Обо мне ещё услышат

***

      Мужчина безрадостно улыбнулся, в очередную проводя пальцем по экрану телефона, а вместе с этим пролистывая и воспоминания в своей голове, что теперь были навечно прикованы в памяти сетей. Кто-то напротив настойчиво пытался вести с ним диалог, диктуя слова в своем монотонном темпе. Что ему говорят — он даже не слушал, слишком глубоко нырнув в старые записи. Мысленно его уже не было здесь и только изредка он вылавливал в густом вакууме из чужих уст свою фамилию, не обращая никакого внимания на собеседника. Но недолго продлилось его путешествие в прошлое — посторонний выманивает загулявшего в прострации мужчину, без конца постукивая краем ручки по столу, тем самым выведя его из раздумий моментально, как только тот стал ощущать, что его барабанные перепонки разрываются, а голова раскалывается пополам от омерзительного стука. По приходу в себя он не сразу осмыслил, где находится, но позднее, узрев всё тот же ненавистный ему лик, раздосадовано вздохнул, незаметно пряча свой мобильный в карман.       — Ах да, на чем мы остановились? — прочистив горло, вступает он первым как ни в чем не бывало, делая вид, будто он все ещё заинтересован беседой, когда в ответ со стороны послышалось глухое кашлянье и сухое «продолжим.»       На самом деле он безумно желал сбежать отсюда.

***

      Казалось, ещё немного и всё здание целиком взлетит на воздух от того, насколько напряжённой и раскалённой была атмосфера между этими двумя.       — А мы уже знакомы. — раздаётся наточенный голос старшего, который, к слову, и усом не повёл, выдерживая всё тот же лик призрения, и лишь только малость прищурившись, по-прежнему не отводя стального взгляда от юношеских зеленых глаз.       — Да что ты говоришь. В таком случае может ещё и за разбитый телефон расплатишься, м, знакомый? — зубоскалит Антон, нанизывая насмешки и несообразностей, как будто совершенно наплевав на возможные последствия.       На сей раз он мог разглядеть чужое лицо с более удачного ракурса: ровные, чернильные пряди, элегантно зачесанные назад, прозрачно-голубые глаза по цвету схожие с тихим океаном, точёные, выразительные скулы, о которые можно было порезаться в одно касание, бледная кожа, изгиб шеи, изъяны, родинки. Отчего-то облик был знакомым, но всё равно складывалось ощущение, что видит он его впервые, по крайней мере, так близко.       Гневные переглядывания длятся ещё с пару секунд пока в разговор методично не встревает менеджер ресторана, по заместительству, Павел Алексеевич, разнимая парней. Кто-то ведь должен был снизить градус в этом помещении, не считаете?        — Что случилось? — басит мужчина, становясь аккурат меж двумя сцепившимися. Положение его было, что называется, меж двух огней, — это точно — и он спешит перевести тему разговора, обращая отвлечённое внимание юноши на себя, — Шастун, какие-то проблемы?       В этот момент брюнет с нескрываемым удивлением переводит взгляд на обеспокоенного ситуацией Пашу и, надеясь, что ему послышалось и жгуче желая оказаться правым в своем мнении, недоверчиво переспрашивает — …Шастун? — тень сомнения стремглав скользнула на испуганном лице, а в голосе едва ли различимое беспокойство, но мужчина мгновенно овладевает собой, сделав безразличный вид.       — Ага, может, ещё и над фамилией поржёшь? — выплюнул парень, заглядывая в чужие очи с неподдельным негодованием. Брюнет вновь оглядывается на него с поджатыми губами, чтобы скрыть через чур заметный оскал.       — Так, всё. Ну-ка мигом прекратили. Вы что устраиваете мне тут? Этот, с порога не сойдя, уже враждебно настроился на своего будущего коллегу, — указывает он на одного, а затем переводит палец на другого, — А этот еще даже не начал работать, но уже успел разжечь здесь конфликт.       — Стоп. Хах, «коллегу?» — фыркнув, вопрошает Арсений с наигранным изумлением, будто бы не веря в услышанное, и вновь окидывает взглядом тощего Шастуна, отмечая на нём их рабочую форму. — Я с ним работать не стану, так и знай. — в заключении молвит брюнет Алексеевичу, огибая Антона с его левой стороны и, вроде как, нарочно задевая его плечо, чтобы напоследок прошептать только ему, — Ходячая катастрофа.       