я позвоню в участок, как только начнутся рабочие часы. Да. Вздохнув, Коннор со всё тем же пасмурным выражением лица встал с пола. Он постоял немного, не двигаясь и, очевидно, напряжённо размышляя о чём-то; в поле его зрения мелькнул электронный циферблат (до шести утра — ещё больше пяти часов), а потом он направился к спальне Хэнка. Зайдя туда, он не спеша оглядел комнату, а затем направился к кровати и… аккуратно лёг на неё. Она была не заправлена, так что Коннор натянул на себя одеяло, укрывшись им до самой головы, и положил щёку на подушку — сначала легко, невесомо, будто не хотел, чтобы в постели остались улики его присутствия. А потом он медленно зарылся в неё лицом, вдыхая запах наволочки, которую Хэнк (если по-честному) не менял уже добрую пару недель, и в конце концов протяжно вздохнул, пытаясь, очевидно, тем самым избавиться хоть от капельки напряжения. Коннор долго ещё лежал с закрытыми глазами, и в какой-то момент его диод постепенно сменил свой цвет на жёлтый, а затем и на синий. Судя по всему, Коннор заснул.***
Хэнк вынырнул из глубин своего разума и промычал что-то нечленораздельное. Он не вполне понимал, где находится, а ещё у него дико болела голова — и хотелось блевануть. Под затылком он почувствовал что-то мягкое и хлопчатобумажное, и из всех предположений только одно показалось ему правдоподобным: это была подушка. Просто подушка. Шли минуты, и голова у Хэнка потихоньку прояснялась. Он вспомнил, что случилось прошлой ночью. Они с группой отправились на задание и… хм, нет, Хэнк припоминал лишь то, как зашёл в тёмное помещение. Вернее, это-то он помнил отчётливо. А вот что было потом — ни капли не помнил. Вероятно, его вырубили — вот почему. Ну а что ещё могло случиться с ним на супер-серьёзном и срочном ночном задании, о котором Хэнк, кроме его начала, не может вспомнить ни-ху-я? Тем более, башка раскалывалась так, что сомнений уже не оставалось: минувшей ночью его череп познакомился с чем-то тяжёлым. Достаточно тяжёлым, чтобы его сознание сказало пока своему владельцу. Хотя не факт, что операция, на которую он отправился после парка, была именно прошлой ночью. Может, он пролежал в отключке больше, чем одну ночь? Но через веки попадал свет, и потому одно ему было ясно: в тот момент, когда он очухался, было светлое время суток. Ему не пришло в голову, что свет мог быть и искусственным. Потому он не знал, что ошибся в своём предположении. Хэнк закряхтел и попытался открыть глаза. Разлепив веки, он тут же пожалел о своём поспешном действии, так как свет, попавший на сетчатку, оказался слишком ярким и глазам сделалось больно — даже учитывая то, что освещение вокруг было явно в ночном режиме. Он прошипел короткое ругательство и, прищурившись, осмотрел окружающее его пространство. Понятно. Он был в больнице. Хм… и этот запах. Неповторимый запах медикаментов. Как он сразу его не уловил? Хэнк скривился и, потянувшись к рукояти кровати, надавил слабой ладонью на кнопку вызова сестры. Медсестра не заставила себя ждать. С приходом медсестры — а затем, через считанные минуты — и врача, Хэнк узнал, в основном, хорошие новости. Ну, настолько хорошие, насколько они могут быть таковыми при двинутой башке. Врач уведомила Хэнка о том, что голова его пострадала от удара арматурой (о которой медикам сообщили, в свою очередь, его коллеги-полицейские) и что, тем не менее, травма не критична для его здоровья в целом и должна пройти в минимальные сроки. Сотрясение, которое он получил — это отнюдь не смертельно. Впрочем, его вполне сносно мыслящая голова позволяла ему это понять и без подсказок ебучих врачей. Будь всё худо, он бы вообще ничего не соображал, верно? Также ему сказали, что нынче — 11 февраля, шесть утра. А это значит, что он провалялся в больничной койке всего несколько часов, и вырубили его вскоре после начала миссии. Точка, в которую они попали по внезапной наводке, из-за которой Фаулер вообще позвонил Хэнку, была совершенно не освещена, а ещё — не исследована, а потому Хэнку вряд ли стоило стыдиться того, что он так просто достался неудаче. Но ему всё равно было неприятно от того, что его вырубили на задании. Сам