Обо мне ещё услышат

      — То есть как это… Прикрывать обоих? — с негодованием выпалил Антон, вытянув вперёд шею и насупив брови. Они там с Димкой на пару едва ли вывозят, так менеджер вдобавок хочет, чтобы он на стороне ещё и Арсения подстраховывал? Нонсенс. — Как вы себе это представляете? Да меня на части разорвёт — если не один, то другой обязательно. Зачем тогда Лёву отпустили раз у нас такой зашив, а людей не хватает?       — Боюсь, что если Бортник продолжит обслуживать людей в таком духе, то наши рейтинги значительно уменьшатся. Пусть идёт — остынет хоть.       — А, ну если ему остывать значит мне закипать — такая у вас политика? Я ещё раз спрашиваю, почему не вернёте его? Вы же понимаете, что я физически обоих не потяну, даже если захочу. А я не хочу!       — Послушай, Антон, мне не нужна работа, выполненная как попало, и отбывать номер мне здесь не нужно. А Бортник своим поведением явно доказывает, что не сильно-то он и старается раз уж позволил себе бросить свой пост посреди рабочего дня. Я жажду как следует исполненных обязанностей — это всё чего я прошу. Разве это так много? — можно было особенно подчеркнуть осевший голос хостеса, — Тем более среди всех помощников ты единственный, кто выполняет свою работу нисколько исключительно, сколько хотя бы добросовестно. Ты — моя последняя надежда.       Судя по всему, Алексеевич уже давно отчаялся. С тех самых пор как в его команду попал своенравный Попов, к которому нужен был не просто небывалый подход, а тщательный подбор союзников — жизнь менеджера в тотчас усложнилась. Сколько он себя помнит, Арсений всю жизнь обходился ему дорого, потому как содержать такого ценного и баснословного сотрудника стоило не малых усилий, а уж угодить ему и подавно. Брюнет по натуре своей был весьма экстравагантен — кого попало себе в пару не берёт; а с таким как Лёва он ни в жизнь бы не сошёлся. Для Воли это та ещё головная боль, но он просто не мог позволить себе потерять Попова, даже несмотря на его дивные лисьи повадки. Хоть тот и был хитёр плутовки, очаровывая людей своей харизмой и пользуясь чужим доверием ради собственной выгоды, но методы его были чрезвычайны и жестоки — волчьи.       Арсений хищный, Арсений дикий. Арсений — зверский. Для него, можно сказать, цель оправдывает средства. И неважно каким образом он достигает высот, главное — он всегда получает желаемое.       И даже сейчас, когда Антон абсолютно не участвует в «якобы» предоставленном ему выборе, где всё уже и так решено за него, — он бессознательно содействует Попову, играя тому только на руку. Словно бы жребий уже брошен и официант, сам того не подозревая, по-прежнему остаётся в выигрыше, будучи на шаг впереди. Шастуну больше ничего не остаётся кроме как принять сущее обстоятельство как данность.       — Ладно, я согласен. Но, не поймите меня неправильно, я делаю это не из жалости к Арсению или ещё чего… Меня лишь тешит мысль, что я заработаю чуть больше. — оправдывается помощник, в который раз взвешивая в своей башке все за и против. В сухом остатке всё равно выходит, что они с Поповым заклятые враги — хоть помоги ты ему, хоть на произвол судьбы оставь. Что так, что так, брюнет всё равно не оценит чужой жест волонтёрской деятельности, особенно если узнает, что Антона специально попросили ему помочь, а он добровольно отказался. Не дразнить бы зверя, чья пасть уже разинута.       Другими словами, лучше не подрывать уже и без того неладные отношения. Но что-то ему всё равно подсказывает, что ничем хорошим этот акт альтруизма ему не обернётся.       — Спасибо, Шаст. Я знал, что на тебя можно положиться. — и Павел сиюсекундно меняется в лице, добротно колыхая юношеское плечо. У парня от этого панибратского телодвижения будто бы шестерёнки в голове встали: сложилось впечатление, что менеджер нарочно воспользовался нетвёрдостью характера Шастуна в данной ситуации, прибегнув к методу с эмоциональным давлением и взяв этот раунд социальным статусом, ну, мол, «я здесь старший — делай как сказано», и заставил того изъявить неминуемое согласие. Действительно, решение было благополучно принято и без него, а вопрос задали из чистой формальности — на его мнение честно и глубоко плевали. При любом другом случае пианист бы яро отмахивался, ни за что бы не соглашаясь на такое даже под дулом пистолета, ведь, серьёзно, речь идет об Арсении — самодовольном деспоте — какое, нахрен, «помоги?» Ну, «за деньги», естественно, скажете вы. Вот только Антоном сейчас движут отнюдь не купюры.       