Обо мне ещё услышат

      Конец мая. Прохладные вечера весны сменяют жаркие дни лета и за порог ступает июнь. Шизанутая колония одиннадцати лет Ада наконец осталась позади. Грядет выпуск и предстоящие экзамены на поступление, а значит, что настоящие проблемы ещё впереди и ждут не дождутся, когда уже можно будет насесть на плечи и накрыть с головой всем своим весом и без того хрупкого по своей натуре Шастуна.       К слову, юноша не особо парился по этому поводу, потому что планы на будущее у него были предопределены. А что касаемо поступления — он вполне был уверен себе. А как же иначе, ведь школу закончил, ну, не то, что бы на отлично — с золотой медалью или красным дипломом; но и как дурак в стороне не остался. То бишь уже больше чем просто хорошист. Показатели его были более чем удовлетворительны, а это уже можно сказать вволюшку для поступления.       Вот только школе Шастун запомнился не как образцовый ученик, у которого стоило бы брать пример, а скорее как двухметровый гений-хулиган со вселяющей ужас внушительностью. Его побаивались все, включая учителей и даже старшеклассников. Хотя, по-настоящему Антон никогда и не был таким, по крайней мере, его окружение таковым не считало: на учебу болты не забивал, учился вполне себе достойно как любой другой среднестатистический школьник. Да, с характером. Да, дерзил. И в переделки разные попадал, и перепалки с учителями устраивал, и ненужные конфликты с параллелью создавал, ну а кто нет-то? В целом парень славный, но зато упрямый как стадо чертей. А если кто-либо из школы бросал ему вызов, будь то учитель или даже обыкновенный школьник, — он принимал его с азартом. Не для того, чтобы выставить себя на показ, чтоб не дай бог посчитали заморышем; скорее наоборот доказать, что были не правы, набросившись не на ту мишень.       Но стоит подметить, что авторитет свой среди всей этой шайки зазнобы у парня явно был, ведь Антон сам по себе — ни к селу, ни к городу. Ни бандит, ни зазнайка, а так, мечется где-то по середине, сохраняя более не менее равные отношение между обеими сторонами. Благодаря своему обаянию и харизме, чем он излишне любил хвастаться перед кем не придется, юноше ничего не стоило заработать такое нужное ему внимание, и даже не столь важно было с кем он поведется. Поэтому то его и сторонились — его притягательность несоизмеримо пугала, и те, кто мог разглядеть в его обаянии притворство, как правило, не приближались, но таких, увы, были единицы. В двух словах, позицию занял выигрышную и тут не поспоришь: любимчик учителей и лучший друг бандитов.       Говоря об этом, хоть Шастун и был тут в роле местной мафии, — неофициально провозглашённой и почти недействующей, — имея при себе и власть, и репутацию; но на деле был рад, если честно, что наконец прощается со школой. Друзей у него как таковых не было ни здесь, ни где-либо ещё. Так, знакомые, да и только. Так что по большому счету в Воронеже его ничего не держало, и он только счастлив был поскорей уехать.       Ему уже приходилось обсуждать с матерью и бабушкой о возможности переезда в другой город, где перспектива развития привлекала куда больше, нежели их несчастный Воронеж. Как бы сильно Антон его ни любил за всё прекрасное, что он ему в своё время подарил, навечно оставшись отпечатком запечатлевших им когда-то панорам сурового нрава; но остаться надолго он бы всё равно не смог. Парень благодарен Воронежу за воспоминания, за то, что приютил и сделал неотъемлемой частью себя, но, увы, настала пора расставаться. Отделять от себя пол жизни, которую ты буквально отдал этому городу, было не так уж и легко, хотя, чего уж поделать: жизнь — это движение, и на месте стоять не получится. Если затормозишь — жди пинка сзади.       