Антон на это ничего не говорит, ничем не отвечает, а лишь покорно проглатывает и смиренно принимает любезно подаренный Арсением титул. Пожалуй, слишком рано он себе его пожаловал — придётся ещё поработать, чтобы его верно заслужить. От злости ладони сжимаются в кулак, а на лице проступают слишком видимые желваки от тесно сомкнутых челюстей, за которыми можно было услышать характерный скрип зубов. Титаническим усилием воли Шасту удаётся сдержать себя в руках, чтобы не нарваться на драку, ради которой руки, если честно, уже чесались чуть ли не до крови.       Антон Арсению возразить ничем не мог — не в том он положении, чтобы в первый же день обнажать свои клыки, потому что кто-то, по счастливому стечению обстоятельств, не возлюбил его с первых минут. А с Арсением получается, что даже познакомиться толком не успели, зато во враги друг друга записать смогли благополучно.       — Ничего не хочу слышать. Возвращайтесь к работе, и чтобы больше не устраивали концертов, всё ясно? Оксан, проследи. — вторит Павел, кивнув девушке в завершении и уходя к входным дверям, где он собирался встречать вот-вот начавших прибывать гостей.       Блондинка со знанием дела подбежала к парню, желая приободрить его и отвлечь от неловкости ситуации, — Антон… — жалобно скулит она, но только Окси успевает невесомо коснуться его плеча подушечками пальцев, юноша тут же дергает рукой, отталкивая её, и раскатистым шагом направляется сквозь двери кухни, за которыми он ожидаемо встречает Диму, весело болтающего о чем-то с другим официантом и смеющимся с чужих забавных шуток. Антон, ослепленный яростью, чуть ли не врезается в него, резко хватая под руку и на одном дыхании выпаливая, — На пару слов. — и кивком указывает в сторону выхода.       Позов здорово офигевает от такой открытой наглости со стороны студента, но всё же почему-то виновато извиняется перед коллегой, которого ему таки пришлось оставить одного ради разговора с Антоном, неожиданно захотевшего его внимания. Они выходят на улицу через главный зал, оказываясь на заднем дворе, где Шаст нервозными движениями достает сигареты из кармана, а Поз с исступлением лишь смотрит на него, не решаясь составить ему компанию.       — Ну, чего стряслось? — негодует Дмитрий, наскоро поправив очки на переносице и слегка поёжившись на месте. На улице начинало холодать, а в одном пиджаке особо не согреешься — вышит он был не из самой греющей ткани.       — Арсений этот ваш — сука. — рычит Антон, чуть ли не брызжа слюной от злости, заместо этого добротно затягиваясь табаком, после чего его голову сразу же одолевает некое помутнение, вынуждая слегка пошатнуться от того, что он наворачивал бесконечные круги возле мусорки.       Об него сейчас не просто ноги вытерли, с порога смерив строгим взглядом, а прямо-таки размазали — соплями по стене! Нормальное такое первое знакомство с коллективом, ничего не скажешь. Первая в жизни работа, первые сотрудники и уже впечатление о себе Шастун произвел, скажем, не самое яркое, а ведь это только тренировочный вечер, самое начало!       — А, вы уже познакомились, полагаю. Что-то вы быстро поцапались, скажу честно. Хотя, обычно Арсений врезается в глотку и быстрее. — высмеивает Димка, переминаясь с ноги на ногу от настигшего его холода.       — Ох, поверь, врезался и уже давно. — вспомнив про инцидент на перекрёстке, бубнит он себе под нос, делая повторную затяжку. Будь здесь Лёва сейчас, он бы так сильно не взбесился, хотя бы потому что тот сумел бы его успокоить, по-своему, но сумел бы; а с Димой же он не так давно знаком, чтобы тот мог его каким-либо образом утешить в данной ситуации. К тому же Борт тоже работал здесь и с Арсением знаком был наверняка, а, зная его несносный характер, их отношения точно были ненамного лучше их с Антоном, скорее даже наоборот — он бы точно подсказал, что в таком случае нужно было делать.       — Да ладно тебе, брось. Ещё сдружитесь, это же ведь только первый день. Просто дай ему время, он перебесится и перестанет, не пройдет и дня как вы уже сойдетесь с ним. Да, у него характер скверный, поверь, мне и самому было нелегко первое время, работая вместе с ним, но потом всё как-то само наладилось. Вон, даже в бар иногда ходим — по бутылке пива выпиваем. Так что забудь пока на время про Арсения и сосредоточься на работе. Окси тебя ждет. — после такой пламенной речи Позов похлопал добрых пару раз по плечу Антона и двинулся на своё место — наверняка уже клиентов набежало, — оставив парня один на один с холодным вечерним Питером, только-только спустившего темноту ночного неба на шумный город.       