Если честно, при упоминании о брюнете у зеленоглазого внутри как будто бы переключатель щёлкал, выдавая какой-то сбой: вроде бы ненавидеть должен, вроде бы обязан презирать, но отчего-то сомнения всё равно закрадывались под кожу, вынуждая пересмотреть своё отношение. Порою он и сам удивлялся своим противоречивым чувствам что до официанта. Причина их появления, увы, неизвестна даже ему.       Бросив напоследок показную улыбку, Павел оставляет студента и скрывается в толпе набежавших клиентов, пока Антон мысленно проклинал и себя, и недавно кинувшего его друга, — Ну, Лёва, ты мне должен будешь… — попрекает он уже про себя.       Собрав всю волю в кулак, парень шествует к своему партнёру Димке, чтобы узнать, как у того обстоят дела и заодно осведомить о нововведении, но прежде он решает ненадолго заскочить к Попову, чтобы прояснить кое-какие вопросы. Безумно хотелось узнать, каким именно оружием брюнет сразил гитариста, чтобы заставить этого белого одуванчика сбежать со сцены?              — Ам, Арсений, можно тебя на пару слов? — доносится возмущённый юношеский голос из коридора кухни, где все сотрудники с любопытством покосились на их парочку, гуртом отрываясь от своих дел.       Услышав недовольное вступление ассистента и завидев боковым зрением его надвигающийся абрис, официант картинно закатывает глаза и шумно вздыхает, бубня себе в сторону жёлчное, — По-моему более испортить мне вечер уже просто невозможно…       — Не сочти за грубость, но какого черта ты наплёл Борту, что он аж решил сбежать, не подскажешь? — сразу и без приглашения Шастун начинает жалить, гаденько подбоченившись и слегка наклонив голову набок. Такая дерзкая и наглая фигура подростка Арсения раздражала.       — Кто тебе позволил так фамильярничать, дружище? Для тебя Арсений Сергеевич, это раз. Два — даже не смей приближаться к моей секции и три — почему бы тебе не спросить у твоего ненаглядного Бортника лично? — отчеканил брюнет, возвращаясь к своему заказу на экране, — Уверен, ему есть что рассказать. — и на этих словах на лице его обозначилась какая-то неестественная улыбка, словно бы мужчина в очередную кичился своей одержанной победой над Лёвой.       — О, уж я-то спрошу, будь уверен. А насчёт не приближаться к твоей секции — этого пообещать не могу: Алексеевич попросил меня прикрыть твою спину и, как бы сильно мне этого не хотелось, а помогать тебе придётся всё равно. — парирует Шаст, ни на секунду не теряя планки, — Не то чтобы я был в восторге от этого, но выбора у меня особо нет.       — Тогда я дам тебе выбор: либо валишь к своему официанту и ко мне больше не лезешь, либо решаешь мне помочь и я превращаю твою жизнь в кошмар.       Разумеется, Шастун ожидал подобной реакции от ехидны Попова, но всё же парень понадеялся, что мужчина не станет так яро отторгать его помощь.       — Скажи спасибо, что хоть кто-то вызвался тебе помочь или хочешь сказать, что в силах и сам со всем разобраться? Сомневаюсь конечно, но я бы на это с удовольствием посмотрел. — неожиданно для себя, Антон стал весьма храбрее, находясь рядом с Арсением, и каких-то там несчастных десять сантиметров, разделяющих их друг от друга, теперь совершенно не волновали парня, а чужие угрозы — тем более. Правда, его слепая самоуверенность могла случайно обернуться ему боком, но почему-то именно сейчас парень решил довериться своим внутренним ощущениям, наплевав на риск, наплевав на всякую возможность провалиться — наплевав, в общем-то, на всё.       — К твоему сведению, я не просил мне помогать. Не знаю, кем ты и Паша себя возомнили, но я не нуждаюсь ни в твоей помощи, ни в чей-либо ещё. — сказывает брюнет, выравниваясь во весь рост. Он принимает подавляющее положение стоя, вздёрнув подбородок и сомкнув руки на груди в замок. Только, увы, это не делало его выше чужих 190 см, что, несомненно, уязвляло эгоцентриста Попова ещё больше. Антон был единственным, кто мог сравняться с ним в росте в этом заведении, и это до жути бесило его.       — Да меня не колышет в чём ты там нуждаешься. Сказано было «помочь». Потом успеешь отблагодарить. А сейчас, не пора ли вам возвращаться к клиентам? — последнее, что он говорит, перед тем как обогнуть чужой силуэт, не вздрогнув при этом ни единой клеточкой тела. Русый успевает сделать несколько шагов вперёд, прежде чем мужской ровный голос окликнул его вновь.       — Ого, как мы заговорили. Откуда столько смелости, зайчик? Не боишься быть наказанным за такое дерзкое поведение? — Антон замирает на моменте с пожалованным прозвищем, недоверчиво оборачиваясь через плечо, когда змеиный взгляд Попова врезается в его на миг оторопелые глаза. Он-то думал, что уже победил в этой словесной перепалке, не рассчитывая на чужую браваду, но, как оказалось, так просто отступать официант не собирался. Хотя, кто бы мог подумать.       — Вот в этом-то твоя и проблема, Арс. — парень трогает с места и снова ступает в сторону брюнета, медленно и мерно чеканя шаги, — Думаешь, что пугаешь меня как и других, держа всех этих людей в страхе. Думаешь, что я буду дрожать перед тобой как трусливый заяц, поджимая хвост, потому что от одного вида твоего трепещешь, но нет. Ты ошибаешься. — последний шаг и в воздухе виснет затяжная пауза.

       — Я тебя не боюсь.

      Холодные не от пота руки прячутся в карманы, а длинная шея открывается противнику, выказывая всю надменность, копившуюся для этой минуты. Вся эта дрожь в теле, вся эта скованность в действиях и в голосе, не дававшая доселе противоборствовать хищнику, — всё это искромётно исчезло без следа, развеялось как дым от сигареты. Они бы так простояли Бог весть сколько, если бы не мешали пробегающим мимо помощникам и официантам, которые то и дело рычали вокруг них и скалились, мысленно проклиная стоявших на пути. Вскоре оба вспоминают, что пора бы и вправду вернуться к своим обязанностям, ибо, правильно говорят, время — деньги, а они здесь как раз ради этого, а не чтобы заводить дружбу. Или заводить в общем. Ничего личного, так сказать.       — Чудно. Тогда делай что хочешь, но только учти: одна оплошность и катишься обратно к своему Позову. Мне второсортные сошки не нужны. — Арсений отделывается одним комментарием, отмахиваясь рукой и важно шествуя к своей секции. Он уже не смотрит по сторонам, проходя мимо ошалелого студента с невозмутимым видом.       — Кого ты второсортной сошкой назвал? — грозно раздаётся тому вслед, когда Антон, не отставая, поплёлся за брюнетом, вдогонку плюясь такими же грозными изречениями.       По сути, ничего не изменилось. Эти двое собачились между собой ровно точно так же, как и Бортник с Поповым. Единственным отличием в их дуэте было лишь то, что эти парни, как ни странно, сработались вместе, сумев сохранить показатель качественного обслуживания на уровне. Если Лёвчик с Арсением ругались по причине того, что не сходились с друг другом в темпераменте, то ребята пререкались скорее для показухи, чем по-настоящему. Для них это было чем-то вроде забавы, которая вскоре переросла в нечто из ряда обыкновения.       Смена близилась к концу и беспокойный менеджер, не зная, как и подступиться, боязливо подкрадывается к подписывающему бумажки Попову и неуверенно задаёт вопрос, — Ну-с, как обстоят дела с новым помощником?.. — по правде, Павел несколько дрейфил подходить к официанту, потому что не знал как мужчина с повышенным уровнем раздражительности отреагирует на его надоедливые расспросы. Просто он обязан был спросить, ведь ему важно и нужно было знать каковы были отношения между сотрудниками и что он как распорядитель мог сделать, чтобы улучшить внутренний менеджмент? Но иногда потребность угождать Арсению перерастала в некий патологической страх…       Прежде чем дать ответ, брюнет искоса выглядывает на низкорослого с поднятой бровью, и, отвлёкшись наконец от своих подписей, начинает толковать, — Безусловно, навыки и опыт отсутствуют, ловкость и грация хуже картошки, а об умении общаться с гостями я и вовсе промолчу…       Выслушивая чужое суждение, Алексеевич заметно нервничал, виновато опустив взгляд, затеребив пальцами и искусав себе все губы. Он прекрасно знал, что прозвучит дальше, и всей душой желал сейчас не услышать этих до зубов заученных слов, — …Но знаешь, по крайней мере мне не хочется его придушить. — неожиданно зазвучало из чужих уст.       