Скучать он будет, одним словом, хоть и не по кому. По родителям? Ну… Не то чтобы. Мать ещё успеет надоесть своими волнениями и подготовкой к переезду, если не уже. Каждый приход домой стабильно начинается с разговора о будущем и Антон, ещё с порога не сойдя, в привычке и с раздражением закатывает глаза всякий раз, когда женщина напоминает об этом по пятнадцать раз на дню; и каждый раз силясь не заглянуть себе под череп, — настолько сильно ему надоело это выслушивать. Ладно бы хоть какая-то дельная информация поступала, но эта тирада не меняется уже который месяц, изо дня в день становясь все более похожей на избитую речь из канала новостей, который никто не собирался переключать. Антон не раз ловил себя на мысли, что мог бы стать неплохим дублёром, считая, что он идеально владеет артикуляцией рта и попадает в каждое заученное им наизусть слово, когда кто-то из семьи стартует этот монотонный марафон. Правда, по губам читать ещё не наловчился, но это лишь вопрос времени.       Он долго думал кем он хочет стать и чем заниматься по жизни, когда в голову невольно прилетает мысль «а может пианистом?» Почему бы и нет, ведь Антон с самого детства за клавишами. Как только родители почуяли в нем талант — они сразу же отдали его на классы. Отец настоял на посещение музыкальной школы, а позже, бонусом, и репетитора нанял, чтобы юноша развивал свои навыки и стал настоящим музыкантом. Разумеется, Антону нравилось играть, и в момент, когда родители увидели запал в глазах мальчишки, как только тот впервые притронулся к клавишам — старшие могли с облегчением выдохнуть. Ведь с того момента им было не о чем беспокоиться, зная, что будущее у Антона уже вырисовывалось за плечами. Главным, конечно, оставалось проследить, чтобы никто это будущее, — в том числе и сам Антон, — не запорол. Ведь кто знает каким боком повернется жизнь, если и вовсе не захочет развернуться к тебе спиной.       Иногда музыкальные терапии переходили в нечто из ряда вон. Стоило Антону сделать перерыв и лишь на минуту отойти от инструмента — он тут же возвращался с новой порцией идей и играл до самого наступления ночи. Родителям одновременно и повезло и нет, что Антон был до боли упрям. Ведь если нужно было, то просто так переубедить его стоило не малых усилий — уж слишком парень был настойчив и в своём мнении, и в своих действиях.       Антон искренне любил музыку и даже всерьёз подумывал над тем, чтобы по-настоящему стать профессионалом. Он не раз представлял себя дающим концерт в огромном зале где-нибудь в театре или в открытом помещении, сидя за клавишами в вечернем фраке и с затянутой на шее атласной бабочкой. Особенно приятно было воображать себя играющим где-то в дорогом ресторане в центре столицы, где приветствуется только живая музыка и нарядный дресс-код для истинных богачей.       Вот только, такой роскоши, даже не будучи посетителем заведения — Антон позволить себе не мог. Но мечтать не вредно.       Если уж не музыкантом в ресторане, то может хотя бы… Официантом? О, как только эта мысль посетила его голову, то он уже не мог прогнать ее прочь. Юноша долго размышлял над тем, как бы он выглядел со стороны, будь он официантом и принимай он заказы, при этом ловко управляясь с книжкой меню и столовыми приборами для сервировки стола. Какими движениями бы он преподносил сразу четыре блюда на руках и с какой харизмой бы очаровывал клиентов, пританцовывая вокруг столика, параллельно разливая дорогое вино по бокалам и бросая чарующие ухмылки молодым девушкам, чтобы произвести максимум впечатлений. Но это так, лишь хотелки, «временные», уверял себя он сам.       На первом месте, конечно, стояла карьера музыканта. Ну, так был убежден его отец, да и сам парень этого желал, вот только сумеет ли? Всё-таки не мало усилий он ещё потратит, чтобы достичь хоть какого-то успеха, но его пугало далеко не это. Юноша боится, что весь тот труд будет зря. Что не признают. Не поймут. И весь его пролитый пот и слезы в багровом оттенке сойдут впустую, а всю оставшуюся жизнь придется тратить, бессмысленно зарабатывая деньги на работе, которую выбрал не потому что хотел, а потому что пришлось, иначе по-другому ты бы просто не выжил. Вот так — гробишь своё здоровье на несчастной работе и получаешь деньги, чтобы это же здоровье улучшить, а по итогу все равно умираешь, только без видимых достижений. Повезёт ещё, если хоть вспоминать будут, в противном случае ты уйдешь и даже не заметят. И ведь действительно было страшно покидать этот мир — исчезнуть и не оставить и следа своего существования. Не хочется, чтобы тебя просто взяли и забыли после всего, что ты сделал. Хочется наоборот — чтобы запомнили!       И Шастуна запомнят. Он пообещал себе:       Обо мне ещё услышат.       