Games to Play

На площади гул и толкотня. Уже вечереет и обычно в это время жители дистрикта давно разбрелись по своим домам и готовятся к новому дню, который для всех начинается очень рано, с первой сменой в шахтах. Весь Дистрикт негласно подчинён режиму работы шахт: утренняя смена, вечерняя. Отбой. Но сегодня особенный день. День начала Голодных Игр. Примроуз жмётся к моим ногам, прячет лицо в складках блузки, как когда-то давно в детстве. Я чувствую ее дрожь сквозь тонкую ткань, мягко, почти бездумно глажу ее по чуть растрепанным волосам. Мы стоим впереди, в первом ряду, ближе всех к экранам. Как будто мы в театре и нам достались самые лучшие места. Вот только то, что нам сегодня покажут, не вызовет у нас восторга. Я с трудом дышу. — Не заходить за ограждение, два шага назад, — один из миротворцев машет рукой, указывая на свежевыкрашенный бетон под ногами. За красную линию не заходить. Держать дистанцию. Семьи трибутов стоят на местах, обозначенных красной краской. На красных крестах. Когда-то давно, много-много лет назад, люди верили в Бога. И ставили кресты на могилах своих любимых. Мы ни во что не верим в Дистрикте 12. И все же я невольно шаркаю подошвой туфель по красной краске, оставляя на бетоне пыльные, похожие на кровь разводы. Я не хочу хоронить свою дочь. — Пошёл ты, — сквозь зубы шипит один из светловолосых мальчишек слева от меня и выдергивает руку, когда мать резко хватает его за плечо. Они - вторая семья - стоят в паре метров от нас с Прим, и кажутся на нашем фоне настоящей толпой. Я почти сразу отвожу взгляд, но не могу осуждать мать за попытку усмирить сына. Она уже проводила на Голодные Игры одного, не хватало, что миротворцы повязали другого. К счастью (счастье?..) миротворцы отошли достаточно, чтобы не слышать выпада мальчишки. Или предпочли сделать вид, что не слышали. Наверняка это происходит каждый год. Каждый год кто-то срывается. Быть может миротворцам дана команда не реагировать. По крайней мере до того, как станет ясно, что трибут выбыл из Игры и никто из родственников не понадобится для интервью семей финальной восьмёрки. Это, конечно, условность. Никто здесь не верит, что наши дети дойдут так далеко. Наши дети. Наши дети. Продолжая поглаживать Прим по плечам (ее ключицы острые, как крылышки маленькой птички), я украдкой смотрю в сторону Мелларков. Как они справляются? Легче ли им переживать все это, когда их так много и они могут поддержать друг друга? Находят ли они слова? Находят ли они утешение в этих словах? Старший сын сомкнул руки за спиной и смотрит в пол, на красные кресты. Средний шипит что-то под нос в сторону матери, которая коршуном стоит над ним и сверлит ледяным взглядом (он гораздо выше ростом, но ее глаза смотрят сверху вниз, как будто он все ещё несмышленый ребенок). Отец пустым взглядом смотрит на огромный экран, где в ожидании начала трансляции переливается герб Панема. В ярком свете его светлые глаза кажутся почти прозрачными. Мертвыми. Когда-то, в то время, которое я едва помню, в его глазах сияли тысячи звёзд. Я отвожу взгляд. Когда Церемония открытия начинается, по толпе сзади нас проносится гул. Будет глупо отрицать, что многие люди взволнованы и взбудоражены, может быть даже в хорошем смысле. В Дистрикте происходит не так много событий, которые можно наблюдать, обсуждать, о которых можно спорить. Я не осуждаю тех, кто находит в Играх какое-то развлечение и повод отвлечься. Даже не сами Игры, а тот глоток «свободы», который они нам дарят. Возможность собраться после отбоя. Постоять на площади в толпе. Поговорить. Посмеяться. Далеко не все обращают внимание на фоне чего все это происходит. Я и сама была бы рада не обращать или хотя бы делать вид, что не обращаю. Но в этом году у меня такой привилегии нет. Через несколько минут на экране появится моя дочь. — Только бы не голые, — со вздохом говорит старший сын Мелларков. Из-за того, что мы стоим отдельно от толпы, я могу четко слышать их разговоры, даже несмотря на то, что говорят они тихо. — Зря так думаешь, — мать стоит впереди всех, сложив руки на груди и сомкнув губы в плотную линию. Между бровей глубокая морщина, как будто она только и делает, что хмурится. — Если вашему брату и светит что-то от спонсоров, то неплохо бы продемонстрировать его единственное преимущество. — То есть наши занятия борьбой это твой дальновидный план по привлечению спонсоров? «Вы только посмотрите, а у этого парнишки из угольного дистрикта неплохое тело»? — средний саркастично скалится. — Вау, мам, ты невероятный стратег. — Замолчи наконец, Рай, — отец делает шаг вперёд и все замолкают, возвращая внимание на экран, где под восторженные возгласы ведущих выкатывается колесница с трибутами третьего Дистрикта. Примроуз, которая тоже слышала разговор Мелларков, поднимает на меня полный тревоги и растерянности взгляд. Не знаю, что пугает ее больше: перспектива увидеть Китнисс обнаженной на огромном экране или предположение, что это в каком-то смысле может помочь ей в борьбе за спонсоров. Мысль настолько тошнотворна, что я лишь коротко машу головой и киваю на экран. Мы можем только ждать. До Дистрикта 12 ещё несколько колесниц, однако мы сразу понимаем, что происходит что-то странное. Цезарь начинает кричать и мы видим яркую вспышку в самом конце парада. — Мама, мама, они горят! — Прим визжит и вцепляется в меня тонкими пальцами, а я немею, замираю от ужаса на доли секунды, прежде чем на экран выводят крупный план. Они действительно горят, но пламя как будто не беспокоит их. Они будто окутаны его жаром, как будто они сами сотканы из огня. Где-то сзади толпа начинает возбужденно кричать, кто-то смеётся. Прим не разжимает пальцев и место, где она держит мою руку, начинает ныть. — Так тоже неплохо, — миссис Мелларк громко хмыкает и говорит что-то ещё, но ее слова тонут в гуле толпы. На экранах то и дело вспыхивают лица Китнисс и Пита, как будто операторы не могут заставить себя переключиться на других трибутов. И я не удивлена, судя по реакции толпы. Гул все нарастает и нарастает, но чем громче кричат люди, тем меньше я слышу. Я не узнаю свою дочь. В языках пламени, окутанная яркими лентами, она посылает воздушные поцелуи и смеётся, как циркачка в центре шатра. Кажется, что искры летят из ее сияющих глаз, и ночь не может поглотить ее, как бы не пыталась. Она горит, и светит, и пылает, и я пытаюсь понять, кто эта девушка с лицом моей дочери. — Смотри на руки. Они держатся за руки, — средний сын Мелларков - Рай - пытается перекричать толпу, обращаясь к своему брату и отцу. Ответ расслышать невозможно, потому что камера берет близкий ракурс и люди позади нас тоже замечают их сомкнутые ладони. Пару мгновений толпа находится в замешательстве, а потом взрывается новым гулом, сотней голосов. Я все ещё ищу свою дочь.