Где-то там за изветшалыми многоэтажками были слышны отдалённые гудки машин, сигнализации и пересвист колёс. Ночной Питер начал просыпаться.       Последний вдох и несчастный окурок летит на землю, где его беспощадно тушат носком лакированного ботинка. Пора было за работу.       Как только Антон возвращается в зал, к нему тут же подбегает обеспокоенная Оксана с расспросами, всё ли с ним в порядке, на что парень отмахивается легким всё окей и марширует к своей станции, желая поскорей начать и закончить этот и без того ужасный день.       Первый час всё шло гладко и в размеренном темпе: клиенты приходили постепенно, не утруждая работников свои резким появлением и большим количеством в один присест; люди были приветливы и всегда отвечали благодарностью всякий раз, когда Оксана с Антоном подливали воды в стакане или приносили хлеб. Арсений на горизонте особо не маячил, поэтому Шаст редко с ним пересекался, даже если сам того хотел. Его быстро попустило, и он уже перестал гневаться по поводу и без на официанта, решаясь сфокусироваться на своих обязанностях. Только изредка они обменивались злобными взглядами, молча испытывая ненависть друг к другу — Арсений, по большей части, потому что не хотел, чтобы студент мешался под ногами — а Антон, потому что брюнет его своим поведением просто вымораживал.        Но как только стукнуло 6 часов — ресторан тут же битком набился людьми, вмиг наполняясь шумом оголтелых клиентов. Все официанты бросились в рассыпную, засуетившись из-за резко возросшего количества людей в такой малый срок, от чего Антон слега растерялся, не будучи готовым к таким внезапным переменам. Вокруг все забегали с бешеной скоростью, успевая выполнять несколько дел в одночасье, пока Шаст стоял столбом, не зная, как и помочь. Оксана не успевала раскидываться распоряжениями, чтобы хоть как-то занять студента, но просила внимательно следить за всем, что она делает и, по возможности, бегать за ней везде, куда бы она ни пошла.        Стало так шумно, что, ей богу, даже музыку было едва ли отличить на фоне весело вскрикивающих гостей. Весь зал, фронтальный и главный, оживились благодаря голодным гостям, а весь ресторан, в том числе и кухня, кипели от объёма работы. У Антона не было времени даже водички попить, пытаясь поспевать за своей наставницей, у которой и самой была нехватка от жажды, но та не жаловалась и, не сбавляя темп, послушно выполняла свою роль помощницы, как и все остальные на её должности. Шастун был крайне удивлён её скорости и выносливости. Теперь до него начал доходить смысл Пашиных слов «Смотри и запоминай, а ещё лучше — поспевай.»       Все официанты к 9 часам начинали изрядно уставать, будучи измотанными и раздражёнными придирчивостью дотошных клиентов. И только один Арсений, казалось, не подходил под это описание, оставаясь по-прежнему свежим и бодрым даже под конец смены, всё так же бравурно обслуживая своих излюбленных гостей. Будто бы он не был подвержен риску изнурения, чем несколько отличался от других работающих в этом ресторане.       Всё шло своим чередом до тех пор, пока Окси не попросила парня сбегать на кухню за новой порцией хлеба для одного из столиков, потому что гости уминали закуски слишком быстро. Он согласно кивает, хватая пустую корзинку, и в ту же секунду вбегает на кухню сквозь двухстороннюю дверь, но из-за своей глупой спешки парень не смотрит перед собой и тут же с размаху врезается в кого-то, стоявшего прямиком за дверьми и, увы, не с пустыми руками. Шаст уже было хотел начать ругаться на идиота, преградившим ему путь, но, завидев, кто именно предстал пред ним — язык не повернулся вымолвить даже слово — Арсений, в сплошь облитый вином на груди, которое Антон ловко выбил из чужих рук, испачкав ткань белой рубашки кровавым пятном, постепенно обретавшим иссиня-красный оттенок, — стоял не просто с возмущением в лице, а с явным озлоблением, о чём говорили его выпяченные голубые глаза, налившиеся густым оттенком синего. И тут студента как громом среди ясного неба настигает его ранее приторное «ходячая катастрофа.» Как удачно сказано.       