И на мгновение внутри будто бы проблеснул лучик надежды, вынудив Волю задышать полной грудью.       — Это значит?.. — он поднимает взгляд с каким-то упованием в глазах, не веря своим собственным ушам.       — Стоит попробовать. — заключает брюнет, заканчивая возиться с бумажками. И от сказанного им у менеджера прямо на душе отлегло, о чем отчётливо говорил его выдох с облегчением.       — Чудно, чудно! Тогда на завтра ставим вас обоих, и на следующей неделе-…       — Нет, ты не понял, Паш. — пересекает его голубоглазый, не давая его энтузиазму в полной мере разжечься, — Я работаю с Антоном ровно до момента пока Оксана не встанет на ноги. Я уже сделал свой выбор насчёт неё тогда и решения своего не изменю. Ты не подумай, но Шастун всего лишь запасной игрок — резервная копия — на случай, если что-нибудь случится. Для меня он не представляет никакой ценности. — в завершении брюнет хлопает стопкой подписанных бумаг по столу, выровнявши ту, и протягивает менеджеру, бросая напоследок спесивый взгляд, — Надеюсь, мы договорились.       Алексеевич досрочно кивает и растерянно хватается за протянутую стопку руками, когда статная фигура официанта безотлагательно скрылась за дверьми.       Выйдя в обеденный зал своей секции, мужчина заносит руку под тележку с посудой и приборами, куда обычно прятал все свои принесённые из дому вещи, и выуживает оттуда кожаную барсетку с правами и ключами, а вместе с ней и старый потрёпанный кейс. Он проходится по поверхности чехла рукой, оглаживая все изъяны и царапины, оставленные им когда-то в прошлом. Брюнет и сам без поднятия, зачем взял её с собой, продолжая бережно цеплять пальцами все следы, все вмятины, неволей отдаваясь воспоминаниям. Однако, несколько важно каким чехол был снаружи, сколько важно, что именно он в себе хранил.       Отточенный до идеала слух улавливает приглушённые звуки клавиш вдалеке, отмечая в них отрывки некой мелодии, явно исполняемой каким-то любителем. Не нужно быть Шерлоком, чтобы догадаться, кем именно созидалась музыка.       С протяжным вздохом Арсений берётся за ручку чехла и бесперебойными шагами ступает к главному залу, подчёркивая постепенно нарастающую в ушах мелодию. Чужие аккорды становились всё громче и звонче, а терпение играющего постепенно иссякало — можно было с лёгкостью ощутить это перемену в игре, судя по сторонней непоследовательности. Мужчина останавливается под мини-аркой, выходящей в главный зал, и, устало облокотившись о стену плечом, заостряет свой взгляд на юном силуэте, сидящем за фортепиано в другом конце. Тот ловко перебирает пальцы на клавишах, скользит ими вдоль и поперёк, музицируя вслепую, пока взгляд его случайно не сталкивается в отражении с чужими голубыми, внимательно наблюдавшими за ним.       В этот раз он не дёргается и даже не убирает рук от инструмента, всё так же покорно играя и абсолютно уверенно игнорируя чужое присутствие. Пианист даже на зло стал играть тише, но быстрее, кардинально меняя жанр и течение композиции, тем самым вынудив мужчину с интересом сойти с места и подойти чуть ближе.       Однако, парень не сразу замечает поклажу в чужих руках, слыша лишь глухие копошащие звуки на заднем фоне и прерывистые щелчки заклёпок. А когда посторонний заелозил поактивнее — Шастун не выдерживает и, цокнув языком, резко оборачивается на стуле, с возмущением третируя, — Да сколько можно-…       — Играй. — лаконично и с предостережением пересекает его старший, когда парень неожиданно отмечает струнный инструмент у того на плече и с удивлением округляет глаза, воровски отметив забегавшие по грифу тонкие пальцы. Антон рвётся возразить, но чужой властный баритон прерывает его вновь, — Играй говорю. — рычит он своим хриплым голосом, уже стоя с занесенным над скрипкой смычком, и тогда русый послушно возвращается к фортепиано, выпалив первый попавшийся аккорд.       