Обо мне ещё услышат

      Режущий уши звон доносится аккурат в черепную коробку, отбивается искажённым отголоском в голове и разрывает вибрирующими волнами, противно отдающими в висках. Отвратный звук раздувает вены, неприятно гудит и терзает только-только пробудившееся сознание, среагировавшее на сработавший будильник. Шаст жмурится какое-то время в попытке разомкнуть слипшиеся веки и распахнуть глаза, старательно массируя переносицу, когда с протяжным стоном он тянется за мобильным через всю кровать, хрустит позвоночником и суставами, оголяя тощую спину и торс, чтобы наконец отключить этот треклятый звон.       Шёлковое одеяло уже не прячет юное исхудалое тело, когда тот украдкой улавливает всплывшие на экране цифры. Сообразив, что разбудил его совсем не будильник, а входящий вызов гитариста, который парень благополучно пропустил, не успев даже снять трубку — Антон вяло приподымается на локтях, собираясь перезвонить. Только необходимость в звонке моментально отпадает, потому что сразу же после пропущенного он получает короткое смс от Бортника: 11:17 Живой?       Как бы так выразиться поделикатнее, чтобы не ухитриться закончить словарём Алексея Плуцера-Сарно? Если вкратце, то по ощущениям словно огромным катафалком раздавило, а потом ещё проехались пару раз, чтоб наверняка раздробить все кости.       Не отважившись отрапортовать другу подобным ответом, красочно описанным во всех цветах, парень с ленцой встаёт с кровати и, едва пошатываясь, бредёт к ванной. Приводить себя в порядок. Когда он смотрит в своё отражение, в глаза не могут не бросаться наличествующие от недосыпа синяки, причина которой была до боли заурядной.       Воспоминания вчерашнего вечера всплывали бессвязными обрывками и расплывчатыми образами. Антон смутно помнит события прошедшего дня, которые, если попытаться собрать воедино, не возымеют никакого смысла. А уж воспоминания семидневной давности и подавно. Словно бы те застелены были непроглядным туманом, не дающим в полной мере разглядеть ничего.       Одно ясно точно — он пил. И пил довольно много. Об этом ему с абсолютной уверенностью нашёптывет больная головушка, которая трещала по швам как туго натянутый струнами гриф, готовый вот-вот разнестись щепками во все стороны, реагируя на мельчайшее звучание вокруг. Ещё бы, ведь этот алкомарафон уже продолжается ровно семь дней.       Антон совсем не помнит, чем всё закончилось той ночью, но зато прекрасно помнит с чего всё начиналось.       Парню хорошо вспоминается совместный концерт с официантом. Он отчётливо помнит каждое движение мужских рук: как те виртуозно танцевали по тонкому грифу, как аккуратно прятали в чехол инструмент, как ловко скользили по поясу и как угрожающе сжимали в руках кожаный атрибут; помнит каждое прикосновение тонких пальцев, каждый судорожный вздох с приятной хрипотцой, каждый ненасытный взгляд…

      Помнит ярко каждое мгновенье, до тех пор пока чужая рука не заносит над головой ремень.