Проходит выпуск. Быстро и незаметно. Вроде только и начали праздновать, весельем веет по всему району, но вот уже пора и расходиться. «А» класс, в котором состоял Шастун, ожидаемо располовинило на тех, кто пьян; на тех, кто не пьян; тех кто пьян и идут домой; тех кто не пьян и идут домой; тех кто пьян и идут дальше зависать с параллелью; и на Антона, явно замученного этой тусовкой. Он, не прощаясь, откалывается от остальной группы и плетётся домой, невпопад перебирая ногами. Алкоголь ещё даёт о себе знать, а усталость выходит уже далеко не вторым планом.       Он лениво зевает, когда с трудом поднимается по лестничной площадке к квартире на последнем этаже, мысленно проклиная предательски заевший лифт на первом. Антон простоял у впадавшей в корпус кнопки лифта с пару минут, вслушиваясь в тишину неработающего оборудования — и вот именно сегодня?.. Парень на лишнюю физкультуру никогда особо не жаловался, но сейчас, когда он явно не в том состоянии, чтобы быстренько проскакать через три ступеньки вверх и уже за минуту оказаться на четвертом этаже — потому что рост в 190 позволял и не такое — он бурчит себе под нос, недовольный несвоевременно подвернувшемуся моменту.       Добравшись до своей квартиры, Антон возится с ключами у входной двери, предварительно оставив пустого «монстра» на подоконнике седьмого этажа, чтобы у мамы и бабушки, не дай Бог, не было лишнего повода начать топить за ЗОЖ и говорить о том, какая всё это дрянь и что она его погубит. Про алкогольное опьянение мы промолчим, а вот знали бы они, что парень изредка и сигаретами балуется… Шастун медленно открывает дверь, где с порога слышит приветствующий голос матери с соседней комнаты и ворчание бабушки из гостиной. Он лениво снимает обувь и коротко здоровается.       Пару секунд и родительница показалась из-за угла кухни, тепло встречая загулявшего выпускника. Юноша натянуто улыбнулся, приобнял и наконец избавился от надоедливой выпускной ленты, вручая её теплым рукам напротив, чтобы мать сберегла на память в одном из своих шкафчиков, где она обычно хранила всякий хлам на подобии этого. Он отхватил пару ударов кухонным полотенцем по бедру, за то, что он такой-сякой замёрзший пришёл домой, а на нём ни кофты, ни даже накидки! Она почувствовала это когда юноша коснулся её рук своими ледяными пальцами, передавая ленту. Антон съёжился и инстинктивно защитился руками с осуждением во взгляде, параллельно убеждая женщину, что вовсе он и не замёрз. Ведь это был обычный, июньский прохладный вечер, но не дубак же! Мать шутливо отругала его, возвращаясь к своим делам, на что парень усмехнулся, уже здороваясь с шаркающей тапочками бабушкой. Они перекинулись парой фраз о том, как прошёл выпускной, чисто для формальности, думал Антон, за чем настойчиво сводил разговор на нет, желая наконец умыться и улечься спать. Семья не оценила жест младшего, который, бесспорно, отнекивался от беседы с ними, но отнеслись с понимаем, отпустив того наконец отдыхать.       Спать Шастун ложится не сразу. После душа он торчит на подоконнике ещё какое-то время, гоняя строчки незамысловатых нот на коленке в своём маленьком блокноте, подаренный ему когда-то отцом. Застряли в голове заевшей пластинкой, вот и решил записать, пока ещё мотивчик вертится. Всё равно действие энергетика ещё не выветрилось, невзирая на тот факт, что он уже предвкушал эту острую потребность свалиться и выключиться в один щелчок. Спустя несколько минут так и случилось.       Антон обессиленно падает на кровать, успев перед этим закинуть блокнот в выдвижной ящичек прикроватной тумбы, и последнее, о чем он думает, так это «что будет завтра?» Школу окончил, выпускной отгулял, а каникул ему, по всей видимости, не видать. Он был почти уверен, что начнёт подготовку к экзаменам на следующий же день сразу после выпуска, и в итоге всё, что у него остаётся — это бесследно утекающее сегодня и его беззаботный выходной вечер, который и так уже близился к концу, несмотря на то что часах уже давно перевалило за двенадцать. Так что если Антон и хотел как следует отдохнуть — то сейчас самая пора. Лучше бы по-хорошему выспаться перед тяжёлым месяцем и с этой мыслью он проваливается в царство Морфея.

