Обо мне ещё услышат

      Двери лифта натужно скрипят за спиной. Антон обшаривает карманы в поисках ключей, всё ещё ожидая подключение сети, но как только он подносит дрожащую кисть к замку — пальцы тут же коварно разжимаются, со звоном роняя связку на пол.       Он тихо выругался, неохотно подбирая ключи пока на том конце провода по-прежнему стояла тишина, — Сейчас, Ма, плохо слышно. — буркнул он, вскрывая наконец витиеватый замок и отворяя входную дверь.       Прихожую заполняют звуки звенящих на тумбе ключей и копошащегося Антона, который небрежно снимал зашнурованные кроссовки, бесцеремонно швыряя их по углам. Мама подаёт признаки жизни и продолжает рассказ, когда парень начал шагать к гостиной, случайно косым взглядом обозначив чужой силуэт, видневшийся в проходе кухни. Парень от неожиданности подпрыгивает на месте, рывком впечатывается в стенку и неудачно задевает навесную вешалку головой, покосив ту в сторону с большим градусом. После удара последовал немой вскрик, то ли от вскоре наступившей боли в районе затылка, то ли от мигом нахлынувшей паники из-за присутствия в доме постороннего.       Антон надрывисто дышал, вглядываясь в незнакомца, игриво вертевшего что-то в руке. Сам он старался удержать поврежденный мобильник, чтобы не уронить его из своих скользких от холодного пота пальцев, и на какое-то время прижал его к груди, думая над тем, как действовать дальше. К горлу подступил невидимый ком, а голову наконец посетило долгожданное осознание, когда Антон решает отложить звонок матери на потом, — Я позже перезвоню… — суетливо отчитался он и, отбившись, бросает гаджет в карман штанов.       Они не отрывали друг от друга взглядов, как только ими пересеклись: Шаст, потому что боялся упустить малейшее движение со стороны и потерять контроль над ситуацией; а гость в свою очередь, пытливо изучавший детали и черты напуганного, наклонил голову вбок, бегая оценочным взглядом. Парень ловил на себе чужие саккады и от того робко потупил взор. Он узнал его сразу — уж больно-то знакомыми казались эти кожаные перчатки, а чего стоили эти прозрачные глаза, под гнетом которых становилось до жути неловко…       — Я бы рад был вот так постоять и рассматривать тебя ещё немного, играя в молчанку, но, боюсь, у меня нет на это времени. — первым тишину нарушает брюнет, искусно вертя свою фирменную визитку меж пальцев. Та поблескивала золотистым шрифтом в бледных просветах, а сам он издевательски улыбнулся в манере «вы не ждали? А вот он я!» и выдержано сменил позу в ожидании заветных оваций.       Антон по-прежнему стоял молча, не потому что оцепенел от страха или проглотил язык — он вовсе не определился, хочет ли он кричать и рвать глотку как умалишенный или не реагировать вообще, проигнорировав наличествующую издёвку в чужом голосе. Всё-таки угрозы, как таковой, дорогой его «друг» не представлял никакой абсолютно — в этом Антон убедился на все сто ещё в поезде; только выебнуться лишний раз мог да улыбкой своей на все тридцать два побесить. А поспорить-то как любил — страшно! Вот только сил на это сейчас не хватало от слова совсем, а без них вести беседы с деловитым моншером было ой как не просто. Но тем не менее, бояться его было бы немыслимо глупым, разве что бояться его маниакального взгляда — можно было считать резонным. А так, в целом, чего дрейфить? Антон шумно тянет воздух носом, готовясь осыпать оппонента щедрой «парой ласковых», за то, что так нагло вломился к нему квартиру и заставил трястись как заячий хвост. Впрочем, сия ситуация вызывала у него скорее интерес, чем реальные опасения.       — Ты как сюда попал, псих? — свирепо выдает он, злобно тыча указательным пальцем. Тот в свой черед насмешливо развел руками и покачал головой, будто и сам не зная, как так вышло. Шастуна этот жест из равновесия выводит сразу — оттолкнувшись от стены, он рвется на кухню с вытянутой рукой, чтобы взять того за шиворот, но гость читает его движения и увёртливо проваливается в сторону, исчезнув за стеной ещё до того, как Антон успел переступить через порог.       Он смотрит на свою ладонь, а затем вокруг себя, ошалело хлопая глазами, — Какого?.. — прошептал он, ставя под сомнение всю реальность. В самом деле, перед ним только что стояла фигура и в тотчас испарилась — мистика, что ли?       Антон озирается по сторонам, слыша, как за спиной раздался громкий хохот, эхом отбивающийся от тонких стен коридора, и направляется к источнику голоса. Смех разразился ещё громче, раздваиваясь в пространстве как иммерсионное стерео, но Шастун его любезно игнорирует, шагая себе дальше вдоль коридора, — В самом деле, глупейший вопрос. — прокомментировал брюнет откуда-то… из головы? Потому что именно такое впечатление сложилось у Антона, ведущегося на поводу у вещающего.        