Обо мне ещё услышат

      Ладони приземляются на края холодной раковины, а взгляд устремляется в размытое зеркало, в котором Шаст высматривает все изъяны своего лица.       Правая рука на пробу касается опухших областей, задевает кожу подушечками пальцев и, плавно соскальзывая ими от скулы до линии челюсти, обогнув острый угол подбородка, — останавливается на тонкой шее. Он задумчиво трёт кожу, которая будто бы до сих пор саднит, напоминая о чужой грубой хватке, едва ли видневшейся поверх горла. Антон на ощупь прикладывает ладонь и безотчётно сжимает её, до одури сдавливая глотку в желании вновь ощутить это насильственное чувство, так легко вскружившей ему голову. Он неволей думает, что хотел бы снова почувствовать на себе эту крепкую руку, жёстко прижавшую его тогда в туалете. Только уже на сей раз не предплечьем.       А приходит он в себя спустя время, когда шея уже по-настоящему зашлась пятном, которое невозможно было не заметить, и резко дёргает рукой. Антон и сам не понимает, что на него нашло. Он расторопно машет башкой, а секундой позже поворачивает кран и в срочном порядке освежает помутневшую голову ледяной водой.

***

      — Что вы сделали с моей девочкой? — жалостливо скулит Матвиенко, состроив бровки домиком. Он слышал о случившемся прошлой ночью, но был настолько занят за баром, что даже не смог урвать время и повидать Оксану, перед тем как её забрали на машине скорой помощи.       — Насколько я понял, она неудачно соскользнула со ступени и сильно подвернула ногу. Растяжение связок скорее всего. Ей понадобятся как минимум две недели на восстановление, если соблюдать строгий режим. — рассуждает Бортник, размешивая лёд несчастной трубочкой уже по сотому кругу. Он пил двойной джин тоник, налитый по старой дружбе барменом — тот нередко угощал его за счёт ресторана пока никто из начальства не видел. И как-то это уже вошло в привычку что ли, стало чем-то на подобии традиции. Поэтому-то Лёвчик почти никогда не опаздывал, ведь у него был стимул приходить заранее — вот в чём был весь его секрет. Не, ну а кто пропустит такую халяву?       — Вот почему я люблю, когда Окси работает здесь — возле бара. Мне так спокойнее: она на виду плюс-минус, и я хоть могу проследить за ней если что вдруг. А вот вниз отпускать просто ненавижу, поди знай, чего там может случиться. Этот подвал точно проклят. — негодует Серёжа, как-то агрессивно оттирая барную стойку. — Ну блять, Арс что ли позаботиться не мог, в самом деле?       — Издеваешься? Да это наверняка по его вине и произошло! — фыркает гитарист, злобно швыряя трубочку в сторону и делая смачный глоток. — От Антона слышал, как этот выродок повёл себя вчера. Хах, я на меньшее от этого урода без чувств не надеялся.       — Он мог хотя бы подстраховать или побыть малость снисходительнее… — бармен до сих пор внутренне верил, что у Попова под ворохом гнили всё же осталось хоть какая-то капля сочувствия, но всё равно осекся, прекрасно соображая, что всё это чушь и что Арсений своей позиции ни за что не изменит пока не случится что-то по-настоящему серьёзное. А чья-то сломанная нога его и вовсе ебать не должна. — …хотя, о чём это я.       — Вот именно. Дождешься от этого придурка человечности. — саркастично прыскает Лёва, полностью осушая стакан. — Ладно, который там час, не подскажешь?       — Начало четвертого. Ты, кстати, чего так рано? Думаешь, один раз воспользовался моей добротой, значит можно теперь постоянно выпивать за чужой счёт? Э-э, нет, братишка. — возмущается Матвиенко, бросая оттирать стойку и переходя к полировке бокалов.       — Может, всё же повторишь? — отнекивается парень, вертя в руке пустой стакан с остатками талого льда на дне и выпрашивая взглядом «обновить».       — И я повторю. Иди, нахрен, домой.       — Неа, не уйду. Меня попросили отработать сегодня за Окси пока Пашка ищет кого-то, кто бы мог её на время заменить. — парень задумчиво трёт затылок, вспоминая бедняжку Суркову, когда до него внезапно не доходит, — Блядь. Надеюсь, меня не поставят в паре с Арсом…       — Молись, чтобы это было так.       — Тогда мне точно надо ещё выпить.       — По ебалу тебе ещё надо. Мне из-за тебя и так влетит по первое число.       — Окей, боже. — гитарист нарочно тянет ропот с фальшивым недовольством и лениво сползает со стула. — Пойду на кухню с пацанами потрещу.       Матвиенко его проводит взглядом в стиле «ага, катись отсюда» и возвращается к своим делам. А уже где-то через час к ресторану подходит и Антон — явно не в настроении. Он раздражённо залетает в помещение и с угрюмой физиономией приземляется на стул прямо напротив Матвиенко, анонсируя. — Мне как обычно.       — Вы там чё, совсем ахуели, что ли? — цокнув, возмущается брюнет, наблюдая очередное дежавю за стойкой. — Сегодня все сговорились прямо. Схерли я должен помнить, у кого какой любимый напиток, блять. — вспыхнул он, звеня бутылками и нехотя разливая в свободный стакан со льдом кофейный ликёр, водку и сливки, а потом, всё это грубо размешав, — На. — ставит с громким стуком прямо перед юношеским лицом, да так что аж всё содержимое подлетает в воздух чуть ли не на сантиметр.       — А ты чего буянишь? — любопытствует Шаст, неожиданно для себя вздрогнув, и, недоверчиво беря в руки поданный коктейль, вопросительно ведет бровью.       — Издержки профессии. У тебя что стряслось? — удручённо обращается он через плечо, переставляя на полках бутылки.       — Да ситуация с Оксанкой паршивая конечно… До сих пор не по себе. — Антон соврёт, если скажет, что не винил и себя в случившемся. Хотя, в первую очередь он винить будет, конечно же, именно Арсения, но это всё равно не освобождает его от ответственности, которую он по глупости своей сам себе и накрутил.       — А тебе бы, Серёжкинс, тоже выпить не помешало.       — Мне нельзя. Хоть я и бармен, но сам не пью. Вот так ирония получается, да? — высмеивает Матвиенко и, вспомнив про чужой давно-пустующий стакан, наскоро прополаскивает его, полирует и ставит на место к остальным.       — Борт уже здесь, так понимаю? — предполагает пианист, прослеживая чужие действия с особой сосредоточенностью.       — Да. Как догадался? — удивляется он его поразительной проницательности, на что младший в ответ неоднозначно ведет плечами, устремив взор куда-то в сторону.       — Да я этого чмошника уже как открытую книгу читаю. Плюс, ты сам мне сказал. — загадочно вымолвил русый и лукаво улыбнулся.       К слову, тот самый чмошник, о котором не так давно зашла речь, как раз вышел из кухни и, первым делом завидев шпалу Антона за баром, разбежался и запрыгнул на него с объятиями, чуть было не повалив того на пол. Они тепло поприветствовали друг друга, вбросили какую-то глупую шутку и под разразившийся хохот Шастуна скрылись за дверями кухни.       Серёжа наблюдал за их дружными взаимоотношениями со стороны с какой-то грязно-белой завистью, и самоиронично усмехнулся. В этот момент входные двери отворились с гонором и из-за них показалась статная фигура брюнета, спешно вытирающего свои подошвы туфель о половой коврик. Официант с каким-то кейсом на руках, не поднимая взгляда на присутствующего, шагает мимо бара в безмолвии, всем своим видом источая показное безразличие. Не здороваясь, он спешит на кухню, успешно проигнорировав доселе прослеживавшего его глазами бармена, который в очередной раз убедился в чужой решимости. Если для Матвиенко прекращать общение — это временная стадия, то для Попова полумеры не работают — сразу пересекает на корню.       Не обращая своего дорогостоящего внимания ни на кого, как будто так и нужно, Арсений преодолевает свой путь от порога до экрана компьютера в десяток шагов, завидев своим периферическим зрением дуэт помощников, кружащийся около плиты. Ребята о чем-то весело беседуют с поварами и громко хохочут, а официант, наспех вводя свой номер и украдкой поглядывая на их дивную парочку, делает вид, что не замечает, крепко стиснув челюсти до чётко выявленных желваков на лице. Но ненадолго хватило его дьявольского терпения — брюнет, почти не церемонясь, решает выпустить всех собак разом, — Бортник, а откуда настроение? Заняться что ли нечем? Неужто ли ты, такой порядочный, всё выполнил и подготовил к открытию раз позволяешь себе беззаботно гулять?       — Не понял. — прыснул Лёва, отходя от Антона и вышагивая к чванливому официанту, — Какие-то проблемы, старик?       — Ты и я. Первая станция у бара. Надеюсь, что когда я вернусь, я увижу там все зарезервированные на сегодня столы. — произнёс он с упрёком и, задержав небольшую паузу, сардонически улыбнулся, выхватывая вылетевший талончик и выбрасывая его смятым комком в мусор. Попов с гордо вздёрнутым подбородком продефилировал по коридору кухни к главному залу, в очередную наслаждаясь своим дифирамбом, приструнив ошалелого гитариста в одно движение.       И в воздухе повисла напряженная тишина.       — Борт, ты как? — осторожно интересуется Антон, подойдя к другу со спины. Чужое бездействие его побеспокоило, ведь Лёва в ответ на колкость ни огрызнуться, ни даже слова вставить не успел, будучи ловко поставленным на место велеречивым брюнетом. А зная, как легко можно задеть его гордость, решил сперва удостовериться, что тот в достаточно ясном уме, чтобы не начать убивать всех вокруг, прежде чем он начнет разговаривать с ним. Но стоит ему только коснуться его плеча, как тот сразу же дёргается в сторону и с надрывным «блять» метит кулаком в стену.       Долгожданное осознание приходит постепенно, а за ним и несдерживаемый гнев, который проявляется в виде ещё одного удара только теперь уже по поверхности стола, нанесённой его правой рукой. Лёве хватает и этой минутной слабости, чтобы взять себя в руки, за чем он протяжно вздыхает и с менее свирепым голосом говорит, — Нормально.       Грубо задев чужое предплечье, парень огибает пианиста и размашистым шагом несётся по направлению к офису — разбираться. Перспектива сотрудничества с Поповым его отнюдь не устраивала, именно поэтому Борт хотел сделать всё, чтобы только не работать в паре с этим заядлым тираном. Не для этого он согласился на дополнительную смену.       А тем временем к ресторану планомерно поспевали и остальные сотрудники. Ранее Павел Алексеевич объявил о десятиминутном собрании до открытия заведения, чтобы обсудить несколько важных вопросов и нововведений. Все официанты, помощники, Шеф и бармены собрались в главном зале за несколько минут до собрания, распределившись по пустым столам. Они заговорщицки перешёптывались, уже заведомо зная, о чём сегодня пойдёт речь. Двери черного входа открываются и из-за них выходят мрачный Бортник и флегматичный менеджер, один из которых падает на стул подле Шастуна, а второй, прокашлявшись, начинает толкать свою речь:       — Итак. Я уже со всеми обсудил рассадку столов на сегодня, но напомню ещё раз: у Димы на третьей станции 10-й и 12-й столики по восем человек и оба на 6 часов, у Азамата 61-й и 62-й на десять человек в 5 часов, а по середине… — менеджер перечислял резервации пока очередь не дошла до самого главного, — …Арс, у тебя девять человек на 48-м столике в 6:30, шесть человек на 47-м, пять на 43-ем и ещё второй круг на двенадцать человек в 7 часов. Придётся соединить три стола, чтобы оформить такую группу.       — А не многовато ли? — вопрошает Шаст полушёпотом, наклонившись над Лёвиным ухом.       — Арсений у нас здесь звезда. Все хотят, чтобы их обслуживало его графство. — с издёвкой третирует Бортник, вертя в руках отполированный столовый нож и на пробу касаясь тупого лезвия. — С такой занятостью он мне точно проходу не даст.       В его поведении прослеживалась некая излишняя нервозность, некогда проявленная на кухне чудесной терапией Арсения, который сейчас, к слову сказать, сидел спокойней всех, бесстрастно выслушивая вынесенный ему хостесом приговор. Его будто и вовсе не волновало, что тот в одночасье потерял и свою лучшую помощницу и лучшего друга, оставаясь по-прежнему незыблемым, когда сегодня в его секции ожидается полнейший аншлаг. В который раз судьба бросает брюнету вызов без шанса на удачу, но тот словно бы не против, принимая всё как есть без сопротивления.       — Так, всё-таки не удалось уговорить Пашу поменять тебя с кем-нибудь? — водружает парень в полголоса.       — Начальство уже сделало выбор. Отказы не принимаются. — заключает гитарист, решив умолчать об одной детали, о которой Шастуну знать было совсем не обязательно.       Поговорив ранее с Волей, мужчина дал чётко понять, что не сможет выполнить чужое пожелание, но зато даст альтернативу: либо этим вечером он работает с Арсением, либо с Арсением работает Антон. И как преданный друг Лёва не мог подставить пианиста, зная, что у того и самого тёрки с официантом, поэтому он решил взять весь удар на себя, безвозмездно пожертвовав своим себялюбием.       