Обо мне ещё услышат

      С момента поступления прошло приличных два месяца, и за этот промежуток Антон успел не только вписаться в кампанию Бортника, но и стать его незаменимой правой рукой. С утра и до ночи, в консерватории и вне ее пределов — всё своё свободное время ребята проводили вместе и, как результат, сумели здорово поладить.       А за окном стучит Октябрь. Город довольно быстро настигли холода; студёный ветер нахально забирался под легкую кожаную куртку, пробирая тело до костей. Антон рвётся к главному входу в консерваторию, желая поскорей согреться, потому что его излюбленная кожанка от леденящего ветра, увы, никак не спасала, а озябшие пальцы в карманах не сгибались даже на миллиметр. Проворно забежав внутрь, Шаст поторопился к лестнице, ведущей в их аудиторию, где с минуты на минуту должны были начаться пары. Нет, он не волновался, что опоздает. Даже более того: он был готов — с точки зрения подготовки к занятиям, — а вот в физическом плане уже были сомнения. Утром парень с трудом урвал время, чтобы подняться с кровати и соизволить явиться на пары, накинув первое попавшееся под руку и даже не глянув на прогноз следующей недели — за что он сейчас изрядно огребает. Пришлось сделать приличную пробежку до поездки в метро и после, чтобы не отморозить себе все конечности.       Оживившись немного, юноша влетает в аудиторию и, не поднимая глаз на одногруппников, бредет к самой дальней парте, прикрывая порозовевшие от холода щёки воротом куртки. Он проходит мимо Бортника, который сидел один, имитируя игру на гитаре, фривольно задрав ноги на стол. Лева его замечает сразу и жестом подзывает присесть, когда Антон в последний раз пробегается взглядом по помещению, ища другой вариант, но всё-таки повержено принимает приглашение и занимает место рядом.       — Тебе разве мама не говорила, «убью, если увижу, что без шапки шпыняешь?» — подшучивает Борт, приветствуя друга ободрительным кулачком в плечо. Шастун на эту колкость саркастично хохотнул.       — Да не замерз я. Вот увидишь, уже к обеду потеплеет и я буду рассекать в одной футболке. — парирует Шаст, ёрзая на стуле, чтобы скрыть легкую дрожь. Он скрестил руки на груди, укутываясь в негреющую ткань в попытке хоть как-то сохранить имеющееся тепло.       — В прошлый раз ты тоже говорил, что «не замерз», и к чему это привело? — Левчик многозначительно выглянул исподлобья, порицая Антона в его недальновидности, но тот лишь недовольно фыркает, отворачиваясь в сторону.       Причина такого отношения всецело лежала в обиде на Леву, ведь предыдущий раз случился как раз-таки по его вине — он это знает.       — А, так ты всё ещё злишься что ли? — и в который раз он «удивляет» своей внезапной проницательностью. Злиться действительно было на что. Вот только понимал ли он это сам или нарочно прикидывался идиотом?        — Ну, хочешь, я тебя согрею? — гитарист наклонился над ухом, откровенно заигрывая. «Как в твоём стиле» — подумалось Антону, ощущая плечом бесцеремонно расположившуюся Лёвину грудь. Интересно, в какой момент они договорились вот так бесстыже прикалываться?..       Предложение согреться вроде как должно было звучать как извинение, но на деле Бортник будто нарочно напрашивался. И когда чужая излишняя близость начала порядком раздражать — Шаст пригрозил локтем и огрызнулся, — Спасибо. Согрел уже. — на что второй, не сопротивляясь, послушно отстал и тихонько хихикнул. В этот момент в аудиторию заходит преподаватель и вся группа интегрально утихает, охотно занимая свои места, пока педагог вальяжной походкой продефилировал к своему столу, нарочито медленно выкладывая материал из своего потертого дипломата. Покуда помещение наполнилось монотонным гласом куратора, вниманием Антона завладели воспоминания о недавнем вояже, любезно организованным Бортником.       Парень уже весь извелся, стоя у назначенного места и выкуривая уже не вторую и не третью сигарету. Постепенно толпа студентов начала редеть — последняя пара закончилась добрых полчаса назад, а он все ждал, когда же наконец явится инициатор сумбурных идей.       