      И на этом все воспоминания обрываются, будто бы и вправду отшибли память. От муторных раздумий над раковиной отвлекает прожужжавший с другой комнаты мобильный, который загорелся новым оповещением. Вот только теперь уже текст принадлежал совершенно другому отправителю и Антон от неожиданности роняет щётку. 11:24 Пожалуйста, приезжай…       Ломкие пальцы сжимают девайс крепче, а испуганные глаза лихорадочно носятся по экрану, повторно перечитывая строку сообщения. Понадобилось несколько секунд, чтобы убедиться наверняка, что это не какой-нибудь трюк, а настоящий крик о помощи. И Шаст в пожарном порядке начал собираться, абсолютно игнорируя опохмел — его как рукой сняло. Ещё пару мгновений и Антон, уже одетый и с рюкзаком, набитым всем необходимым, несётся по лестничной площадке как умалишённый, нервозно перебирая в руках ключи от мотоцикла. Он так и не нашёл времени сделать поползновения, чтобы вернуть транспорт его хозяину, и до безумия был этому рад.       Вылетев из подъезда, он запрыгивает на мотоцикл, заводит его в одно движение и с оглушительным рёвом срывается с места, минуя постоялые дворы и ворчливых соседей. Парень мчится со скоростью чуть ли не 90 км в час, плюя на все кричащие знаки на пути и сигналы раздражённых водителей, потому что в данный момент его голова забита далеко не правилами дорожного движения. У него на уме лишь одно: как можно скорей добраться до неё.       Через семь минут, всего лишь каких-то семь минут он добирается до её многоэтажки, куда кривая выведет бросает чужой мотоцикл и с рюкзаком наперевес мчится к двери подъезда. Зоркий взгляд случайно улавливает одну и единственную иномарку во всей округе, подъезжающей к той же парадной, но особого значения этому Шастун не придаёт, будучи полностью охваченным волнением и страхом перед неизвестным. Он абсолютно не представляет, что его ожидает за порогом той квартиры, насколько всё серьезно и с чем ему предстоит столкнуться, но чужой текст так сильно потряс Антона, что тот даже не стал перепроверять его лишний раз на профпригодность. Но отчего-то он всё равно бросился на зов, как если бы от этого зависела не только чья-то там жизнь, а и его тоже.       Однако, ступать назад уже было поздно. Слегка подрагивающая рука заносится над массивной дверью и несколько неубедительно обеспокоенных стуков раздаются между этажами, наполняя мёртвое помещение глухим эхо. Отголоски ударов, казалось, так и застыли в голове, сливаясь с другими давно гуляющими в сознании звуками, постепенно обернувшись в оглушительный звон тишины. Уже не слышно было даже собственное урывочное сердцебиение, до боли пульсировавшее в ушах, а сбитое от бега дыхание напрочь иссушило горло, смочить которое не хватало даже слюны.       Счёт шёл на секунды. По ощущениям, кажется, прошла уже вечность, а уязвлённый страхом разум всё ещё перебирал всевозможные сценарии, навязывал разные мысли, набирая колоссальную скорость и чуть ли не сводя Антона с ума. Но всё улетучилось вмиг, когда лёгкая женская рука спасительно щёлкнула замком, отворяя входную дверь перед стоящим в трепете студентом. Парень себе уже все нервы извёл, раздумывая над наихудшими из худших вариантов событий; а когда его взору наконец открылось миловидное личико Сурковой, с которой, по всей видимости, всё было в порядке — он вздохнул с облегчением. Шастун вскоре начал различать между собой и звуки, которые не так давно слились в единородный шум, поглощая юное хрупкое сознание в темпоральный вакуум. Но одно движение её уголков губ и всё напряжение схлынуло вмиг.       Не трудно было заметить её искрящие от упования глаза и затаённое дыхание, как только так отворила двери, но блондинка мгновенно изменяется в лице, ожидая несколько иной силуэт на пороге. И всё же…       — Ты приехал! — с почти было угасшей надеждой воскликнула Оксана, набросившись на чужие плечи и крепко обняв, — Господи, и десяти минут не прошло. Ты на ракете что ли мчался, что так быстро до меня добрался? А то стоишь весь… Запыхавшийся… — сердце его чуяло, что девушка готова была вот-вот расплакаться, осознав, насколько Антон был предан и как сильно дорожил их дружбой, что не поскупился прискакать с самого утра, не потратив при этом и десятка минут.       — Конечно приехал. — возмутился парень, бережно сбрасывая её руки со своих плеч, — Ещё бы не приехал. Ты меня напугала, вообще-то. Написала мне такое беспокойное сообщение, поставила на уши, вот я и сорвался с места. Думал, может случилось что-то ужасное… Честно, я уже не знал, что и думать даже. Ты как, кстати? Как самочувствие? Как нога? Прости, что заставил тебя ковылять до двери, чтобы открыть мне… — по правде, Антон даже подумывал добрых пару раз над тем, чтобы выбить эту чёртову дверь самому и не мешкать больше ни секунды, но, взглянув на металлическую преграду ещё разок — передумал.       — Дурак. У меня растяжение, а не пулевое ранение. Что ты там себе уже успел надумать? — шутливо отругала его Суркова, по-матерински поставив руки на бока. — Ну, коль уж приехал, то заходи — нечего на пороге прохлаждаться. У меня вот лично уже ноги окоченели тут с тобой стоять. — выдвинула она, успев развернуться к Антону спиной. И тогда юноша, подцепив момент, хватает потерпевшую под ноги, пинком закрывает за собой входную дверь и с пассажиром на руках шествует по направлению к гостиной. — Дурак! Ты что творишь?! Я же тяжелая!!! Антон!       — Цыц, перышко, тебе слово не давали. — парирует он, аккуратно усаживая Оксану на диван. Сам юноша с грохотом роняет рюкзак с плеч и с натужным вздохом выпрямляется во весь рост, разминая слегка затёкшую спину.       Суркова тем временем, найдя удобное положение и расположив ноги в свободной форме, надувает губки и переводит взгляд на массивную сумку Шастуна, — А это ещё что такое? — негодует она.       — Спрашиваешь ещё? Это гостницы! Вроде того. Корчое, не знал, что ты любишь, поэтому взял всё, что было. — он присел на корточки и начал активно распаковывать рюкзак, — Я вот фруктов накидал, вкусняшек всяких, аптечку даже прихватил, потому что не знал, на что рассчитывать, а ещё у меня тут где-то водичка была, погоди-…       — Антон. Не нужно было… — перебивает блондинка, сомкнув коленки вместе, — Спасибо конечно, что приехал… И за все эти подарки тоже спасибо, но я тебя позвала не совсем за этим… — звонкий голосок сменился на какой-то безрадостный шепот, а некогда светящиеся изумрудом глаза потускнели, бороздя незамысловатые узоры на ковре.       Лицо Шастуна исзказилось в недоумении, и он бросает распечатанные упаковки со сладостями, молча садясь рядом с девушкой на другом краю дивана, — Тогда зачем?       Блондинка с низко опущенной головой ещё долго мялась, перед тем как начать этот непростой разговор, и неловко перебирала пальцами, подбирая слова, — Мне действительно приятно, что ты приехал ко мне. Я даже не ожидала, если честно, что ты так помчишься ко мне, сломя голову, и даже лакомств принесёшь. Сразу видно, что ты друг настоящий, отзывчивый. Вот только… Не от тебя я ожидала такой преданности…       После таких откровений и дураку станет ясно, о чём дальше пойдёт речь. — Можешь дальше ничего не говорить. Я всё понял.       Зеленоглазая удивлённо поднимает брови, искромётно опровергая факт, — Нет-нет! Всё не так! Я искренне рада, что ты приехал и что именно ты здесь со мной, правда, просто-…       — «Просто что», Окси? Я не Арсений, верно? Ты ведь его ждала, не так ли? А вместо официанта-плейбоя, с которым ты так долго работаешь в паре, чтобы сблизиться, приехал неотёсанный, тощий парень из нищебродского города, имени которого ты даже не вспомнишь? Ты это мне хотела сказать? А что ты так смотришь на меня? Думала, я не пойму? Да у тебя на лбу всё написано, влюблённая идиотка. И не надо мне тут втирать как мой визит тебя тешит, когда на самом деле ты даже с порога указываешь, насколько ты мне «искренне рада», потому что я не он. Я могу уйти, если от этого тебе станет легче-… — и, не церемонясь, Антон встаёт с места, ровынм счётом собираясь уходить, но тут девушка отчаянно хватается за его рукав и тянет на себя, изо всех сил пытаясь урезонить вспылившего друга.       — Нет, не станет! — взвыла Оксана, крепче цепляясь за рукав. Она и представить не могла, до какой степени банальной выйдет её пустословная речь и насколько сильно это задегнет Шастуна, но отпускать его сейчас означало обезобразить их отношения навсегда. — Тоша, пожалуйста, послушай…       — Ещё как станет. Поверь, он обязательно придёт, приласкает тебя и начнёт жалеть, как ты этого и хотела. Ты же по его вине ногу подвернула, вот он теперь тебе и должен по гроб жизни, обязан навещать тебя и заботиться, любить и опекать. Ты так сильно жаждешь его внимания, что готова ради этого на всё, даже конечности выворачивать, только бы твой ненаглядный Арсений Сергеевич пришёл и утешил тебя. Я не удивлюсь, если всё это ради обыкновенного перепихона-…       — Прекрати! — взмолилась блондинка и тогда парень незаинтересованно оборачивается через плечо, заметив покатившуюся по чужой щеке слезу — …Не смей так говорить о нём, Антон… Ты-ты многого не знаешь… — неуверенно залепетал она, нервозно отводя взгляд.       — И чего же я не знаю, позволь спросить? — ядовито молвят юношеские уста, когда в ответ девушка лишь виновато поджимает губы, отрицательно качая головой.       — Прости… Я не могу…       — Так я и думал. — выплёвывает он, фыркая себе под нос, — Тогда и ты меня прости.       Шаст вырывается из чужой хватки, а после, прихватив с собой пустой рюкзак, уходит в коридор, бросая напоследок едкое, — Ты наивная дура, раз считаешь, что ему есть дело до такой как ты.       После этого двери чеканно захлопываются, оставляя блондинку наедине со своими пожирающими изнутри мыслями. Сам Антон как ревнивая девчонка спускается по лестнице, сметая все на своём пути.       Оксана даже не смотрела ему вслед, оставаясь по-прежнему с отсутствующим взглядом, замыленным крупными слезами. Чувство обиды и жалости к себе вынуждает ухватиться за лежащий рядом мобильный, чтобы в сотый раз добиться ответа от извечно игнорирующего её собеседника. Она еле различает символы мокрыми глазами, руки её лихорадочно трясутся, а дыхание стало таким рваным, что девушка чуть ли не захлёбывается собственными слезами при попытке вдохнуть хоть сколько-нибудь воздуха. Дрожащие пальцы вновь набирают сообщение безучастному адресату в надежде получить хотя бы какую-то весточку с той стороны экрана. 11:57 Где ты пропадаешь? Ты мне нужен…       Как наивно и легкомысленно было со стороны Антона надеяться, что в его помощи действительно нуждались. Но нет же, ним в очередной раз цинично воспользовались и даже бровью не повели. А Шастуну это треклятое потребительское отношение уже порядком заебло, и быть постоянным запасным, и существовать только по нужде тоже; надоело ощущать себя бессильным и угодничать другим — надоел этот везде всплывающий Попов, из-за которого жить стало нихуя не легче.       С его появлением у парня не осталось ни капли самоуважения к себе, ни горстки собственного достоинства, ничего, что бы отделяло его от прошлой жизни, где бояться приходилось не ему, а другим, потому что бояться приходилось именно Антона. Не Попова, а Шастуна. Того самого, который ставил на место любого, свернувшего по глупой случайности на его дорожку; того самого, которой теперь уже и сам свернул не на ту тропу, потеряв всякий страх перед чужим могуществом. Ох, как бы ему хотелось никогда в жизни не встречаться с этим самодовольным властолюбцем, сломавшим ему всякое понятие о моральных ценностях и нравственности, потому что теперь Антон уже и сам не понимает, что правильно, а что нет, действуя опрометчиво и через чур экспансивно. А всё это из-за той самой ночи.       Он приземляется на мотоцикл, резким движением выворачивает руль и, свистя колёсами, срывается с места, в последний раз наблюдая чужой двор в отражении зеркал. И как знал русый, что ранее упомянутая иномарка стояла там неспроста. Своими зелёными он едва ли различает выходящий с водительского места силуэт, по очертанию своему и подобию напоминающий сейчас лишь одного человека. Антон успел набрать достаточно скорости, не имея возможности сиюминутно затормозить и рассмотреть фигуру повнимательней. Только перед выездом на дорогу удалось выкроить момент, но разглядывать было уже некого. Оставалось лишь надеяться, что ему показалось, а ещё лучше думать, что он и вовсе обознался.       Двери захлопываются, и владелец тачки с бушлатом через плечо упорядочено и не спеша заходит в парадную, лифтом поднимается к нужному этажу и так же выверенно стучится в одинокую квартиру, не так давно принимавшей гостей. Оттуда не сразу выглядывает женская макушка с покрасневшими глазами, в которых на секунду можно было завидеть проблеск чаяния. Как за якорь спасения девушка бросается на широкие плечи, но, вместо того чтобы ожидаемо обнять, мужчина брезгливо отшатывается назад, не подпуская к себе ближе растояния вытянутой руки. Та, уж слишком понадеявшись на нежный ответ, понурила взгляд в пол, выламывая себе все пальцы за спиной за столь опрометчивый акт. Шмыгая носом, она молча впускает пришедшего за порог, проверочно оглядывается по сторонам и закрывает дверь на защёлку пока сам визитёр, не особо-то впечатленный чужим гостеприимством, строго и важно оглядывает разбросанные по полу вещи и пакеты, про себя отмечая какой же здесь всё-таки беспорядок. Как, впрочем, и всегда.