Ещё секунда и брюнет уже несся в уборную как осатаневший, грубо схватив того под локоть и волоча по полу как мешок. Мгновение и он швыряет Антона внутрь помещения, безотлагательно закрывая за собой дверь. Шастун не успел одуматься, как тут же рывком оказался вжатым к стенке двери чужим предплечьем, которым официант неминуемо перекрыл ему горло, не давая возможности набрать хоть сколько-нибудь воздуха в лёгкие.       Голубые глаза безжалостно разглядывали чужие испуганные, испытывали и снедали, между делом подбирая наказание соразмерное поступку. Он подолгу высматривал в лице напротив отчаянные попытки глотнуть желанный воздух, наряду с этим и жалкие попытки освободиться от мёртвой хватки на горле, когда тот безнадёжно скользит пальцами по чужой руке, насилу задевая ту ногтями. Манёвр этот длится ровно до тех пор, пока с чужих уст глубоким баритоном не слетает металлическое и лаконичное, — Раздевайся.       Парень, от шока услышанного, округляет зеленые глаза, на которых можно было едва ли заметить навернувшиеся от удушья слёзы; не веря в то, что официант говорит это на полном серьёзе прямо здесь, в туалете. В идеальном, блядь, месте для изнасилования.       Это представление продолжалось ещё какое-то время, а для Антона — вечность, пока брюнет не решает отпрянуть на шаг, наконец отпуская измученного болью студента и заходясь новой порцией гнева. — Два раза повторять не буду.       Шастун, откашлявшись, ожидаемо мнёт шею, согнувшись пополам и выглядывая на мужчину исподлобья со всем недоумением и осуждением во взгляде, мол, — Что прости?..       Арсений же, не терпя игр вокруг да около, планомерно нависает над парнем, берёт взашей, оттянув волосы на загривке, и уже с более пониженным тоном, с таким, каким бандиты обычно пытаются умаслить жертву перед нападением, излагает, словно бы специально добавив своему голосу немного больше бархата, — Что слышал, зайчик. Меняемся рубашками. Ты одеваешь мою, а я твою. Завтра же ты мне возвращаешь её обратно отстиранной. Въехал?       В каждом его слове, в каждом жесте сквозила холодная уверенность в себе и расчётливость. Один только его голос обезоруживал, вынуждая беспрекословно подчиниться и выполнить все вышеперечисленные указания. Антон, весь взмокший от страха, шумно сглатывает и часто кивает, отчётливо давая понять, что он всё услышал и всё сделает, а в довершении и в доказательство своих слов, начинает медленно расстегивать пуговицы сперва на жилетке, затем и на самой рубашке. Арсений же, завидев этот жест, скалится в самодовольной ухмылке, ни на секунду не отводя взгляда от смущённого Антона.       Юноша робко оборачивается через плечо, подметив в зеркале напротив своё искажённое отражение, в котором он бессовестно раздевается перед другим мужчиной, оголяя исхудалое тело, в то время как старший, доселе не дрогнув, бесстыже смотрит на него в ответ. Налюбовавшись вдоволь, брюнет решает подключиться к чужим махинациям, начав лениво ослаблять узел бабочки на шее, затем расстёгиваться и избавляться от своего пиджака, а следом и от испачканной рубашки.       — Сначала кофе, теперь вино, а дальше что? Чужая кровь? — взбеленился старший, срываясь на последних пуговицах.       У Антона от этих слов мороз по коже. Если кровью за кровь расплачиваться ещё понять можно, но вот угрожать за неумышленно пролитое вино — это уже дикость.       Секунда и они обмениваются. Шастун нерадиво одевает чужую одежду, отмечая, насколько та была ему велика, а, точнее быть, широка в районе плеч. Арсению же его рубаха в плечах оказалась малость узковата. Но мужчину это ни капли на смутило, а посему он, как водится, облачается в свой бардовый пиджак, поправляет слегка взъерошившиеся пряди назад, потуже затягивает бабочку и, ничего не говоря, а только бросая беглый взгляд на юношу с ядовитой усмешкой — покидает стены уборной, возвращаясь к своей работе как ни в чем не бывало.       Теперь уже ясно, что для Арсения важно было поддерживать свой имидж и авторитет, всегда оказывать неизгладимое впечатление и при этом выглядеть неотразимым, совершенно наплевав на беспринципность своего поведения. Ведь где это видано, чтобы Питерский Граф с аристократичной внешностью расхаживал в запятнанной рубашке у простолюдинов на глазах? Абсурд.       