Обо мне ещё услышат

      Сегодня ресторан закрылся значимо позднее обычного. Кухня уже утопала во мраке, как и всё здание в целом, погружая его в темноту ночного Питера. И только один огонёк над барной стойкой всё ещё горел как единственный источник света, освещая сотруднику его кассу, подсчёты и другие бумажки, которые рутина приговорила неуклонно подписывать в конце смены. Весь персонал уже давненько разошёлся по домам, кроме тамошнего бармена и ещё одного извечно задерживающегося в этом казённом заведении.       Он утомлённо ослабляет узел бабочки на шее, стягивает с себя бордовый пиджак, аккуратно вешая его на взятые из дому плечики, и дважды хлопает по стойке, в последний раз прощаясь с коллегой, — Ну, бывай, Серёг.       — Уверен, что поступаешь правильно? — даже не вникая в сказанное, обращается кареглазый, продолжая пересчитывать свои чаевые. Арсений готов был поспорить, что впервые слышал друга в таком серьёзном тоне, и даже на мгновение замешкался.       — В каком смысле? — по-настоящему не соображая, о чём идет речь, голубоглазый останавливается на полпути к выходу с зажатой в свободной руке формой и выжидательно выглядывает на Серёжу, как если бы он хотел услышать объяснения.       — В прямом. Не делай вид, будто не понимаешь о чём я. — взгляд того, что пониже заметно помрачнел, и официант поспешил перевести тему. — Слушай, Серый, давай завтра-…       — Да ты хоть осознаёшь, что мы катимся в жопу? Нам нужны новые люди, Арс, в том числе и этот новенький, а ты берешь и выёбываешься, вместо того чтобы заткнуть своё эго и просто пойти навстречу. Они же после общения с тобой больше не возвращаются, понимаешь? Никогда. Хотя, куда тебе — человеку из высшей лиги — понять. Ты невыносим. Не мудрено, что все от тебя убегают в слезах и кончают с соб-… — на последнем изложении Матвиенко заметно сбавил спесь, только сейчас осмысливая, что наплёл много лишнего. И, очевидно, зря. — …-ой.       Напряжённая пауза виснет в воздухе достаточно, чтобы бармен рассыпался в извинениях, понимая, что уже наломал дров, а деланного не воротишь, — Прости, Арс, я не хотел напоминать-…       — Спокойной ночи, Серёж. — всего-то и доносится в след — холодно и сухо.       Дальше слышится характерный щелчок замыкающейся двери, и заветная тишина оседает над рестораном.       Брюнет быстрым шагом бредёт к своей припаркованной на другой стороне улице иномарке, небрежно бросает рабочую форму на заднем сиденье и в срочном порядке садится за водительское кресло, но заводить машину не спешит. Вместо этого студёные ладони накрывают бледное лицо и следом в темноте салона раздаётся тяжелый судорожный вздох. Воспоминания прошлого всегда даются несладко, особенно когда до этого ты старался так тщательно от них избавиться и не для того, чтобы перебирать их в памяти вновь. Когда истошно пытаешься закопать куда поглубже неудачное прожитое, как правило, тебе не хочется, чтобы оно в очередную всплывало перед тобой.       Говорят, «ночь — время для раздумий». А этот день явно привнёс достаточно, чтобы делать какие-либо выводы, так что как бы нам сильно ни хотелось сбежать от всей тяжести возлагающейся на плечах ответственности, а извлекать из неё урок, увы, придётся всё равно.