***

      Что же это за чувство такое паршивое, от которого хочется рвать всех на куски?       Ломая голову над этим вопросом, Антон в очередную расстраивает измученное долгими сеансами фортепиано, слишком уж сильно лупцуя по клавишам. Уже в третий раз за неделю… — думает он про себя, на пробу наигрывая один и тот же аккорд, чтобы в точности удостовериться в диссонансе звучащих нот. А то мало ли, после таких-то постоянных и почти беспрерывных сессий ему могло ненароком и послышаться. Не было б удивительным, если бы он в действительности не тратил столько времени за инструментом, почти не слезая с места и не слыша ничего кроме мелодии клавиш. Другое дело что соседи жалуются без конца, утомившись внимать чужим концертам самобичевания. А ему теперь ещё и мастера нанимать в который раз, чтобы наладить извечно гуляющие струны, и обойдется ему все это в копеечку. Такие затраты только в середине недели, когда до зарплаты ещё ровно столько же, парню не по зубам. Ну, а что делать, если внутри всё горит?       В последние дни парень только так и проводил все свободные минуты, убивая время за бесценной музыкотерапией — единственной процедурой, доселе отвлекавшей его от насущных проблем, которые он сам себе и надумал. Благо погружение в музыку абстрагировало студента как следует, впуская в ту другую реальность и позволяя раствориться в ней, позабыв о настоящем. Правда, ненадолго его хватало: как только руки покидали клавиши фортепиано, мысли зеленоглазого, приглушенные мелодией, всплывали вновь, сводя мальчишку с ума бесконечным, сливающимся воедино шумом. И шепчет, и шипит, и ни слова не разобрать.       Это он, наивный глупец, думал, что между ними уже начало что-то проклёвываться за эти две недели, проработанные вместе; что у них не тупо профессиональные отношения, а нечто более тесное, нечто «интимное» — некая телепатическая связь. Но поведение Попова ясно даёт понять, что не сильно-то он и дорожит их обоюдностью, и что Шастуну на чужое сердоболие надеяться попросту бесполезно. Арсений был уж больно малодушен и не только по отношению к нему, каким бы особенным в его глазах Антон себя не считал. Хотя, юноше казалось, что за его труд и попытку наладить контакт он заслуживает гораздо больше чем просто каких-то там дурацких двести рублей в конце смены, та кназываемая «заслуженная доля.»       Вот он стоит за ним, держа за спиной приготовленные меню для новых гостей. Вот он снова подаёт ему чистый бокал, забирая из его рук грязный порожний. Вот он уже бежит с корзинкой свежеиспеченного хлеба, как только тот заканчивает брать заказ у пары. Вот он уже расчистил столик от пустых тарелок для подачи главных блюд… Вот он — та поддержка и помощь, о которой другие официанты могли только мечтать.       Но, увы, Арсений его помощь расценивал скорее как должное, чем обыкновенное человеческое содействие.       В этом он убеждается в очередной раз, когда разгневанный брюнет вновь отсчитывает его за то, что тот опять попадается под разгорячённую руку, потому что слишком спешит, пытаясь предугадать чужие действия и поспевать за официантом. Прекрасный пример тому — снесенный с юношеских рук поднос с гарниром, превратившимся в кашу вместе с разлетевшимся по всем углам кухни тарелками, разбитых вдребезги.       — Шаст, соберись. — бросают ему откуда-то сверху, одновременно принося извинения за испорченный продукт. Отстающий из-за горе-помощника брюнет спешит к своим клиентам, а парень, опустившись на колени, тяжело вздыхает, начиная собирать осколки в кучу, наплевав, что может легко о них порезаться. И ведь порезался же.       