факт профессионального провала бесил его. Да, не стоит рассчитывать на успешную операцию, выбираясь на неё сразу после неудавшегося перепихона. Стоп. — Боже… — пробормотал Хэнк и застонал от переизбытка нахлынувших чувств. К счастью, доктор и сестра уже ушли, и никто не услыхал его ошеломлённого выдоха. Мысли Хэнка резко затопили воспоминания о событиях прошлого вечера и в основном, конечно, о происшествии в машине. Теперь, по прошествии времени, вспоминая об этом с незатуманенной гормональным взрывом головой, он чувствовал, что испытывает только трепет и… блин, душевный подъём. (Какой такой душевный подъём, лейтенант Андерсон? Вы вообще испытывали его хоть раз за последние три с лишним года?). Никаких негативных чувств к этому букету ощущений не примешивалось, а потому Хэнк мог сказать одно. Он не жалел о тех действиях и телодвижениях, инициатором которых стал он сам. Решив так, Хэнк вздохнул. Он чувствовал себя таким умиротворённым… Хэнк подумал, что, должно быть, это так на него действуют медикаменты. И вообще, от этих анестетиков у него не плыли мозги. Да и в голову ему лезли вполне милые вещи, которые обычно его бесили, и он, при этом, не возражал. Эх, каких высот достигла фармацевтика к 2039-му году! Хэнк закрыл глаза. Теперь, когда он, попав в больницу, оказался наедине с собой и в тишине, ему было легче размышлять о той ситуации, которая образовалась между ним и Коннором. Он подумал о том, нормально ли вообще то, что он размышляет о его связи с андроидом в этом явно романтическом ключе? Не то чтобы он уже не думал об этом прежде, задолго до того как они попытались заняться сексом в его старой доброй машине. Но теперь воспоминания об этом вечере отрезвляли его с новой силой, и он вернулся к этой дилемме снова. Итак, вопрос: правильно ли завязывать отношения с андроидом? Естественно, нет. Как бы чу́дно Хэнку не было с Коннором, а эти некоторые чисто андроидные штучки в его поведении ясно напоминали Хэнку о том, что ничего правильного в перспективе подобных отношений нет, поскольку они, как минимум, были бы ненатуральные. Но потом Хэнк подумал, что эти «штучки» его нисколько не смущают. Он не чувствовал себя от них неудобно. Так что, можно сказать, что гипотетическая сторона проблемы таких отношений решена. Вернее, для Хэнка этой проблемы, выходит, просто не существовало. В конце концов, уж пристало ли Хэнку настойчиво искать в жизни «правильных отношений»? Хэнку, который за всю жизнь связал себя только с двумя людьми, но потерял их обоих? (и даже больше; о мысли о третьем человечке его снова едва не накрыла печаль, которую он поспешно отбросил). Хэнку, который пытался убить себя, сидя на кухне и стреляясь из пистолета? Идея завязать отношения с андроидом на фоне этих ужасов выглядела просто пустяком. Да чудом было само то, что Хэнк всё ещё ходил по земле и дышал воздухом. В его жизни, наверное, уже ничто не могло поддаваться сомнению в плане «этической правильности». Что за нелепость! За всю его, уже не короткую, жизнь Хэнку так и не довелось обрести счастье: все те разы, что оно замаячивало на горизонте, счастье это обрывалось, будто оно было чьей-то злой шуткой. Может, Хэнк сам по себе был неправильный? Потом Хэнк подумал о том, что он к Коннору, вообще-то, испытывает чувства. Он мог бы отмахнуться от этой мысли, но то, что из-за этих чувств на него уже стали обращать внимание в участке, пусть и опосредованное, было самым неотвратимым аргументом — значит, связь с этим странным парнем у него и правда есть. Коннор был ему небезразличен — это как минимум, это слабо сказано. Вообще-то, те чувства, которые переполняли Хэнка по отношению к Коннору, были очень схожи с теми, что он испытывал в бытность двух его прежних романов. И в чём-то эти чувства даже превосходили те, старые. Наверное, потому что Хэнк восхищался Коннором и теми его поступками, что он совершил тогда, в конце ноябрьских событий. Если это и можно считать «чувствами» (боже, Хэнк, что за дурацкое слово?), то, уж по крайней мере в своей уникальности, они даже превосходили те, что были с ним тогда. Пф! Часто ли людям за последние десятилетия доводилось