***

      И как приятно порою осознавать, что кто-то будет незаменимо ждать тебя после тяжелого дня, готовый встретить с распростёртыми руками, несмотря ни на что, и вне зависимости от каких-либо обстоятельств примет и приютит у себя. Именно так Антон себя ощущал, идя навстречу заждавшемуся под подъездом Лёве, который, облокотившись на стенку рядом, выстаивал в одних домашних штанах и накинутой поверх майки косухе, ожидая друга с того конца двора.       Сам Шастун предусмотрительно снимает с себя жилетку и бабочку на пути к чужому дому, оставаясь только в испачканной вином рубашке и своём хаки бомбере, а всё остальное неся в помятом полиэтиленовом пакете, чтобы у Левы, не дай бог, не появился повод спросить, «а откуда он весь такой наряженный выперся?»       Сейчас ему меньше всего хотелось отвечать на расспросы о том «что случилось», потому как за этим неминуемо последуют детали, о которых Шаст желал скорее не вспоминать, чем умалчивать. Конечно, он хотел пожаловаться другу на неудачный день, обсудить с ним уёбка, испортивший ему настроение, и знатно облить его грязью, обойдясь без особых уточнений и конкретики, но позже, немного поразмыслив и остыв после стычки с официантом — передумал. Лёве совсем не обязательно было знать, что Шаст теперь работает в том же ресторане, — по большей части из-за него же, — и встретил там одного особого индивидуума, с которым теперь уже оба были знакомы не понаслышке. Но звенящая в полиэтиленовом пакете бутылка водки, удачно купленная в круглосуточном по пути на последнюю мелочь в кармане, говорит об обратном. Ему нужно было как-то заглушить чужой доселе навязший голос — нужно было напиться; нужно, чтобы забыться.       Когда очередная сигарета летит измученным фильтром вниз, идеально наточенный слух гитариста сообщает ему о надвигающихся впереди шагах. Хотелось бы сказать «невесомых» в пользу легкого веса Шастуна, но те были без особого преувеличения резкими, отрывистыми и с неприкрытым раздражением хлёсткими. Совершенно Антону не свойственные.       — Плохой денёк выдался, а? — догадывается Бортник, отталкиваясь от стены и раскрывая руки для объятий, чтобы приласкать притомленного пианиста. Тот, ни издав ни звука, припадает к чужим рукам, давая другу возможность прижать к себе целиком, и в эту секунду он понимает, насколько гитарист был предан ему. Но момент этот длится ничтожно мало — Лёва решает отстраниться.       Он хочет поинтересоваться, чем он обязан Шастуну в столь поздний час и почему он приходит именно к нему? За какой надобностью? Но Антон молча ведет головой, тем самым указывая, что не хочет сейчас говорить. Не здесь. Бортник всё прекрасно понимает и без слов, поэтому, утешающе проведя рукой по лоснящейся спине, уводит парня к парадной, минуя лестничную площадку и садясь сразу в лифт. Выйдя на девятом этаже, он приглашающе взмахивает рукой, впуская друга в квартиру первым.       За спиной замыкается дверь и первое, что Антон замечает, это запах — такой свойский. Поистине, так пахнет дом, наполненный теплом и уютом родных, жаль только не его родных.       В прихожей загорается свет и стены притихшей квартиры вновь становятся беззвучными. Уже было довольно поздно, так что оба парня знали — шуметь не стоит. У Лёвчика большая семья и все до одного сейчас, как водится, мирно сопели в своих кроватях. Желательно было, конечно, их не будить.       Антон хочет разуться и отдаёт свой пакет другу, когда тот аккуратно перехватывает его, откровенно свидетельствуя, — Ты думаешь я не понял, что у тебя там бряцает? — и насмехается, вынимая из врученного ему пакета бутылку Воздуха. Шастун на словах «думаешь, я не понял…» болезненно побледнел, испугавшись, что Бортник уже мог догадаться, абсолютно точно заметив его нарядную рубашку с лакированными ботинками в придачу и с лёгкостью срастив дважды два, но иное завершение фразы заставляет его облегчённо выдохнуть. Ложная тревога. А посему он лишь виновато жмёт плечами, наряду стягивая бомбер и вешая его на один из крючков вешалки, плотно набитой одеждой, — начиная от детских курточек и заканчивая длинными пуховиками, — и опускает взгляд себе под ноги.       Русый задумчиво оттягивает чужую рубашку на своём теле, с досадой подмечая уже высохшее и напрочь въевшееся пятно вина, а перед глазами видит застывший лик Арсения, что точно так же прочно въелся в его воспалённое сознание. Парень думает, что может рискнуть, если попросит друга об одной услуге, ведь, вероятно, Лёва его ещё ни в чём не подозревает и в целом жить будет можно?       — Слушай, у тебя можно вещи постирать? — вполголоса молвит Антон, всё ещё топчась в прихожей как малознакомый сосед, пришедший за горстью соли. В гостях у Борта он был множество раз, вот только на ночь не оставался никогда. Сам же Лёвчик почти-что скрылся в проёме, ведущем в кухню, собираясь откупоривать бутылку, но приостановился на полпути в раздумьях.       — Сейчас лучше не стоит. Завтра с утра пораньше кину в стирку твой хлам. Идёт? — Шастун в благодарность кивает, а после избавляется от надоевшей обуви, следуя за другом на кухню — изливать свои мысли.       На стол со звоном приземляются две рюмки, вынутые прямиком из навесного шкафчика. В них Лёвчик с кошачьей ловкостью наливает водки до краёв и с негромким стуком отставляет бутылку в сторону. Антон, не церемонясь, вбирает в себя всё до капли и морщится с полсекунды в попытке пропихнуть в горло жгучий спирт. А после ставит порожнюю рюмку на стол и жестом требует повторить, в то время как ошалелый Бортник, как и сидел с полной на весу, так и сидит. — Я смотрю всё очень хуёво, да?       Шаст отвечает не сразу, — Не знаю. — хрипит он и неопределённо ведет плечом. Впрочем, обида на Арсения как-то легко отступила на задний план и было уже порядком наплевать, но вот всё-таки горькое послевкусие на языке и лёгкий осадочек на дне души по-прежнему остаются. Если проклёвывающуюся горечь ещё можно списать на только что выпитые 50 граммов водки, то наличествующий осадок точно не хотелось бы взбалтывать, даже случайно.       — Не знает он. А ты узнай. Вряд ли бы ты просто так заявился ко мне под покровом ночи, если бы всё было нормально. — хмурится Лёвчик, выпивая следом за пианистом, который слишком быстро стартанул этот алкомарафон, оставив компаньона далеко позади. А отставать от парня ни в коем случае нельзя было: то ли потому что за чужой прыткой мыслью надо было поспевать, то ли просто не дать Шастуну спиться раньше времени, чтобы не унесло.       Антон неоднозначно скривил губы, будто бы взвешивая слова на языке, но заместо этого просто опускает взгляд. Конечно, всё, о чём он здесь говорит, директивно идёт вразрез тому, что он на самом деле думает и чувствует. Но он не мог просто так взять и вылить на Лёву всё то, что вертится на уме днями и не даёт толком уснуть по ночам. Точно не так.       — А ты, кстати, откуда такой сомелье вылез? Прямо-таки вином его облили, ты посмотри. — усмехается Борт, наклоняясь, чтобы рассмотреть живопись вблизи, и беспардонно тыча чужому в грудь. — Ты че на дегустации был или в дорогом ресторане обедал? М? — продолжает он глумиться, обновляя рюмки по новой. Интересно, Лёва только сейчас заметил на нём лишний элемент декора или же специально выжидал момент, чтобы спросить?       — Да вот Глинтвейна решил купить, чтобы согреться, а потом… Неудачно познакомился. — соврал Шаст, пододвигая налитое поближе к себе. И вовсе ему не зачем было знать, где и как его облили, главное — факт, результат причинно-следственной связи.       — И че за урод? Имя, Фамилию — я ему ебальник раскрошу.       — Да забей. Я его вряд ли снова встречу… — Шастуну хотелось бы в это верить, но в собственные слова верится с трудом. Бежать из фирмы сразу же после первой «неудачной» смены он не собирался только потому, что какая-то там аристократичная выскочка возомнила себя божеством, не знающее себе равных, но привыкать к его компании и нецелесообразному поведению ему всё же придётся, если он хотел сохранить свою работу. А он хотел — деньги-то нужны.       — Ну так и ты забей, хули. А то поднимаешь меня тут посреди ночи, без конца юлишь, сценку тут разводишь. Вот это пятно твоё, кстати, так просто не отмоется — надо как минимум замочить в хлорке. А ещё водку он приносит, видите ли, «все настолько хуёво» у него. Но за водку тебе брат, конечно, спасибо. — и в завершении выпивает до дна, а после тянется к выставленной на столе закуске.       — Лёва, блять, ещё даже двенадцати нет. Харош заливать, посреди ночи я его разбудил. — Антон всплеснул руками. — И, ради Бога, хватит чавкать.       — Хватит пиздеть.       — Мата поменьше.       — Ебало по уже.       И как принято после небольшой задержки оба заходятся в сдавленном смехе, вжимаясь в друг друга что есть мочи, чтобы хоть как-то заглушить заливистый хохот и не разбудить спящих за стеной людей. Антон почувствовал небывалый душевный подъём во время разговора с Бортником, да даже просто будучи рядом с ним, в очередную убедившись, какой у него друг был — настоящий.       