Антон хотел понять, для чего был затеян весь этот концерт? Неужто чтобы просто излить на нём желчь впоследствии тяжелого рабочего дня? Ну, не может же быть всё дело лишь в одном разлитом бокале вина, верно? Хотя, кто знает, ведь это было лично его мнение, а, к превеликому сожалению, не все пользовались доводами рассудка, в частности, и Арсений.       Ему понадобилось некоторое время, чтобы немного прийти в чувства после того, как его морально выебали в этих тошнотворно-бежевых стенах, не оставив внутри ничего кроме разгрома и опустошения. В самом деле — катастрофа. Даже вода из крана никак не помогла освежиться, а собственное отражение беспомощности вызывало дикое отвращение вплоть до тошноты в горле.       Из туалета он выходит спустя полчаса после профилактической терапии с Арсением — за этот промежуток людей в ресторане несколько поубавилось. Стало тихо и спокойно. Достаточно тихо, чтобы уйти неслышным и незамеченным. Парень воровски выискивает в толпе сотрудников Оксану и думает, как бы половчее прокрасться к ней, чтобы соврать о неважности самочувствия и сбежать поскорей домой. Та взволнованно оборачивается к нему первой, взыграв блондинистыми прядями, затянутыми в хвост, и так же с трепетом вопрошает:       — Антон? Тебя так долго не было, где ты пропадал? Всё в порядке? Арс мне ничего не сказал, я волновалась и… — её руки заботливо сжали юношеские плечи, гладили, нежно так, по-матерински, а после невольно скользнули к груди, акцентируя внимание на раскатистом винном пятне. Антону стало совестно.       — Да… Нет… Слушай, мне не хорошо что-то, я, наверное, пойду… Извини, в следующий раз закончим тренинг. Мне пора. — кинул он, даже не глядя на девушку, вместо этого потупив взор себе под ноги. Оксана была в замешательстве и не смогла вовремя окликнуть парня, чтобы отговорить от побега, когда тот уже пересёк порог кухни, топая к выходу из ресторана. Он даже игнорирует недоумевающего за стойкой Серегу, который хотел с ним попрощаться, но в ответ видит лишь равнодушно отдаляющийся затылок. В самый последний момент девушку дёргает словно током, и она спешит догнать Шастуна, но успевает только проводить его сочувственным взглядом в окне.       Из-за спины послышалось довольное фырканье Арсения, который в своём самомнении барственно скрещивает руки, видя уползающую фигуру подростка на той стороне улицы. Наблюдая такую мерзкую реакцию, девушка окинула официанта грозным взглядом, заезжая тому локтем в ребро в отместку за подавленного Антона, и, бросив едкое, — Доволен собой? — умчала восвояси, вынудив мужчину зашипеть и схватиться за место удара.       Он осуждающе смотрит уходящей вслед, не понимая, что такого Оксана нашла в том мальчишке, чтобы так рьяно за него заступаться, и фыркает вновь, но уже с явным недовольством. В эту секунду он ловит неодобрительный взгляд бармена по ту сторону стойки, который, цокнув языком, качает головой и удаляется с места — подальше от Арсения. Сам же брюнет деланно закатывает глаза, мол, «ну и катитесь, предатели», наплевав на чужие мнения на его счёт. Для него Антон — такой же малолетний иждивенец, как и все приходящие сюда на должность помощника. Ни больше, ни меньше.       А вот Арсений для Антона мог бы быть кем-то более животрепещущим нежели просто откровенным недоброжелателем. Сегодняшний вечер научил Шастуна лишь одной вещи — не делай добро там, где не надо, не делай добро тому, кому это ненужно. «Если ударили в правую щеку, подставь левую» — так вроде говорится? Антон иронично усмехнулся и посмотрел на себя с издёвкой: густое пятно на груди, некогда бывшее чьим-то вином, превратилось в бесформенное, расплывчатое нечто, неустанно напоминая о его недавней осечке — неудаче, за которую он необратимо расплачивается своим достоинством, но не слезами.       На часах начало десятого: уставшие ноги сами несут его в сторону знакомой многоэтажки, между губ зажата уже не первая сигарета, а в руках ютится разбитый смартфон, где замёрзшие пальцы вполнакала листают контакты в поисках абонента Лёва, впопыхах набирая сообщение:

Прости за наглость,

но не мог бы ты меня впустить к себе?

22:13

      Не проходит и двух минут после отосланного сообщения, как в ответ ему приходит лаконичное: Я спускаюсь. Ты под домом? 22:14