И как только Шаст, условно, стал ближе к смерти еще на шаг, нещадно отравляя себя никотином — его внимание привлекает активное движение сбоку и вскоре к нему подбегает выдохшийся Бортник, на удивление, без гитары. Последний всегда носил ее за спиной и, казалось, ни на секунду не расставался.       Антон, утомившись ожиданием, тушит сигарету о подошву кед и недовольно косится на друга. — Я смотрю ты не спешил.       — Погоди… Дай отдышаться… — он поднял ладонь и согнулся пополам, переводя дух, а потом, выпрямившись, изрекает — …Фу-ух, ну всё, готов? — он искоса оглядел Шастуна, якобы оценивая, — Ты так что ли пойдешь?       Не сразу смекнув чужой тон, Шаст непонимающе заморгал, а после осмотрел себя снизу доверху, будто бы выискивая причину по которой он не может пойти в таком виде, куда бы его ни позвали. На нем была красная клетчатая рубаха, белая футболка под низом и темные джинсы, ну и плюс аксессуары в придачу. Парень вопросительно вздымает бровь, мол, «в смысле так что ли пойдёшь?» и логично озвучивает:       — А что не так-то? — искренне не выкупает парень. — И, кстати, где гитару забыл?       — Так я домой забежал. — честно признается Левчик, указывая большим пальцем в обратном направлении за чем ловит округленный взгляд зелёных глаз. — Чего вылупился? Я думал ты тоже забежишь хотя бы переодеться… — но под конец уверенности в голосе малость поубавилось, когда он наконец въехал в абсурдность своих слов, на что Антон, словно выжидая этого, напыщенно кивает.       — Дошло блять? — язвит он, попрекая дружка в его забывчивости и всем своим видом крича «ало. Я на вокзале живу, забыл? Как бы — нихуевое такое себе расстояние.»       — Ну все, не серчай. Пойдем лучше. — он быстро прощает себе свой промах и берет парня под руку, уводя к ближайшей улочке.       Антон непроизвольно кусает щеку, вспоминая, как он тогда возмущался: Лева позвал его непонятно куда, ничего не объяснив, и заставил ждать на улице целых три часа. В действительности он мог в конце концов подъехать домой на метро, быстро сменить шмотки и вернуться обратно — трех часов хватило бы с лихвой. Но он ведь не знал, что у него в запасе такое количество времени, потому что кое-кто не наделён был ни тактичностью, чтобы об этом упомянуть, ни пунктуальностью, чтобы явиться заранее. С таким успехом его могла бы пригласить любая девушка и то — Шастун бы ее спокойно дождался, зная, что та наверняка опаздывает, потому что волнуется перед прогулкой и потому что она же девушка в конечном счете. А вот чем Бортник занимался — одному Господу Богу было известно. Вот тебе и еще одна причина, чтобы обижаться.       Но это еще полбеды. Если бы он знал в чем именно заключалась цель прогулки, то Шаст бы вряд ли на это согласился. Он начал сомневаться еще тогда.       Но, как позже оказалось, его скептицизм был напрасен, а Лева, очевидно, превзошел все его ожидания, приведя парня на крышу одной из многоэтажек близь центра города, откуда было видно чуть ли не весь Питер. Да, не небоскреб, да, не вышка, зато вид открывался такой, что даже этого вечернего пейзажа Антону хватило с гаком, чтобы навечно запечатлеть его в своей памяти. Он был поражен новому открытию, созерцая город с иной точки восхождения и так же был удивлен, открыв для себя еще одну сторону товарища.       Из уст вырывается сдавленное «вау» пока глаза в бешеном ритме пытаются уловить каждую искорку, каждую детальку ночных фонарей и огней автомагистрали, когда невольно он пересекается взглядом с другом, с вожделением лицезревший за его реакцией. Он как никто другой знал, каково это — в первые увидеть панораму города с такой высоты, и был невообразимо рад, увидев Антона, расплывшегося в улыбке. Конечно, это был не предел, особенно для Левчика, который за свою жизнь не ограничился пиком одной несчастной 10-этажки, но для первого раза Антону было достаточно и такой вершины. Борт подошел ближе, приобняв друга за плечо и одновременно указывая на некоторые точки города, видные им отсюда. — Вот здесь наша консерва, видишь? — апеллирует он в надежде, что Шаст его слышит, если тот еще не успел раствориться в пламени так сильно завораживающих его огней ночного города. Антон набело залип, не сразу догоняя, что к нему обращаются, а очнулся он спустя несколько секунд, когда взгляд упал на знакомую крышу здания, и положительно кивнул в ответ.       — Отлично. Вот, смотри. Слева от нее кафеха наша, да? А вот за ней вперед-вперед несколько кварталов — мой дом. — он метил указательным от одного места к другому, словно вычерчивая дорогу. И вправду, Лева жил в двух шагах от консерватории, с чем ему несказанно повезло.       — А вон в той жопе у вокзала твоя хата. — подшутил он, переведя палец в противоположную сторону далеко-далеко за пределами их обзора, на что он ловит ободрительный удар в рёбра от Шастуна и от того виновато ёжится. — А если туда посмотреть, можно увидеть верхушку здания, в котором я работаю. — парень направил чужой взор на восточный берег, а после оскалился в улыбке.       Антон за всем этим делом взирал непреклонно, не зная куда и слова вставить, вместо этого просто озираясь по сторонам, чтобы запомнить как можно больше деталей. Хотелось, конечно, остаться здесь немного подольше, остановить время и больше не волноваться ни о чем, в спокойствии наблюдая за суетой ночных дорог, но из приятных раздумий выкидывают слова о работе.       Зеленоглазый оборачивается к другу, но за спиной своей его не находит. Уже через каких-то десять секунд из-за вентиляционного блока в паре метров от края вышки, где стоял Антон, высовывается сначала макушка Левы, за тем и он сам с чем-то стеклянным в руках. Он подходит к другу и предлагает по бутылочке «хайнакена», а на немой вопрос Шаста «откуда?» тот просто предлагает, — Будешь?       И Антон согласно кивает. Он быстренько спохватился, с удовольствием потянувшись к алкоголю, но, прежде чем в его руку попала заветная бутылка — Бортник ловко цепляется горлышком за другое и легким движением ноги выбивает плотно прилегавшую крышечку, которая бесследно исчезла, бесшумно пролетев несколько этажей вниз. Он протягивает пиво Антону, пока сам вскрывает бутылку об острый угол выпирающего из крыши люка, а после они звонко стучат стеклом и выпивают.       Такого кайфа Антон не испытывал, даже разгуливая по дворам Воронежа. Безусловно, парень и до этого шнырял по крышам и шатался с алкоголем, но, чтобы совместить два в одном — даже ему ума не хватило. Конечно, это все потому, что Воронеж не был столь красочным и запоминающимся каким являлся Питер, да и любоваться там было, если честно, особо не чем. Но все же, что-то там было такое, родное, что навсегда осталось в сердце Антона тёплым, согревающим чувством, ютившимся в груди.       Вот так, стоя у края крыши и взирая на богатства панорамы ночного Питера, Шаст невольно подаётся мысли, что абсолютно не ведает какой человек стоит около него. Человек, охотно попивавший магазинное пиво и весело рассказывавший какую-то стыдливую историю из жизни, параллельно теряющийся взглядом в городском ландшафте? Возможно. Но ответы не могут так просто лежать на поверхности. И разум вновь выводит многостороннюю картину, где в центре стоит общий силуэт Левы, к сожалению, еще не полностью окрашенный характерными красками, ибо с каждым разом Антон знакомится с чем-то новым, поочередно закрашивая расчерченные теневые сегменты. Ему нравится узнавать его в таких, казалось, мелочах. Раньше он и подумать не мог, что Бортник способен на такие махинации, а сейчас — и подавно.       С одной стороны, могло показаться, что вечер шел не так уж и дурно, и оказался весьма приятным. Наверное, даже слишком приятным. И этот момент, вероятно, так бы и остался навек дивным воспоминанием, если бы Антон по глупости не завел этот чертов разговор.       — Так ты у нас романтик оказывается? — насмехается Шаст, нащупывая в кармане уже давно скучающую пачку сигарет. Они сидели, спиной облокотившись на вентиляционный блок и все еще глядя на просторы ночного Питера.       — Да не особо. Просто люблю красоту. — отзывается он, наравне подхватывая чужой жест, и, заметив, как друг долго копошится и не может найти зажигалку, решает прикурить ему своей.       Щелчок. Затяжка. Дым.       — Значит, ты у нас ценитель прекрасного. — после небольшой паузы, выкроенной на обряд поджога сигарет, добавляет высокий не столь вопросом, сколь утверждением, наполняя воздух серым маревом.       — Ну уж нет, слишком пиздато звучит. Это не про меня. — парирует Бортник, следом делая затяжку, — А вот кто на самом деле «ценитель» — так это ты, Шаст.       — С чего это ты взял? — прыснул он, вспоминая про недопитую бутылку пива под ногами.       — Да так… Слышал пару раз как ты на фортепиано играешь. Не классику, потому что там ничего удивительного. Я говорю про твой экспромт. — он делает особое ударение.       Антон не успел сделать и глотка как тут же обернулся в смятении, обдавая друга неким испуганным взглядом. И где он мог его слышать? На репетициях с оркестром он редко играл и, как правило, строго по нотам — ни капли импровизации. Так, где же Лева мог его услышать? Не то чтобы его времяпровождение за инструментом наедине с его собственными сочинениями было чем-то интимным, но сама мысль о том, что за ним наблюдают в этот момент — возмущала. — А когда ты?.. — и словно чуя, что за его словами последует такой вопрос, Бортник продолжил:       — Ты правда не замечаешь за собой, как это происходит? Вау, теперь я точно поражен — истинный гений творит исключительно для себя, да? — Антон смотрел на него как умалишенный, всё ещё не понимая, о чем его собеседник толкует, и, видя это дурацкое выражение лица, Лева страдальчески закатил глаза и принялся объяснять — Иногда после репетиции ты говоришь, что останешься еще на часик-другой, чтобы «прогнать свою программу» — так ты это называешь, — он жестом показал кавычки, — Но, по-настоящему, ты идешь туда импровизировать и исполняешь такие шедевры, какие бы я в жизни не приписал твоему худому репертуару, без обид. А ведь каждая мелодия исходит откуда-то изнутри, выражая истинные чувства и эмоции творящего, и твоя, Шаст, прямо-таки кричит. Наверное, ты долго копил это в себе, раз в очередную ищешь повод остаться наедине — подальше от чужих ушей. Но я понимаю: переезд и все такое, не каждому под силу справиться с таким ярмом. Неудивительно, что тебя так тянет к музыке — это действительно лучший способ выражения внутренних переживаний. — и завершает парень свою тираду эффектно выброшенным вниз докуренным фильтром, выпустив из легких последний дым. — Мне бы как ты, вот так — погрузиться в себя, не боясь чужих осуждений, и утонуть в музыке с головой.       Антон на это ответил не сразу, и между ними ненадолго повисла тишина.       — Подслушиваешь, значит? — через какое-то время иронично бросил Шаст, смотря куда-то перед собой и никуда конкретно. Сейчас он не хотел оборачиваться к другу, опасаясь увидеть в чужих глазах то ли разочарование, — от осознания, что случайная слежка его не обрадовала, — то ли, наоборот, восхищение его неурочной скромности.       — «Подслушивать» — плохое слово. Я бы сказал, что я просто я слушаю. — тихо промолвил он, мягко подаваясь корпусом вперед.       Это движение вынудило Антона развернуться лицом, что стало роковой ошибкой: они неизбежно соприкасаются лбами и на какое-то время так и застывают, не смея разлаживать возникшую тишину. Антон нарушать этот жест не стал, томительно выжидая последующих действий со стороны, но любопытство взяло верх и из уст предательски вырывается приглушённое, — И что ты слышишь?..       Тогда они проторчали на крыше аж до часу ночи — об этом они вспомнили, когда Антон на всю улицу добротно зачихал, а Левчик машинально посмотрел на часы. Ребята здорово опростоволосились, потому что метро закрылось еще где-то в половину двенадцатого, а завтра рано вставать обоим. Борт предложил переночевать у него, видя, что Шаст не в состоянии, но тот учтиво отказался, оправдываясь тем, что не хочет надевать хомут на шею Левы и тем более обременять его семью своим присутствием.       