В этот раз композиция была более плавной и размеренной, по духу своему напоминающую скорее блюзовую импровизацию, чем джазовую мелодию. Вступление стояло за Антоном, так как ему нужно было какое-то время, чтобы наиграть мотивчик, а уже после, установив более не менее постоянный ритм, к нему подключается и Попов: мужчина, как и ожидалось, легко подстроился под чужой аккомпанемент, ловко импровизируя на ходу. Он нередко хвастался своими изящными флажолетами и пиццикато, украшая ими композицию, а его тонкие музыкальные пальцы, искусно разящие по грифу, это успешно доказывали.       Шастун, сказать честно, был весьма удивлён: он никак не ожидал, что такой деспот как Арсений мог иметь что-то общее с музыкой и так мастерски владеть скрипкой — его безупречная игра лишний раз в этом убеждала. Парень даже и забыл следить за собой, абсолютно полностью погрузившись в мелодию и бесследно утопая в ней. Он не смотрел на клавиши и даже не вслушивался в свою собственную игру, делая явные ошибки и осечки, потому что вниманием его полностью овладело отражение высокого брюнета в зеркале, виртуозно перебирающего смычком по струнам. Веки у него были прикрыты и лишь изредка темные ресницы подрагивали на высоких тонах, передавая всю чувственность композиции.       Попову хватило ещё несколько секунд чужих издевательств, прежде чем прервать игру на неоднозначной ноте, сорвав смычок с диссонансом. — Достаточно. Ты режешь мне слух.       Парень на это лишь досадно простонал, скрепя сердце отрывая руки, — Можешь хотя бы раз не портить момент? — скулит Антон и нехотя опускает крышку фортепиано.       — Уж кто бы говорил. Что у тебя началось с середины? Ты вообще педалью хоть иногда пользуешься? И чему тебя только учат в этой консерватории? — отсчитывает его Арсений в своей привычной манере «имею на всё своё мнение», аккуратно пряча струнный инструмент в чехол и замыкая его.       — Будете мне нравоучения проводить, папаша? — язвит пианист, дерзко запрокидывая голову. Ему уже осточертело быть чужим мальчиком для битья и выслушивать эти постоянные доёбы по поводу и без, так почему бы не дать, наконец, отпор и не поставить этого извечного надзирателя на место? К тому же, сейчас Арсений уже больше не кажется таким безжалостным и бессердечным тираном, каким обычно себя являл. Неужто ли музыка растопила лёд?       — О, раз уж мы так заговорили… — отрываясь от замков чехла, брюнет подается всем корпусом вперёд и грузно нависает над младшим, отбросив на того свою свинцовую тень, — Могу и ремнём выпороть, щенок. — пронзительно вторит он и в тотчас глаза его зловеще сверкнули, а на лице нарисовалась какая-то нездоровая улыбка, от которой у парня на загривке волосы дыбом встали, а по коже пронёсся парализующий мороз. Рановато он начал выводы делать что до Попова.       Видимо, извергать такую лютую ненависть ко всему живому тоже может быть заразным, ибо у Антона в голове родилась не менее больная мысль, вынудившая его обернуть ситуацию совершенно под иным углом. И не сказать, что в пользу студента.       Словно опьянённый азартом, он не ведает, что им движет, не даёт себе отчёта в действиях. Не понимает, что творит. Но желание наконец обнажить свои клыки во всех смыслах перед свирепым хищником берёт верх и юношеские руки напропалую тянутся к чужой открытой шее, пальцами зарываясь в чернильных прядях на затылке. Следующая секунда растянулась на час, картинка перед глазами словно бы застыла, а все сенсоры и ощущения резко обострились, вынуждая сознание зафиксироваться с наивысшей точкой концентрации. Нос к носу бесстыже близко, палящее дыхание перехватывает чужое, а каменное сердце в некогда подставленной груди на мгновение замирает.       — Трещать-то вы горазды, Арсений Сергеевич, а когда же, наконец, преподадите урок? — лукавый взгляд устремлён в чужой оторопелый, а нахальная ухмылка скользит по губам, когда те соблазнительным гласом шептали в другие, искушая официанта до безобразия.       Выдержка его была достойной, ибо мужчина на эти явные провокации даже глазом не повёл, хоть соблазн и был велик. В ответ он лишь коротко усмехается и, отпрянув назад, облачается самой дьявольской улыбкой.       — Ты смеешь ставить мои слова под сомнения? Ну, тогда вот тебе первый урок, зайчик. — бледные руки плавно опускаются на пояс, щёлкая пряжкой ремня, когда кожаная лента, опоясывающая его талию, ловко выскользнула из брюк, заходясь в воздухе хлёстким лязгом.

— Не выводи меня.