Парень пропускает мимо ушей остальные расспросы зеленоглазого, поднимая взгляд на обратившего всеобщее внимание менеджера.       — Ещё одно важное объявление. Все вы знаете нашу Оксану и что с ней случилось прошлой ночью: она неудачно подвернула ногу и теперь не сможет ходить какое-то время. Полагаю, несколько недель. Поэтому в её отсутствие Арсению понадобится новый партнёр для работы в паре, а пока мы подыскиваем достойного кандидата на эту роль, я уже занялся вопросом о найме новых лиц на позицию ассистента.       Все коллективно замолчали, погрустнев от новостей касаемо бедняжки Сурковой, и только Антон зачем-то развернулся на стуле, сразу же ловля на себе внимательный взгляд голубых глаз — Арсений со скрещёнными на груди руками и со слегка задранной головой недвусмысленно ухмыляется ему одними уголками губ, ни на секунду не отводя взгляд. Он сидел позади в углу и, казалось, неотрывно пялился навылет, вынуждая спиною испытать ощутимый холод. Парню стало не по себе от таких обезоруживающих взглядов, и он торопится вернуться в изначальное положение, украдкой заметив лихорадочные тряски чужой ноги и частые движения кадыка — Лёва был однозначно не в духе.       Ещё бы. Поработать с Арсением всё равно что согласиться на смертную казнь — попробуй вынеси. Проблема только в том, что он делал это добровольно.       Как только хостес завершил собрание, все сотрудники бросились врознь; до открытия оставалось порядка пятнадцати минут, поэтому все поспешили занять свои позиции, чтобы приготовиться принимать гостей. Народу должно быть много, а с «особенно хорошо подобранными» парами работа обещает быть интересной. Дай Бог им сил на этот вечер.       Антону, к счастью, в этом плане повезло — ему в напарники выпал Димка Позов и поэтому парню жаловаться было не на что. В четыре руки они довольно неплохо справлялись и почти не умерли от дикого зашива, к сожалению, настигшего большинства официантов в этом ресторане — в особенности, Арсения с Лёвой.       Эти двое вместе были хуже, чем если бы на месте Бортника был тот же самый Антон; настолько хуже, что клиентам снова и снова приходилось жаловаться на их откровенную неслаженность и неприязнь друг к другу, ощущая это напряжение за километр: постоянные крики и ссоры то на кухне, то в зале, постоянные стычки и перепалки. Ребята даже толком не общались, только ругались и срывались по любому пустяку. Доходило вплоть до того, что даже малейшая оплошность провоцировала злобу чуть ли не до драки. Сколько раз они сталкивались с друг другом, выбивая из рук подносы с едой и напитками, сколько раз наступали на ноги и портили друг другу вид, сколько раз бросались гневными изречениями…       — Сколько ещё раз ты меня толкнешь своей королевской задницей, когда я буду подавать воду гостям? Совсем тебе места не хватает, да? — взрывается Борт, грубо врываясь в кухню, перед этим по-хамски с ноги выбив несчастную дверь.       — Научись уступать место тем, кто выше тебя по званию, или ты забыл, что преимущество всегда у официанта? Не стой у меня на пути. — парирует Арсений, повышая тон вместе с помощником.       — Ало. Сбавь обороты — за тобой не угнаться. Ты настолько взвинчен, что постоянно меня с ног сбиваешь. Мне теперь перед людьми приходится в этой дерьмовой жилетке гонять.       — Кто бы говорил. Шары бы свои лучше протёр, прежде чем выходить в зал и въезжать в меня со всей дури, пока я несу поднос с напитками. Я весь в пятнах от вина.       — Может, тогда прекратишь зависать прямо под дверью, придурок?       — Научись слышать, глухомань. Напомнить, сколько раз ты уже спутал картошку с овощами, когда я даю тебе чёткие указания, специально повторяя всё по несколько раз?       — Да мой слух в десятки раз превосходит твой! — уже срывается на крик младший.       — Что-то слабо верится. — подытоживает брюнет со всем своим высокомерием, успевая выпрыснуть яд до того, как решительные шаги с другого конца коридора приблизились к дуэту.       — Так, что здесь опять происходит? — и вновь Павел Алексеевич приходит на зов, усмирять сцепившихся. — Что за выходки, Бортник? Попов? Вас на весь квартал слышно.       — Я не буду с ним больше работать. Он невыносим! — чеканит ассистент, недобро сверкнув глазами в адрес официанта.       — Нет. Знаете что? Мне эти ваши сценки не подходят. Эту смену дорабатываете как хотите, а дальше я посмотрю, что можно сделать… — Воля уже не мог продолжать спорить ни с кем, желая наконец уже просто решить эту извечно возникающую проблему, в попытке найти компромисс, устраивавший бы всех. Как он радовался, что смог тогда найти Оксану, которая впоследствии сумела сработаться с Поповым и остаться его постоянной напарницей, ибо найти ему подходящего ассистента было той ещё занозой в заднице, как и сам Арсений. И вот он снова в той же реке.       — Я настаиваю на немедленной смене ассистента. — трактует брюнет с твёрдой уверенностью в голосе, приводя свой внешний вид в порядок, потому как из-за резкости движений и их частоты повторений костюм в нескольких местах слегка помялся, прическа испортилась, а бабочка на шее висела под кривым углом.       — Невозможно! Как ты себе это представляешь? — официант своим заявлением застаёт менеджера врасплох, ибо Алексеевич успевает захолонуть на секунду, не ожидая такой предъявы. — Все сейчас заняты. Я -я не могу никого переставлять…       — Паша… — Арсений меняется в голосе, делая медленный шаг к оробевшему менеджеру, — Я прошу лишь об одной простейшей услуге, а ты хочешь сказать, что не можешь мне в этом помочь? — неожиданно для всех чужая речь прозвучала как-то уж через чур спокойно, пуская проливную волну мурашек по телу. Для пущего эффекта брюнет выравнивается в полный рост, вынудив Алексеевича значительно уменьшиться на его фоне.       — Ты просишь о невозможном, Арсений! — оправдывается Воля, интуитивно пятясь назад, когда голубоглазый всё сильнее угнетал своим подавляющим превосходством.       — Ладно, Паш, забей. Добьём уже эту, а там посмотрим… — Бортник слегка поумерил свой пыл, сообразив, что лучше не доводить дело до греха, и решил всё-таки пойти на уступки. Ему и самому было не по себе от чужих выходок, и он честно не представляет, на что был способен Попов, вот так мигом начав орудовать людьми, но и узнавать парню тоже не особо хотелось, поэтому лучшим решением сейчас было подставить свою гордыню и отступить.       — Как мило с твоей стороны остаться и помочь, но я как-нибудь и сам справлюсь. — съязвил брюнет, вновь обращая своё внимание на помощника. Он одаривает Лёву фальшивой улыбкой, тем самым проливая последнюю каплю его чаши терпения. Он, честно, хотел по-хорошему, но если его вот так бесславно шельмуют, то какой смысл терпеть?       — Ах, ну раз так, тогда удачи! — психанул он и быстрым шагом умчал из кухни, рывком срывая с себя пуговицы жилетки.       Да так даже лучше, чем если бы он остался и дальше прогибаться под чудовищным правлением официанта. Держаться от него подальше сейчас казалось лучшей идеей.       — Ну и проваливай, бездарность. — выплевывает напоследок старший и, развернувшись в противоположную сторону, топает в свою секцию, наряду с этим поправляя слегка взъерошившиеся угольные пряди.       Не смотря по сторонам, Лёва злобно чеканит шаг. Ему доносится вслед это уничижительное «бездарность» и челюсти сами сцепляются между собой, не давая возможности зарычать. Он изо всех сил старается быть как можно сдержаннее, чтобы гости не обращали внимание на его слегка вызывающее поведение. Шагнув в главный зал, Борт беглым взглядом выискивает Антона, которому явно было не до зрелищ на кухне, оставаясь на посту. Гитарист улучил момент, когда Шастун закончил светски беседовать с клиентами, и, поймав на себе его вопросительный взор, подзывает кивком к себе. Пианист послушно подбегает навстречу, а когда оказывается чуть ближе — ловит летящие в него ключи.       — Сегодня он твой. Я слишком неуравновешен сейчас, боюсь, что случайно разобьюсь, если сяду за руль.       Антон был ошарашен и не совсем понимал в чём дело, — Моцик мне? Стоп, а как же ты?       — На метро. — коротко бросает Борт и, не прощаясь, выходит из ресторана.       Шастун, конечно, догадывался, чем могла быть вызвана такая реакция гитариста, но не совсем понимал, что именно могло способствовать такой резкой смены настроения. Русый пытается догнать уже скрывшегося за дверьми Лёву, но чужая рука хостесса, появившаяся из ниоткуда у него перед грудью, заставляет остановиться ещё на полпути к выходу.       — Есть свободная минутка? Нужна твоя помощь.