Парень бдительно переступал порог гостиной, когда наконец неминуемо встретился лицом к лицу с организатором беспорядка. Лишь мгновенье и несколько сантиметров разделяло их пока Антон не оклемался и не отскочил назад, побрезговав от такой близости — он был необычайно поражён удивительной способности гостя перемещаться в пространстве. Путаясь в ногах из-за неуклюжести своей, Шаст лихо приземляется в громоздкое кресло, которое, как по волшебству, оказалось точно позади него, и в этот же миг он катится напролом к брюнету, скрежеща паркетом. Мужчина со всей откровенностью вклинивается правой ногой в сидушку кресла прямиком меж бедер сидящего, заставив того раздвинуть их ещё шире, одновременно останавливая летящее кресло и бешено колотящееся сердце Антона. Он грубо впивается в спинку кресла рукой, вынудив того вжать голову в плечи, и медленно снижается над мальчишкой, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь можно было со смелостью объявить, что Шаст проглотил язык, а вместе с ним и дар речи, выпучив оробелые зеленые глаза на старшего.       — Ты, я смотрю, так и не понял. — слукавил он, издевательски приближаясь насколько это вообще позволяло и упорно вынуждая Антона вжиматься в кресло что есть духу. Тот беспросветно отворачивался из стороны в сторону, боясь ощутить на себе чужое палящее дыхание, поскольку мужчина находился уж слишком близко — настолько, что парень себе уже места не находил.       — Я… И вправду не понял. — тихонько обронил Шаст, уводя взгляд себе под ноги и якобы делая акцент, что ему становится некомфортно. Он намекнул, чтобы чужая нога больше не сдвигалась вперед, иначе смещаться самому парню будет уже некуда. Хотя на что он рассчитывал, если в этом и был весь чужой замысел? Наивно понадеявшись на понимание напротив, Антон нервозно сглотнул и неловко заулыбался, будучи стеснённым. Казалось, он и так сросся с креслом в одно целое, изливаясь потом. Брюнет, наконец услышав его просьбу, метнулся секундным взглядом вниз, затем заострил его на зеленых глазах и только потом, ухмыльнувшись, отпрянул от парня, подарив тому долгожданный воздух. Юноша тут же сомкнул колени, словом, защищаясь, а после, обдумав ситуацию малость тщательней, и вовсе скрестил ноги.       Эш тем временем делает пару шагов по комнате, стоя к сидящему спиной, и со слабым интересом рассматривает стены, в сплошь обвешанные старыми постерами и рваными плакатами, как будто он уже не раз их видел. Из уст беззвучным шепотом послышалось «давно я здесь не был» и парень недоуменно вздергивает бровь, выпаливая обескураженное, — Что?..       Но мужчина, пропуская мимо ушей, грамотно увиливает от темы — И с какого места непонятно? — азартно вторит он через плечо, не подавая виду. Он приблизился к фортепиано, невесомо задерживая руки над клавишами, а юноша тем временем недоверчиво нахмурился. Антон этого, конечно, не видел, но у мужчины, по ощущениям, явно загорелись глаза.       — Да, в общем-то, с самого начала. — процедил он, мнительно наблюдая из-за чужой спины: как пальцы в кожаной перчатке тянутся к крышке фортепиано, норовя прикоснуться к заветным клавишам и сыграть свою собственную мелодию. Представив это, Антона тут же огрела ревность, пусть даже некая жадность. От злости он, даже и не думая вставать из кресла, неосознанно напрягает пальцы, сжимая подлокотники до характерного звука. Не мог он позволить кому-то играть свою собственную композицию на его клавишах, на его территории, на его глазах — гордыня не позволяла. Он враждебно сводит брови к переносице и право собственности дает о себе знать. «Это моё!» вспыхнуло перед глазами, и юноша бесшумно поднимается во весь рост, мерно шагая к чужой спине. Темноволосый поднял деревянную крышку, вознамериваясь сыграть первый аккорд, но худая юношеская рука, грубо взявшись за запястье, опережает его, развернув виновника лицом к себе.       Ещё какое-то время они упорно молчали, испытывая терпение друг друга, пока брюнет, улыбаясь, не отзывается первым, — Мы можем начать сначала, — он опустил веки и еле заметно смочил губу, — Если хочешь.       Шаст на пару секунд закрывает глаза, шумно вздыхает, чтобы остыть, и нехотя подключается к игре моншера, затеявшего этот нелепый концерт.       — Эш — это настоящее имя? — уступчиво вопрошает он, ни на секунду не ослабляя хватку.       — Если скажу «да», тебя это устроит? — и слегка склонил голову. Рука на весу начинает уставать.       — Предположим. — цедит и всё-таки отпускает запястье. Бережно.       — Хорошо. Ещё вопросы будут? — мужчина ожидаемо разминает руку, оттряхивается и одергивает свои рукава.       — Ага, может, уже представишься? Кто ты такой? — нотки серьёзности заиграли в его голосе.       — Я? Пианист. — и усмехнулся, словно ответ был очевиден.       — Из пятидесятых? — высмеивает Шаст.       — По внешности не судят. — опровергает брюнет.       — Зато судят по поступкам. Ты нахера ко мне домой приперся?       — Ты меня сюда привел.       — Хорош заливать или я руки тебе не просто сожму, а нахер выкручу, пианист херов.       — Руками творят шедевры, а не уничтожают, ты знал? — съехидничал брюнет, игнорируя чужую угрозу, — Порою я удивляюсь, как в таком человеке как ты — тонкой душевной конструкции — могут кроиться такие жестокие помыслы.       — Да что ты вообще можешь обо мне знать? — с вызовом бросает парень, становясь в один рост с мужчиной и заглядывая тому прямо в глаза, но позже что-то все равно заставило его неизбежно отвести взгляд, растеряв былую незыблемость.       — Поверь, я знаю гораздо больше чем ты можешь себе представить, — он делает встречный шаг вперед, вновь обращая на себя внимание зелёных глаз, — И что скрывается за этим строгим, вселяющим страх и уважение, взглядом. — чужая рука поправляет русую кудрявую челку, как-то уж через чур нежно уводя её пальцами, но Антон ожидаемо хлопает по ней и отстраняется на шаг. Это было лишним.       — Ты ведь на самом деле не тот, за кого себя выдаешь, а, Шастик? — мужчина заводит потерпевшую руку в карман брюк и искоса продолжает, — Пытаешься контролировать все процессы, руководствуясь лишь собственными знаниями, хотя на деле они ничуть не больше твоих знаний о новом городе.       — О, ну так, будь добр, просвети меня. — с издёвкой уязвляет он, поморщив нос.       — Думаю, для первого раза с тебя пока достаточно. — излагает старший, недвусмысленно подмигивая. Он приводит свой внешний вид в порядок и обходит застывшего на месте, в последний раз обращаясь к нему уже со спины. — У тебя инструмент расстроен. Надо бы это исправить. — звучит эхом уже из коридора и голос плавно рассеивается в стенах квартиры.

***

      Прошел уже месяц с тех пор, как Антон в последний раз общался с Эшем. Мужчина больше не являлся на горизонте событий и парня это слегка обижало, ведь он уже было начал привыкать к его причудливой компании, а тут, на тебе — и пропал. По сути, брюнет был чуть ли не единственным с кем Шаст более не менее общался, ибо друзей у него, как не прискорбно, все ещё не доставало, а вот разговоры с «выдуманным персонажем» — если его можно было так назвать, — могли на время прикрыть эту дыру. Всяко лучше, ежели быть одному и страдать от нехватки общения. Хотя, кто знал, куда бы Антона привели такие «беседы» и как далеко.       Но время шло и это забылось, обида затаилась, а страх предстоящих экзаменов не вылез боком. Понемногу Антон о своем приятеле стал забывать, а на замену ему пришли встревоженность и мандраж во время подготовки. Бессонные ночи, классическая музыка, записи в тетради, энергетики и кофе, — всё это стало неотъемлемой частью подготовительного процесса, который Антону, безусловно, нравился: нравилось днями и ночами на пролёт сидеть и заучивать до дыр подготовительный материал, который он и без того знал наизусть, но, как говорится — «повторение — мать учение.» Нравилось засиживаться допоздна за фортепиано и играть до потери пульса, ну, или до первых стычек с соседями с жалобами на шум посреди ночи. Нравилось… В общем-то просто нравилось.       В таком темпе проходят ровно два месяца, а затем наступает день сдачи. И, разумеется, Антон сдает его на отлично и заслужено попадает на бюджет. Правда, сдавал он его не без косяков в виде успешно забытой на тумбе нотной книжке, которой он, казалось, весь прошлый вечер и сегодняшнее утро голову забил, самому себе напоминая «только бы не забыть!» А в итоге благополучно оставляет дома, где она тихо покоится на прикроватной тумбе, пока Шаст за тридевять земель от нее себе все ногти изгрыз в панике, что без записей завалит. Но удача повернулась к нему в пол-оборота под видом одного из абитуриентов, который внезапно и любезно поделился своей нотной тетрадкой на каких-то пару минут по просьбе Шаста. Но и этого Антону с лихвой хватило, чтобы быстренько пробежаться глазами по произведениям, вспомнить их и закрепить. Оказалось, у того парня в тетради было записано гораздо больше, чем было нужно для поступающего в консерваторию. «Возможно, это его авторские сочинения» подметил для себя Антон, не узнавая ни одну из прочитанных произведений, хотя те чем-то и показались ему знакомыми, на первый взгляд. Сосед легонько, но совсем неожиданно пинает локтем под ребра, напоминая о себе и о том, что вот-вот настанет и его очередь идти в зал, а значит пора бы и вернуть одолженную вещь в руки хозяину. Шастун быстро кивнул и послушно отдал тетрадь, а позже от безделья перебирал пальцами, чтобы хоть как-то их занять перед началом экзамена. Разминался. Или нервничал.       