Кровавыми пальцами он продолжает убирать мусор, теряя на это своё драгоценное время, которое как помощник не имел права растрачивать зря. Но Шаст был настолько заёбанным, что даже сил бранить и возмущаться уже просто не было. А причина такому поведению — Окси выходила на работу. С завтрашнего дня всё полетит к чертям, потому что Арсению вернут его девочку, а пианиста просто-напросто выкинут как вещь бывшего употребления. Поставят с кем попало и делу конец. Именно это так сильно выводило парня из себя. Именно поэтому он был неимоверно зол, выжигая сейчас каждого попавшегося на глаза.       — Шаст, ну где тебя носит? — скалится официант, выглядывая из-за двери обеденного зала. У Попова терпение не железное — оплошаешь и на милосердие уже можешь даже не рассчитывать. И чхать он хотел на пролитые тобою кровь и слезы.       Разумеется, Антон преувеличивает, когда думает, что с возвращением Сурковой от него просто возьмут и избавятся, но от мысли, что его кандидатуре предпочтут уязвлённую не так давно блондинку — бьёт под дых. Конечно, он доведёт дело до конца: уберёт мусор, обслужит гостей надломленными руками, закроет смену перевязанными пальцами, уйдёт с почти пустыми карманами домой продолжать терзать себя изнутри бредовыми домыслами, уснёт, проснётся, а дальше «смыть — повторить». Вот только что изменится, когда он вернётся сюда следующим днём? Останется ли всё как есть или же безвозвратно изменится? Действительно ли от него откажутся или же смилуются и поставят в пару хотя бы к Димке? Вряд ли, ведь Бортник, как правило, работает с Позом и наверняка он не уступит такого славного напарника даже лучшему другу.

***

      Вечер подошёл к концу вместе с вылетевшим из машинки талончиком. Антон перед уходом стандартно отсчитывается перед менеджером, наряжаясь в зимнюю куртку и параллельно нащупывая в ней пачку сигарет. На парковке он выуживает одну, но облекается лишь паром изо рта, не успев даже прикурить, потому что до зубов заученный баритон окликает его оголённый затылок, в один шаг оказываясь позади.       — А я-то думаю, чего ты такой отмороженный сегодня. Хоть бы шапку напялил, лопоухий.       И Шастуна удивило ни сколько чужая забота, проявленная в виде по-свойски натянутого на голову капюшона и даже по-своему доброжелательного обращения «лопоухий», такого грубого на первый взгляд, но такого нежного, сколько чужое выражение лица — обеспокоенное. И с каких это пор Арсений стал таким попечительным? Ему не мерещится?       — А тебе какая разница, папаша? Лучше бы свою помощницу так опекал, какое тебе дело до меня? — отмахивается Антон, не стесняясь зажать сигарету между зубов и чиркнуть зажигалкой израненными пальцами.       — Я понял. Значит так: завтра встречаемся перед работой — хочу с тобой поговорить. — внезапно предлагает Попов, не беря во внимание внезапно закашлявшегося подростка.       Русый останавливается, чтобы восстановить сбитое в кашле дыхание, пока второй, на два шага впереди, барски выглядывает через плечо.       — С чего это вдруг такая рачительность? — удивляется Шастун. И ведь действительно, с чего бы Арсений пошёл бы на такие уступки? Раз такая пьянка, может он ещё и на чашку кофе пригласит?       — Что-то ты совсем раскис в последнее время. Мне такой дохлый ассистент не помощник, если честно. Уверен, чашка кофе тебя точно взбодрит. — усмехается брюнет, звеня ключяями от машины, только что выуженными из кармана пальто.       Или же ему послышалось, или же Арсений и вправду не шутит, — …То есть, вы имеете в виду-…       — Завтра. Позже скину время и адрес — подъедешь. — завершает Арсений, но, к удивлению, машину не отмыкает, возможно, потому что та и вовсе не на парковке.       Видимо им было не по пути, потому что старший меняет направление и покидает территорию ресторана, в то время как озадаченный странными чувствами студент неизменно остаётся на морозе, вместо сигаретного дыма выдыхая тёплый пар.