***

      Он с трепетом затаил дыхание, жадно вслушиваясь в каждую сыгранную им ноту, урывками приподнимая уголки губ, чувствуя музыку каждой клеточкой тела и растворяясь в ней. Хоть он его и не видел, неумышленно прикрыв веки в наслаждении, зато прекрасно слышал, слышал его непревзойденную игру где-то там, на этаже выше.       — А ведь знаете, он мне сказал, что когда-нибудь станет великим музыкантом. И я верю, что так и будет. — без толики сомнений констатирует старший, изредка усмехаясь всплывшей перед глазами картинке танцующих по клавишам кистей.       — Я бы не был так уверен. — прорезает слух чужой голос и весь образ моментально рушится на глазах, отчего у слушателя судорожно дёргается веко, а на колене ощутимо зачесался кулак. Его пренебрежительный тон так и просился на отрезвительный удар по челюсти, но, превозмогая свои заветные желания, вместо этого мужчина броско ухмыляется в ответ уничижению и говорит:       — Просто вы плохо знаете моего Шаста.

***

      Антон тяжко вздыхает, размешивая уже давно растворившийся в кружке сахар и размышляя над тем, что он всерьёз обсуждает с бабушкой детали поступления в Питерскую консерваторию. Нет, не то чтобы «рассматривать этот вариант» было нечто особенным, но прямо-таки обсуждать его, будто бы они точно определись с этим решением, а, точнее быть, приняли его за Антона, и давай уже строить планы на целый год вперёд, — а то и больше, стоит только послушать их рассказы — просто за гранью понимания. Серьезно, парень столько жить не планирует. Дай бог ещё знать, что на неделе у него намечено, в лучшем случае быть в курсе событий хотя бы завтрашнего дня, а тут они заглядывают в такое далёкое будущее, о котором Шастун, ну, быть честным, вообще не задумывался.       — Ба, ты это серьёзно что ли? — поднял он взгляд удивлённый, словно только сейчас осознав весь вес сказанного. Старушка явно не шутила на этот счёт. То есть правда — Питерская консерватория. Вау.       — А ты правда думаешь, что недостоин такой чести? Зайчик, ты себя явно недооцениваешь. — покачала она головой из стороны в стороны. Ну да, стала бы женщина шестидесяти лет с минут десять распинаться о таком, да ещё и в шутку? Не в её стиле такие пранки, да и розыгрыши в целом.       Антон перезагружался ещё с полминуты пока мысли его не вернули вспять, беря во внимание ютившеюся в руках чашку подстывшего чая и мирно лежащий по левую сторону бутерброд с колбасой. Откусив щедрый кусок и сделав глоток чая, после чего с гулким стуком поставив чашку обратно на стол, он третирует:       — А я готов? Думаешь, возьмут? — судорожно начал парень, прокручивая в голове остальные вопросы из разряда «а получится ли?» и не решаясь озвучивать их вслух. Это ведь такая ответственность, помимо переезда в другой город. Инструмент под руки уже давненько не попадался, а под конец учебного года занятия на фортепиано пришлось сократить до минимума. Того и гляди, не дай Бог, и разучился за год. А тут такие новости… СПбГК…       — Если начнёшь готовиться сейчас, то безусловно, у тебя есть все шансы… Если вспомнишь сколько ножек у рояли. — сказала она и разразилась диким хохотом, свойственным только ей одной.       Она ловит на себе возмущенный взгляд внука во время своего сладостного триумфа, мол, «ты дурачка за меня не держи» и по-доброму улыбается, поднося крохотную чашечку кофе к губам. — Мы бы и репетитора наняли конечно…       — Ну Ба-а.       — Всё, всё. — умолкла она, завершая свою юморную идиллию.       Парень добивает свой бутерброд и приподнимается из-за стола, — Ладно, пойду что ли вспомню как на клавиши жать-… — роняет он, когда его речь внезапно перебивают.       — Стоять. А вещи собирать кто будет? — смотрит бабушка исподлобья, испугав младшего своей резкой сменой настроения из шутливого в более строгий. И как только ей удаётся так ловко из крайности в крайность? Парень бы поспорил, если бы где-то чудным образом существовала какая-нибудь импровизация «меняй», то женщина была бы первая в списке на эту роль, ибо, действительно, в этом она была хороша.       — Погоди-погоди, какие ещё вещи? В смысле… Уже? — всё ещё не выкупая чужую реплику, Антон так и застыл над столом в полусогнутом состоянии, ошарашенно хлопая ресницами. Он до последнего надеялся, что она шутит.       — В таком смысле — уже. Ты переезжаешь немедленно, а по клавишам будешь стучать, когда обустроишься. — коротко отвечает старшая и, делая последний глоток кофе, стуком чашки ставит точку в разговоре. Она успела встать из-за кухонного стола, обойти застывшего на месте Антона, и скрыться в следующем пролёте, в то время как юноша всё ещё прокручивал в голове выше сказанное, пытаясь всё осмыслить.       Но он так и завис над единственной фразой — «вещи собирать.»       Что, вот так сразу? Ни тебе ни здрасьте, ни до свиданья, а «Шастун, собирай вещи и вали уже»? Ничего себе заявления. У парня были смешанные чувства по этому поводу: он вроде как и в шоке, что ему уже пора по вагонам — и узнает он об этом только сейчас; а вроде и рад, если честно, что ехать уже так скоро. И вот это общее состояние неопределённости не даёт отчёта тому, как сейчас нужно реагировать, от чего Антон нервно кусает щеку.       Кое-как он все же заставил себя сдвинуться с места, а, точнее быть, это стало заслугой матери, которая всё то время, что она провела на кухне, слушая их с бабушкой разговоры, сверлила взглядом ошалелого выпускника, от чего тому стало малость неловко под таким гнетом и он таки направился в свою комнату, начинать по-тихому накидывать шмоток. Парень замирает на пороге в свой уголок, пробежавшись по комнате изучающим взглядом. Главное нотную книжку не забыть…, обращая взор на верхний ящичек, напоминает себе Антон и со вздохом приступает к сборам.       Не зря некое предчувствие закралось к нему рано утром. Что-то явно подсказывало, что не дадут ему просто так пожить в этом доме. Как только он проснулся и встал в дверном проёме своей комнаты, чтобы банально потянуться — его смерили таким строгим взглядом, что желание переступать за порог в ту же секунду бесследно испарилось, после чего ему сразу же скомандовали бегом на кухню. Ни тебе «доброго утра», ни «как спалось?» Сразу, хоп, и на переговоры. Признаться честно, Антон шёл туда как на казнь, с обидой подмечая, что не получится ему поспорить с родными так, как он с лёгкостью мог делать это в школе и вдобавок вылезать сухим из воды. Уж кто кто, а эти две женщины были единственными кто мог прищучить Антона по щелчку пальцев, не давая тому и шанса себя отстоять. Сейчас так вообще, взяли и послали шмотки собирать, а что касаемо фортепиано — до него даже притрагиваться запретили. Интересно, с чего бы это?       Впрочем, это далеко не самое гадкое. Складывалось впечатление, будто от Шаста и впрямь хотят избавиться, отправить куда подальше и как можно скорей, лишь бы ноги его здесь не было. Паршиво, ведь он ещё не успел толком попрощаться, как его тут же гонят с порога. С кем попрощаться, спросите? «С Воронежем», ответил бы Антон. Перед уездом хотелось бы в последний разок оглядеть все им любимые пейзажи и панорамы, прокрутить пару воспоминаний с ними и сказать за всё это «спасибо и низкий тебе поклон, дружище.»       