Теорию сдает быстро и без лишнего шума. Шаст был на все двести процентов уверен, что сделал все безошибочно и как надо, так как вопросы показались ему совсем плевыми — там даже и думать особо много не пришлось. Дальше была практика — тут уже побеспокойней. Однако, та пролетает, что говорится — аллегро виваче. Парень даже осознать толком ничего не успел, как уже все закончилось.       Когда экзамены подошли к концу, Антон занимал почетное второе место в тройке лучших из списка поступивших и был чрезвычайно гордым за себя. Увы, баллов лишь малость не хватило, чтобы быть в топе и претендовать на стипендию, но его это не сильно задело, ведь нынешняя позиция вполне себе устраивала и оправдывала его ожидания. Юноша решает сделать короткий звонок маме, чтобы похвастаться результатами, и в трубке слышит одобрительный голос бабушки, что не могло не радовать, а в эту минуту — особенно. Сейчас она чувствовала себя гораздо лучше, и парень был невероятно счастлив.       В толпе притесняющих студентов, топчущихся к списку у стеклянного стенда, было довольно душно: половина из них раздосадовано вздыхали, если и вовсе не рыдали; кто-то даже умудрялся раздробить свои инструменты в щепки от обиды, что не прошли в конкурсе. Глядя на это, Антон мог лишь посочувствовать, прекрасно понимая их положение, ведь легко мог поставить себя на их место. Но не время было унывать, когда у него праздник.       Следующим решением стало «пойти и развеяться». От такой тщедушной атмосферы было паршиво и Шаст отошёл в сторонку, чтобы проскользнуть во внутренний двор, где он безумно желал покурить. Пройдя в самый дальний угол под аркой, выходящей на двор консерватории, где можно было спокойно подымить и наконец выдохнуть накопившийся стресс, — Шаст облокачивается на стену и тянется за утешительным призом.       Он чиркает зажигалкой, добротно затягивается и лёгкие заполняются заветным дымом, который мерно рассекает воздух, образуя незамысловатые серебряные петли вокруг. Краем глаза парень подмечает вышедшую из-за двери главного здания шайку пацанов, и в одном из них узнает своего недавнего спасителя, который, видимо, тоже не прочь был «отметить» своё поступление. В голове проскользнула мысль подойти и отблагодарить того за содействие, по-братски поделиться сигаретами, но позже передумал, видя, как кампания во главе того парня решила проявить инициативу самолично.       Они коротко поздоровались, пожали друг другу руки и перекинулись с парой фраз о том, как прошли экзамен и каких усилий им стоило, чтобы не закурить прямо на сцене перед экзаменаторами — от волнения, утверждали они. Юноша весело рассмеялся, потому как и сам на секунду, стоя там, вообразил себе эту картину, учитывая, как сильно он сам хотел заглушить это проклятое желание отравить лёгкие. Позже, по мере разговора, они познакомились ближе и оказалось, что паренька того звали Левой, но знакомые прозывали его просто — Бортник. Вот так и скорешились. На первый взгляд он показался забавным малым, но это только на первый взгляд. Те, кто был знаком с ним уже не первый год, знали, что Бортник далеко не тот, кем кажется при первом знакомстве — веселый и добродушный; нет, как раз наоборот — Лёвчик безбашенный и отбитый на всю голову. Но при этом он как-то сумел покорить сердца экзаменаторов и занять почётное первое место в рейтинге. Вот так новость, да?       После окончания всех мероприятий Антон ещё раз выловил из толпы новоиспечённого друга, чтобы обменяться номерами и соц. сетями, ибо на перекуре такая возможность вовремя не представилась, а, вернее сказать, он даже не вспомнил о том, что можно было записать чужой номер. Ребята как-то расплывчато договорились о встрече на выходных, но о дате, времени и месте так и не обусловились. Бортник что-то вскользь упомянул о ресторане, но Шаст его слушать уже не стал, между тем прощаясь до следующего раза.       Шагая к остановке автобуса под проходящий аккомпанемент в наушниках, он неосознанно улыбнулся, не отрывая взгляда от земли. Лева показался ему необычным парнем.