влюбляться во время революций? Последним доводом в пользу того, что нет никаких оснований отказываться от этих отношений, являлось то, что Хэнку было попросту комфортно рядом с Коннором. Во-первых, он его не бесил. А Хэнк был таким человеком, которого бесили все, с кем ему когда-либо доводилось жить под одной крышей, как бы сильно он не был к тем «счастливчикам» привязан. Хэнк знал, что раздражаться на людей (особенно близких, особенно славных) только из-за их присутствия — это по-свински и даже, блин, говорит о мизантропии, но он перестал стыдиться этого своего порока уже давно. И то, что за те месяцы, что он прожил с Коннором в одном доме, парень ни разу не вызвал у него бытовое раздражение, говорило ему о многом. Он, чёрт возьми, был первым таким лицом в жизни Хэнка. Во-вторых, Хэнку было с Коннором интересно. Всё в парне вызывало у него любопытство. А от этого он чувствовал себя вдохновлённым. Вдохновлённым как минимум на вкус к жизни, который к нему явно уже возвращался, пусть и несмело. (И Хэнк, будучи человеком упёртым, мог бы поспорить и с этим тоже, но… например, когда он бухал в последний раз? И из-за кого он этого не делал с того самого «последнего раза»? Вот-вот!). Потом Хэнк начал размышлять о том, возможны ли вообще для человека отношения с андроидом. Ну, в более возвышенном плане, конечно, да. А вот о наличии возможностей физической реализации этих отношений он не знал. Но тут же Хэнк подумал, что ему, вообще-то, плевать на это. Теперь — точно… Кстати, думал Хэнк, да и что бы они делали тогда в машине дальше, не ворвись в этот их сдвиг по фазе звонок от Фаулера? Хэнк не знал. А ещё… Теперь, когда Хэнк снова вспомнил об их контакте на водительском сиденье, ему вдруг пришёл в голову ещё один аргумент в пользу того, почему отношения с Коннором могут быть вполне нормальными. Этим аргументом был запах, которым он обдавал лицо Хэнка вместе со своим горячим и густым от напряжения дыханием, тогда, когда сидел у него на коленях… Этот необычный, странный запах, который Хэнк не мог сравнить решительно ни с чем. Но тогда это дыхание, вкупе с другими факторами, привело его в неописуемое по своей степени возбуждение, так что, пожалуй, всё с нормальностью этих отношений было бы в порядке. За своими рассуждениями Хэнк не заметил, как промелькнул целый час. В любом случае, голова у него была тяжёлая, хоть и достаточно стабильная для здравых рассуждений. Так что счёт времени в любом случае был бы вне его распоряжения, даже если бы он не был погружён в свои мысли столь глубоко. Так или иначе, но прошёл час, и ровно в 7:01, в первую минуту после начала рабочего дня в больнице, сначала в коридор, а потом и в его палату зашёл Коннор. Он проскользнул в палату так тихо, что Хэнк и вовсе не услышал его появления. Он узнал о том, что в палате кто-то есть, только когда почувствовал мягкое прикосновение к предплечью. Оно было тёплое и… знакомое. Хэнк догадался о том, кто был инициатором этого прикосновения, в первую же его секунду. А потому, повернув голову, ни капельки не удивился, увидав над собой невысокую фигуру Коннора. Минуту они молчали, глядя друг другу в глаза, и лицо у Коннора было не самое читаемое. Хэнк в нём видел и озабоченность своей ситуацией, и усталость, и сомнение, но всё это было какое-то слабое и смешанное, и не то чтобы лицо Коннора вообще было особенно эмоциональным в тот момент. Может, он просто перегорел от впечатлений за минувшие вечер и ночь? Хэнк, впрочем, в ту минуту тоже не был эталоном впечатлённости. Он не хмурился, не кривился — в общем, не показывал ни одного из своих обыкновенных выражений лица — а ещё не улыбался. Хэнк даже был более бесстрастным, чем Коннор. Он посмотрел на свою руку, накрытую красивой ладонью с этими её изящными длинными пальцами. В те минуты рука у Коннора была, между прочим, ещё более выразительна и откровенна, чем его лицо, и могла сказать о своём владельце намного больше, чем его глаза, потому что в неподвижном прикосновении, которое она дарила Хэнку, он явственно читал нежность и проницательность. Эта ладонь являла собой чувственность и прямолинейность даже просто покоясь