Сошлись на том, что пойдут пешком. Ну а что еще им оставалось? Бортник парень такой: заставлять или переубеждать не станет, тем более Шаста, зная, какой он у нас гордый и упертый как баран, и что если предложишь ему по доброте душевной у себя перекочевать — так он тут же, не колеблясь, откажется, хоть под дулом пистолета вынуждай. Тратить деньги на ночное такси небывалая роскошь, которую Шаст, увы, позволить себе не мог. А вот пройтись по ночному городу вдвоем, да еще и в какую даль — ну разве не кайф? Ребята оперативно слезли с крыши и размеренным шагом направились чуть ли не до вокзала, а это, на секундочку, около двух часов ходьбы. Но парни на это не жаловались, к тому же, когда им еще раз представится шанс вот так пошароебиться по улицам глубокой ночью? Хотя, зная Борта, это может стать и повседневностью.       Всю дорогу парни шли молча, изредка бросаясь дежурными фразами, чтобы не делать эту походку еще более неловкой, чем было несколько мгновений назад. Холодный ветерок обдавал шею и плечи, от чего Антон слегка поежился, идя всю оставшуюся до дома дорогу в обнимку с самим с собой. Лева это заметил еще на крыше, но предоставить ему было нечего, и он виновато поджимает губы. Плюс, Антон был весь увешан ледяным от холода металлом: по кольцу на каждый палец и по несколько браслетов на обеих руках; о, и как же забыть про увесистую цепочку на ключицах? Так что прости, Шастунец, но придется немножечко потерпеть.       С горем пополам они преодолевают этот долгий путь, и Антон быстренько забегает в свой тепленький подъезд. Перед этим парни попрощались, обнявшись и дружески похлопав друг дружку по спине. Зеленоглазый формально поблагодарил друга и пообещал вернуть должок, на что Бортник ему ответил стильно «рассчитаемся», ухмыльнулся и ушел восвояси с сигаретой вдогонку. На часах начало четвертого, Леве предстояло вернуться засветло, так что волноваться о местных криминальных элементах ему не приходилось, идя в одиночку по пустой дороге.       Ноги от усталости подкашивались, пока Антон пытался снять с себя обувь, одежду и аксессуары, а после, упав в кровать с прижатым к груди мобильником, он стал ждать. Безумно хотелось спать: веки предательски слипались, а мозг по-тихому отключался, но он упорно боролся с желанием уснуть, потому что переживал за Леву и ждал его сообщения. Возможно, не стоило его отпускать одного и все-таки дать переночевать у себя? Хотя, после случившегося он бы вряд ли смог находиться с Бортником в одной квартире в тишине и здравии. Мало ли, что у него там было на уме? И под этим бурным потоком мыслей парень довольно быстро проваливается в царство Морфея. Телефон в конечном счете тихо завибрировал, уведомляя о входящем сообщении:

Дома ;)

5:17

      А прочитал он его уже непосредственно утром — разбитым от недосыпа и с огромной головной болью. Прогулка вышла ему недешево, и он не знал, стоило ли оно того? Именно поэтому он чуть ли не опоздал, наспех собравшись и буквально вылетев из квартиры; и именно поэтому у него были причины (весьма весомые) таить обиду на Леву — не только за халатность по отношению к здоровью, но и за… Безответственность в принципе!       — О чем задумался? — из раздумий вытягивает посторонний голос, и Антон возвращается в реальность — обратно на урок; обращая внимание на обеспокоенного рядом Леву, задавшего вопрос, а затем и на куратора, выглядывающего из-под очков со своего преподавательского места. И совсем скоро парень стал ощущать выжидающие взгляды каждого в этой аудитории, неумолимо пожиравшие его своим ненасытным голодом. Юноша почувствовал себя невообразимо маленьким в этом огромном помещении, сгущаясь до мельчайших крупиц атомов и превращаясь в бесконечное ничто. На секунду ему и вправду хотелось исчезнуть, испариться, лишь бы не попадаться больше под гнет осуждающих глаз, терпеливо ожидавших его действий.       Он озирался то на Леву, то на педагога, то опять на Леву, словно ища поддержки у кого-то со стороны, как тут вопрос звучит вновь и исходит он теперь уже из уст преподавателя, — О чем задумались, Шастун?       — Да ни о чем. Просто в голове музыка заиграла, вот и отвлекся.       — Да? И какую же мелодию вы слышите, будьте любезны?       Вся аудитория вновь обращает взор на Антона, трепетно выжидая его следующей реплики. Сам он не сразу нашелся что ответить, но голову само собой посетила нужная мысль и он загадочно молвит, — Блюзовую импровизацию.