К удивлению, сборы вещей прошли без мучений и отняли не так много времени, как ожидалось. Шаст был собран, ловко упаковав всё ему необходимое в две дорожные сумки, и был готов бежать. Повезло иметь не богатый гардероб, ибо в чемоданы полетели только самые важные и нужные ему вещи, а чего ещё не хватать будет — докупит в Питере.       Кстати, вопрос о деньгах Антона слегка тревожил, а то как он весь такой-сякой безработный и совсем один поедет учиться в другой город? На что ему, банально, жить? Уже не говоря о том, как заплатить за учебу — на случай, если не удастся поступить на бюджет — и за другие долги по квартире. А если вдруг расстроится инструмент… Где искать средства, чтобы оплатить мастера? Ему не раз твердили, что помимо консерватории парень, скорее всего, будет искать подработку, чтобы как-то покрывать будущие расходы, что, само собой разумеется, имело смысл. Семья, конечно, будет спонсировать как сможет, а как иначе-то, но и этим Шаст все равно не особо много выигрывает. Ну разве эти трудности его остановят? Как раз наоборот — они звучали как вызов.       Возвращаясь к теме переезда: билеты были куплены и на эти выходные. Остался буквально денёк-другой, чтобы в последний раз взглянуть на город, залезть на самую высокую крышу и насладиться видом на прекрасный вечерний Воронеж, а там уже и езжай куда хочешь. Важно было лишь морально подготовиться, вдохнуть и выдохнуть, а дальше всё само наладится. И Шаст ждал этого дня.       Вещи собраны, дело сделано, а значит можно идти и гулять смело. Парень, ни минуты не теряя, быстренько переоделся, накинув темную футболку с незамысловатым принтом и протертые серые джинсы. Наскоро бросая пачку сигарет в карман, выуженную из школьного рюкзака, он выбегает из комнаты, ещё раз оглядев каждый её закоулок в контрольный раз, сверяясь, не забыл ли он чего. И всё же, убедившись, что всё на месте, Антон с чистой совестью выходит в коридор, заведомо готовым встретить родню. Он уже предвкушает как мать с бабушкой запарят расспросами о наличии всех нужных ему вещей в сумках, одновременно доканывая всей этой подстраховкой. Процедура однозначно пройдет повторно и даже после того, как парень вернётся с прогулки, уж в этом его уверили. «Доверяю, но проверяю» — как говорится.       Антон беззлобно вздыхает им и мягко улыбается, мысленно отмечая, что кому-кому, а вот ему с семьёй повезло невероятно. Конечно, они будут волноваться, ещё бы не вопрос. Это обычное явление, просто нужно иметь силы не сорваться и пережить эту ну уж через чур гипертрофированную заботу, тем более что она скоро закончится, и парень даже глазом моргнуть не успеет как скоро соскучится.       Он наспех прощается, напоследок бросает короткое «я гулять!» и буквально выпрыгивает из квартиры на лестничную площадку. Зайчиком проскакивая по ступенькам к выходу, парень отворяет тяжелую металлическую дверь и уже через каких-то пять секунд он ловко оказывается во дворе спиною к подъезду, готовый шагать на все четыре стороны. В голове столько идей, с какого бы места начать, и как на зло ни за одну ни зацепиться. Мысли гуляют направо и налево, лихо сменяя одну другой, от чего трудно было сфокусироваться хотя бы на одной из них. Никакой организованности в башке — один кисель. Решением этой проблемы стала непринужденная сигарета, красовавшаяся между худых пальцев и тлевшая слабым огоньком на фоне вечерних хрущёвок. Одна глубокая затяжка вскружит голову и развеет туманом своим невзрачный поток мыслей, высвободившись из лёгких и рассеявшись за спиной шлейфом сизого дыма.       Это его последнее с ним свидание.