на руке Хэнка. — Опять пытаешься прочитать мои мысли силой касания? — тихо произнёс Хэнк с иронией, а уж тогда не сумел удержаться, и уголок его губ пополз вверх. Увидев улыбку на лице Хэнка, Коннор вздохнул. — Плохая привычка, — проговорил Коннор, но руку не убрал. — Мне она нравится… — сказал Хэнк. — От неё я чувствую себя бессильным. Хэнк хмыкнул, и его голову пронзила боль, но он этого не показал. — Привыкай. Именно такими люди себя и чувствуют. Коннор опустился на колени возле его кровати и, для опоры закинув свободную руку на матрас, положил подбородок на простыню, всё это время не отрывая взгляда от Хэнка. — Я привык быть чуть более всемогущим. — Что ж, жизнь часто разочаровывает, — ответил Хэнк. Коннор улыбнулся, и во взгляде его полуприкрытых глаз затеплилась такая нежность, что Хэнку подумалось, что он может в неё окунуться — как во что-то вещественное. Сердце его вдруг забилось быстрее. Но не то чтобы сильно быстрее… Ведь теперь ему было комфортнее рядом с Коннором. Одарив Хэнка этой улыбкой, Коннор опустил взгляд на их руки, а затем плавным движением перенёс ладонь к ладони Хэнка и медленно, аккуратно, будто боясь сделать занедужившему Хэнку больно, переплёл их пальцы. — Я слышал… так — более по-человечески, — прошептал Коннор. Хэнк сжал его пальцы. — Ты можешь прикасаться ко мне так, как пожелаешь, — сказал Хэнк. Диод на виске Коннора всё ещё был красным, и лишь замелькал интенсивнее, когда он потянул ладонь Хэнка от больничной простыни. Тыльной стороной он поднёс её к своей щеке, но довести до губ так и не успел. Их идиллия оказалась нарушена тем, что в палату вошла медсестра и разразилась тихими, но эмоциональными возмущениями по поводу того, что «сегодня мистера Андерсона нельзя тревожить». Хэнк, завидев, что Коннор, так и не отняв его руку от своей щеки, закрыл глаза и скрипнул зубами, испытал желание сделать то же самое. Но парень быстро стабилизировался и, разъединив их с Хэнком пальцы, осторожно уложил его руку на койку и встал. Выгоняя Коннора, сестра мимоходом поинтересовалась, как это он прознал, в какой палате лежит Хэнк. Очевидно, думал Хэнк, стойку регистратуры парень проигнорировал. Но чему тут удивляться? В конце концов, Коннор — андроид-детектив, и отыскать одного-единственного человека в стенах маленькой департаментской травматологии для него никак не могло стать сложной задачей.***
12 февраля 2039
Как ни прискорбно поначалу для Хэнка было то, что Коннора выставили из его палаты, а в ближайшие сутки всё, что он мог делать — это либо спать, либо шипеть от боли в перебинтованной голове. Так что ни времени, ни сил на то, чтобы досадовать на отсутствие Коннора, у него не было. Однако за сутки он выспался, соображалка у него восстановилась, и, когда к нему на следующее утро заглянул Фаулер, Хэнк уже был в своём привычном расположении духа. Капитан щедро выдал ему две недели отгулов и, ожидая от Хэнка приличествующей нормальным людям благодарности, попросил его полежать в больнице, пока «его состояние не зафиксируется окончательно». — Да пошёл ты на хуй, Джеффри. Я не собираюсь отлёживаться здесь только потому, что меня ёбнули по башке, — невпопад ответил тогда Хэнк Фаулеру. Хэнк был настроен решительно. На это Фаулер поджал губы, и выражение его лица ясно говорило о том, что он не собирается больше спорить с Хэнком. Он явно считал, что Хэнку следовало лежать в больнице именно по этой самой, так красноречиво описанной им причине, но… Это же был Хэнк. Так что Хэнк просто оделся, собрал свои немногочисленные вещички — то есть положил в карман мобильник — и вместе с Фаулером удалился из больницы. Пребывание в этом месте вызывало у Хэнка самые неприятные ассоциации из возможных, и каждая дополнительная минута, проведённая в стенах больницы, была для него критической. Когда они с капитаном шли по кафелю больничного коридора, Хэнк шагал невероятно бодро — его распирало от радости по поводу того, что он ускользнёт отсюда так скоро. А ещё он улыбался. Он очень старался не проявлять этой непозволительно славной эмоции, потому что был на людях, но уголки губ так и лезли вверх. Просто у него из головы не