На двоих они распивают две трети бутылки и к половине первого пьянеют окончательно. До такой степени, что Шаст уже и двух слов связать не мог, а Борт был настолько неуклюжим, что по пути задевал всё что не попадя. Когда первый попытался встать из-за стола собственными силами, хватаясь за всё вокруг, в том числе и стены — лишь в очередную падал задницей обратно на стул, не в силах удержать равновесие на ногах. Наверное, усталость после смены дала о себе знать. Кое-как Антон всё-таки добирается до Лёвиной комнаты, естественно, не без его помощи: на руках. Тот укладывает пьяницу в свою кровать под неразборчивый бубнёж Шастуна, а сам идёт в гостиную стелить себе на диване, совершая благороднейший поступок, уступив другу место в тёплой постели.       А утро у Антона начинается самым классическим образом: с головной болью в комплекте с похмельем. На кухне уже вовсю гремели посудой и готовили завтрак, по коридорам слышны были звонкие крики малышни и возгласы старших, а в ванной во всю тарахтела стиральная машинка. Шаст, по правде, уже и забыл каково это, когда весь дом кипел от бытовухи, да и как неприятно трещит голова по утрам — тоже.       Зато ночью ему снилось как он путешествовал по просторам Питера, а, сделав шаг, в тотчас оказывался на родных улицах Воронежа, бродил по любимым дворам и виделся с родней, как будто и не уезжал вовсе. Дома ему ожидаемо устроили тёплый приём, накормили всякими пряными вкусностями, напоили чаем, одарили вниманием… Только вот, разлепив веки, он с обидой отмечает, что по-прежнему остаётся всё в том же сером городе, а остатки безмятежного сна, тянувшиеся сладкой патокой от низа живота, по пробуждению постепенно улетучились, унося с собой то самое приятное чувство уюта и родного тепла, оставив лишь неполноценные, оборванные фрагменты. И вновь он упустил это упоительное ощущение.       Зеленоглазый лениво приподымается на локтях, когда в комнату без стука входит Бортник: он пришёл за какими-то вещами, неожиданно впуская к пробудившемуся двух мелких дьяволят. Мальчишки заверещали и набросились на парня, пытаясь пробраться к нему через одеяло, которым он яро пытался защититься. — Антон приехал! Антон! Ура! — вопили оба в разнобой, разбудив своим громогласным криком не только пианиста, но и весь двор в радиусе километра точно.       — Авив! Давид! Отвалите от него. — рыкнул старший и пригрозил рукой, наравне с этим роясь в тумбочке с одеждой. Оба послушно сползают с кровати, но от сонного Антона так просто не отстают.       — А когда ты приехал? А почему ты не сказал нам, а, Антон? А ты с нами поиграешь? Поиграй, Антон! Пожалуйста! — скулили младшие, оттягивая краешек одеяла и мучая беднягу Шастуна.       И как уже известно, пианист в этом доме частый был гость и нередко он виделся с братьями Лёвы, которые с первых же секунд возлюбили высоченного парня, завидев в нём аттракцион для развлечений. Они залазили на него, свисали с рук, катались на шее — в общем, эксплуатировали по полной. Но он солжёт, если скажет, что и сам не полюбил этих двух шкодников.       — Ну, во-первых, доброе утро. А во-вторых, давайте я для начала проснусь и потом мы с вами поиграем, идёт? — он миловидно улыбнулся малышне, взъерошивая обе макушки, после чего дуэт в заливистом смехе выбегает из комнаты, оставляя за собой шлейф чуть ли не из воображаемой пыли.       — Который сейчас час? — зевнув в очередной раз, вопрошает парень.       — Почти восемь. — апеллирует Борт.       Только ко второй секунде отсутствия развития сценария Шаст наконец догоняет, что сидит в одних лишь боксёрах — ни рубашки, ни даже штанов на нём не было. Неловкость нападает исподволь, и он силится обернуться через плечо, не желая сейчас ловить на себе чужой изучающий взгляд. Но, вот незадача — Лёва, облокотившись о край тумбы со скрещенными руками, бесцеремонно вытаращился на оголённую спину пианиста, бегая оценочным взглядом вверх-вниз и, кажется, даже закусив нижнюю губу. — Доброе утро, спящая красавица. — ехидничает он.       Именно в этот момент до Антона доходит смысл некогда любимой фразы — «блажен не ведающий похмелья.» События прошлого вечера постепенно проявляются в памяти, ну как — через час по чайной ложечке. И, хоть убей, он не помнит, в какой момент и каким образом он оказался почти что абсолютно голым в чужой постели.       — А я… А мы… Мы же просто вчера выпили и легли спать, верно?.. — встрепенулся Шаст, нервозно забегав глазами по комнате.       — Да-да. Всё так и было. — потешается Бортник, отталкиваясь от мебели и подозрительно широко улыбаясь краснеющему до ушей Антону.       — Лёва, ничего такого ведь не было. Правда ведь?..       — Не-не-не, ничего не было. — всё ещё насмехается он.       — Борт. Не смешно нихрена!       — Конечно-конечно. Не смешно абсолютно.       — Да прекрати ты издеваться. — зеленоглазый, не выдержав, разъярённо вскакивает с кровати, успев только укрыться одеялом по пояс, на что гитарист прыскает со смеху, шествуя к выходу.              — Одежда на стуле, киса. — последнее, что он говорит, прежде чем покинуть комнату.       Оставшись наедине в размалёванных постерами стенах, Антон беззлобно вздыхает, попутно выискивая в чужом бардаке тот самый стул с его выстиранной одеждой. Спасибо огромное маме Бортника за помощь, ведь вряд можно было надеяться на то, что парень самолично постирал его вещи, аккуратно сложив те ровной стопочкой на стул.       Напялив штаны и оставив рубашку наполовину расстёгнутой, Шаст беззвучно выходит в коридор, где случайно напарывается на Иру — старшую сестру Лёвы. Та, выйдя из ванной, о чём-то мило болтала по телефону и, сверкнув на Антона недобрым взглядом, уже через секунду скрылась в своей комнате. Проигнорировав жёлчный выпад девушки, юноша картинно закатывает глаза и бредет на кухню. Там его радушно встречают Наталья Фёдоровна — мать Бортника — и двое, уже во всю уплетающих хлопья, братьев гитариста. И вновь мальчишки взмывают со стола, бросаясь Антону кто на шею, а кто на торс, повиснув на худом теле как маленькие мартышки. Женщина окрикнула негодяев, хлопнув тряпкой по краю стола, чтобы прекратили липнуть к парню, а малышка Ася, — самая младшенькая, — всё это время тихо сидела на месте и смотрела со стороны, мирно похлёбывая свою манную кашу. Антон оправдывается тем, что ребятня ему вовсе не досаждает, и после разрешения старшей любезно присаживается за стол.       Они по-семейному беседовали за завтраком, а уже чуть позже к ним присоединился и Лёвчик, слегка притеснив Антона на пуфике из-за недостатка места. На самом деле места было хоть отбавляй, просто Борту захотелось немного подстегнуть друга. А, по правде говоря, ему просто нужно было проследить за мелкими, чтобы они не баловались с едой и съели всё до последней ложки. Он как старший брат ругает за дурачество и бережливо умывает от пятен — Шастун считает это чертовски милым. Ему было искренне приятно находится в кругу этих поистине заботливых людей, которые прямо-таки излучали собой комфорт и уют, и парень невольно усмехается — ему так давно этого не хватало. Он нередко ловил себя на мысли, что скучает по своей семье и что хочет поскорей увидится с родными, лишь бы только вновь ощутить всё то же самое, что он испытывает прямо сейчас в доме Бортников. Поэтому, чтобы растянуть это приятное чувство ещё на мгновение, Антон старается не отвлекаться и по максимуму вникать во всё происходящее, воображая себя частью этой чудной семейки.       Интересно, как привычное домашнее безделье отличается от вынужденного безделья где-нибудь ещё. Лёва умчал с двойняшками — сопровождать их на секцию, отец с утра пораньше на работе, Ира улетела по магазинам и до вечера её можно было не ждать, мама повезла Асю в садик, а сам Антон остался в чужом доме наедине с собой. Парню разрешили остаться на сколько угодно и велели располагаться как он хочет, ведь выпроваживать его в пожарном порядке никто не собирался.       Субботнее утро началось просто замечательно, только вот когда все разбежались по делам — стало довольно скучно и одиноко. В чужой пустой квартире делать было совершенно нечего, но и уходить так скоро Шаст не спешил, решив сначала подождать Лёву, а потом спланировать что-нибудь совместное.       Однако, гитарист пишет, что задержится и предлагает взять мотоцикл, чтобы тот не ждал его и ехал к себе домой. Парень долго спорил с ним, что не будет одалживать его транспорт, но с диким неудобством всё же соглашается, решив сперва дождаться Наталью Фёдоровну, чтобы не оставлять квартиру незамкнутой. Когда женщина вернулась, Антон вскачь прощается с ней, благодарит за великодушное гостеприимство и опрометью выбегает во двор за мотоциклом.       А уже по пути домой он заезжает в продуктовый, вовремя вспомнив, что еды в его холодильнике почти не осталось, если там и вовсе мышь не повесилась. К обеду он возвращается домой с пакетами продуктов на руках, кое-как достаёт ключи из кармана и, протягивая их к скважине, непроизвольно замечает мелкую щёлку. И только через долю секунды он понимает, что его дверь оказалась вскрытой.