выходила ещё одна мысль, он никак не мог от неё избавиться и всё думал… кхм. В общем, о чём бы Хэнк тогда не думал, он многого ожидал от жизни и был рад свалить из этого места. Так или иначе, Фаулер был не только его начальником, но ещё и нормальным мужиком, а потому без проблем предложил Хэнку подбросить его до дома. Вообще-то Хэнк хорошо знал Фаулера, и ещё знал то, что тот хорошо знает Хэнка, и что-то ему подсказывало, что Джеффри изначально приехал сюда уже с мыслью, что придётся ему в то утро забрать Хэнка из больницы. По дороге Фаулер заговорил кое о чём, что Хэнка, к удивлению обоих, ни капли не взбесило. — Хэнк… прежде чем ты вернёшься в участок… кхм, — Фаулер прокашлялся. — Тут пошли слухи, что ты… общаешься с Коннором. Ты знаешь, как я отношусь к слухам, так что если это и вправду только слухи, то я с ними разберусь, и к твоему возвращению всё поуляжется. Хэнк хмыкнул. Да, ему было смешно. Он не раздражился, не расстроился, не взбесился. Он был позабавлен. — Знаешь, Джефф, я всегда удивлялся, как быстро какая-то новость может облететь весь Департамент. Всего за сутки и от самого незначительного человека, — он фыркнул и тут же, не дав Фаулеру ответить ему, сказал: — Это же та медсестричка, чтоб он отъебнулась. Эх… А ведь клиника даже не в одном здании с участком. В самом деле — клиника и полиция были привязаны к одному департаменту. Но Хэнк был неприступен, а вот Фаулер, кажется, оказался немного шокирован. — Ээ, Хэнк… Я тебя не понял. Что ты хочешь сказать? — спросил он, выруливая из центра города. — Джефф, — Хэнк вздохнул и поморщился от тупой боли в голове, когда машину тряхнуло, — всё ты понял. — Блин, — только и выдал Фаулер. Пару минут они ехали молча, и капитан явно обдумывал сказанное. Неизвестно, удивлялся ли он Хэнку или думал о том, что уж в его в отношении удивляться уже нечему, но лицо у капитана было обыкновенно сдержанным. — Так что, мне предпринять что-нибудь в участке? Я могу это замять, ты же знаешь. Хэнк махнул рукой и ухмыльнулся, глядя в своё окно. — Посрать. — Посрать? — Ага. — Хэнк… Бог его знает, попытку чего собирался предпринять Фаулер, но Хэнк не хотел сейчас вступать ни в какие возражения и препирательства. — Знаешь, Джефф, я так подумал, что мне всё осточертело. Я сейчас чувствую, что у меня жизнь налаживается. И… ну, не знаю. Мне просто посрать на то, что там будут говорить эти ушлёпки из Департамента. Мне просто хорошо, понимаешь? А ещё у меня болит башка и я не хочу никаких выяснений. Не грузи меня и сам не парься. И вообще… ты хороший друг, — и Хэнк хлопнул Фаулера по плечу, они как раз подъехали к его дому. Глаза у капитана буквально вытаращились, отчего, в контрасте с его темнокожим лицом, стали ещё более выразительными. Очевидно, Фаулер давно уже не ожидал услышать из уст Хэнка слово «друг» вообще. Однако лицо его быстро сделалось довольным, потому что подобные метаморфозы в поведении такого человека, как Хэнк, могли бы порадовать любого. Уже выйдя из машины, Хэнк опёрся рукой на дверь и наклонился к салону. Пару секунд он колебался, не зная, стоит ли спрашивать у Фаулера то, о чём он как раз подумал, но в конце концов смекнул, что с него не убудет. — Хм, Джефф, на твой профессиональный шефский взгляд, — Хэнк резко выдохнул через нос, как будто справлялся с сомнениями. — Как думаешь, когда Коннор сможет вернуться в Департамент? — На должность детектива? — спросил Фаулер. Он, кажется, не ожидал такого вопроса. — Нет, блядь, уборщика. Фаулер хмыкнул. — Ну, Хэнк, я не Господь Бог. Но думаю, что за год всё достаточно утрясётся. Хэнк прыснул и вздохнул. — Пиздец. Ну, это всё равно хорошие новости. От сказанного Фаулером Хэнк отнюдь не стал омрачён. В принципе, примерно такого ответа он и ожидал. Хэнк уже собирался попрощаться и уйти, но Фаулер с любопытной улыбкой кинул взгляд на дом, а потом — на Хэнка. — Он же там, да? — спросил он, и в голосе его проскользнул какой-то коварный интерес. — Иди на хуй. — И Хэнк громко захлопнул дверь. Проходя перед машиной, он показал Фаулеру средний палец и с широченной улыбкой направился к своему дому. Да, дела у него определённо налаживались.
