Обо мне ещё услышат

      И всё-таки, Арсений был личностью совершенно непредсказуемой. Этого мерзавца невозможно было прочитать будь ты даже самым опытным, высококвалифицированным профессионалом в клинической пихологии, наделённым всеми знаниями в сфере человеческого образа мышления, и владей ты хоть самыми изощрёнными методами манипуляции. Ибо брюнет словами и действиями попросту противоречил самому себе: то он со злости к стене прижимает и грозится ремнём выпороть; то он в порыве страсти к шее жмётся, соблазняя своим сладко-бархатным; то он, видите ли, уже и на чашку кофе приглашает, по-дружески потрещать, словно бы мы дружим сызвеку.       Хотелось бы узнать, в какой конкретный момент образовалась та условная граница, где заканчивался беспочвенный абьюз и начиналась необоснованная опека? И что именно послужило отправной точкой в их с Поповым недоотношениях, чтобы он их так радикально менял? Очевидно, отнестись к людям из гуманных соображений и вести себя соответственно совершенно не вписывалось в его систему моральных ценностей. Ну, начнём с того, что Арсений и человеком-то не был вовсе — даже на его подобие мало чем смахивал, какие там могли быть моральные ценности вообще?       А могло ли случиться так, что с появлением Антона в жизни брюнета наступила пора метаморфоза, заставившая того пересмотреть свои взгляды на жизнь и хотя бы попробовать измениться?       Вероятно, покопавшись в сознании ещё не один час, он бы сумел найти ответ на этот вопрос, вот только внимание тут же рассеивается, когда легкий толчок чем-то бумажным в левое плечо вынуждает парня обернуться. И, вместо того чтобы встретиться с тем цинником глазами, так нахально ткнувшего его, Антон наоборот, улавливает в воздухе струящийся поток пара и опускает взгляд, заостряя его на протянутом ему стаканчике кофе.       — Угощайся.       Вот так легко и просто разят чужие уста. А Антон, ни сном, ни духом, не понимает, как это так поэтично выглядит со стороны, что ему сам Попов, без всяких оскалов и натянутых улыбок, вот так просто протягивает ему горячий кофе и предлагает угоститься. Слова благодарности застревают где-то между кадыком, там в глотке, пока озябшими на морозе пальцами он жмётся к теплому стаканчику, улавливая терпкий, пряный аромат свежезаваренного кофе.       — Это карамельный Макиатто, кажется… Бариста порекомендовала на свой вкус, а затем начала рассказывать нуднейшую историю о том, почему это её любимый напиток, но я перестал слушать ещё с момента… С самого начала, в общем. — сразу же вставил брюнет, словно бы отвечая на его немой вопрос. И даже дав куда больше сведений. Старший жадно всматривается на выражение лица напротив в ожидании хоть какой-нибудь реакции, хоть каких-либо эмоций или тех же слов благодарности пока сам невольно зеркалит подростка, только заместо карамельного Макиатто Арсений лакомится двойным Эспрессо.       Но оторопелый юноша спешит спрятать взгляд под себя, уразумев, что на него так и будут бесстыже пялиться пока он не попробует наконец любезно врученный ему напиток. Он продолжительно сдувает облако пара, перед тем как сделать пробный глоток и осторожно касается краешка стаканчика обледенелыми губами. На удивление и на вкус очень даже недурно, хотя Шаст ожидал куда более приторного послевкусия из-за тягучей карамели, которую так не любил.       — Спасибо, ам… А как-нибудь в помещении нельзя было? Вкусно, конечно, но я бы предпочёл не мёрзнуть снаружи.       — Я для чего тебе кофе дал? По пути согреешься. — кидает старший, сочтя чужое капризничанье за эдакую «благоадрность.» На равных он хлопает Шастуна по плечу, указывая следовать за ним.       Естественно, прямые намёки мы не понимаем и оттого у Антона страдальчески закатываются глаза, пока сам он неохотно плетётся вслед. Вот так, понадеешься на чужую симпатию, а в ответ тебе скажут: «шагай смирно и пей молча.» Ещё и по плечу тряханут так, что ныть будет аж до Турецкой Пасхи. Между тем парни не спеша бродили по улицам, сохраняя между собой гробовое молчание, которое ни один из них не силился нарушить.       Один Антон, не стерпев адского напряжения, решает подать голос первым, кашляя невпопад, — Так, и о чём ты, собственно, хотел поговорить? — шатко молвит он, уже и не зная, как находиться рядом с Арсением в этой до жути неловкой тишине. Или же так некомфортно было лишь ему одному?       Брюнет выдерживает небольшую паузу ещё с какое-то время, прежде чем окончательно прекратить движение и встать вполоборота. Нагие руки прячутся в карманах брюк, глаза с прищуром, а острый подбородок задран вверх, делая чужой вид ещё надменнее чем он есть на самом деле. Взгляд с высока и выдержанное безмолвие напоминали Антону их первый день встречи, когда мужчина точно так же смотрел на него, проводя внешнюю оценку. Мурашки по коже от тех воспоминаний.       — Что с тобой в последнее время происходит, Шаст?       — Ничего не происходит. — откровенно лжёт парень, отведя взгляд на долю секунды, но и этого Попову хватило, чтобы уличить Антона в обмане.       — Боишься, что с возвращением Окси я больше на тебя не посмотрю?       И от такого меткого попадания всё внутренности разом сжались до размеров Шварцшильда, создавая в груди необратимый коллапс, который в скором времени, если проскочит горизонт событий хотя бы на ещё пару мгновений — безвозвратно рухнет в гравитационную «могилу» сингулярности.       Иными словами — Арсений был чертовски прав, но признавать этого Шастун не собирался.       — Да с чего бы? И так было ясно с самого начала, что я всего лишь временное увлечение, до тех пор пока Оксана не встанет на ноги… — звучит как бы с потайной обидой и от осознания того, что говорит он это во всеуслышание, перехватывает дыхание. Антон враз затыкает рот рукой пока другая свободная случайно сминает бумажный стакан.       — Ах, значит, временное увлечение? — лукаво искажает старший, идя навстречу оробевшему.       Шастуна тем временем начинает нехило потряхивать и тут он пожалел о сказанном. — Ну, то есть…       Сюда бы скорее подошло слово «развлечение», но слава Богу Антону хватило ума перетрактовать это слово на другой манер, иначе, парень даже представить себе не может как бы тогда отреагировал официант, произнеси он это вслух.       А тот словно бы читал его между строк, потому что Арсений дьявольски усмехается и бесстыдно льнёт к чужой шее, — Зайчик, если бы мы с тобой и вправду развлекались, тогда бы у тебя были все причины так трястись и переживать по поводу возвращения Сурковой. Ведь в таком случае она твоя конкурентка. — и с издёвкой рвёт ухмылку ещё шире.       От этих скабрезно страстных движений Антону откровенно сносило чердак. А ещё это его колдовское очарование в виде нарочно ласкового тона, обволакивавшего слух, было просто невыносимо. Если бы только Арс надбавил своему голосу немного больше угрозы, немного больше агрессии, Антон клянётся — он бы поплыл прямо здесь и сейчас. Ведь ему до безумия нравилось, когда Арсений в открытую ненавидел его, когда презирал всем своим естеством, когда выказывал враждебность и мысленно рвал на куски. Так нравилось… Да он просто обожал это: ощущать чужой гнев.       Вот только в последнее время в Попове что-то изменилось; что-то, что разочаровывало Шастуна. И Антона это с одной стороны и пугало, что брюнет начал вести себя как-то по-другому — как-то по нормальному, блядь; а с другой стороны, и радоавло тоже. Но ему это не нравилось, абсолютно не нравилось, совершенно возмущало и не устраивало от слова совсем. Потому что он больше не узнавал прежнего Арсения, которым нечаянно стал пленяться.       Шастун уже хотел был это недоразумение исправить, и шея уже как-то сама собой вытянулась вперед, но мужчина успевает отпрянуть так же быстро, как и прильнуть, лишив юношу в полнейшем смятении.       — И, кстати, мне твоя помощь понадобится в это воскресенье. Деталей не сообщу, потому что и сам их пока не знаю, но могу сказать, что Паша хочет нас с тобой, цитирую, «как самых лучших из персонала,» чтобы обслужить один крупный банкет. Сказал, что рассчитывает на нас.       И Антон от этой неожиданной новости охуевает дважды, потому что: во-первых, Попову ВНЕЗАПНО понадобилась его помощь, о которой он, как правило, никогда не попросит и при случае всегда откажет; а во-вторых, менеджмент выбрал именно их двоих для обслуживания особого вечера? У кого-то, должно быть, хороший вкус или просто хватило денег на дешёвых стриптизёров.       А ещё Антон не мог вдосталь насладиться этим упоительным обращением, которое Попов практически никогда не применял. Всегда только о нём. Всегда только меня. Но сейчас ни меня, ни Меня и тебя, ни графа и челядь не было и в помине. Не было ничего из темы солипсизма, ничего кроме «нас.» Только мы с тобой, Арсений Сергеевич. Только нас.       — Внатуре? — на выдохе молвит младший, не веря своим ушам.       — Да, я удивлён не меньше твоего.       Трудно было поверить в сказанные официантом слова, но сам факт того, что именно их пару предпочли в качестве обслуживающего персонала, а не чью-то другую — невообразимо воодушевлял. А это, на секундочку, огромная ответственность, что означает огромный стресс, под которым брюнет наверняка будет заведённым и раздражительным, что не могло не подогревать воспламененного коварными помыслами ассистента.       — В 6 вечера. И не опаздывать. — отрезает старший и перед уходом целится указательным в Антона, чтобы с точностью удостовериться что его поняли отчётливо и ясно. Юноша заметно напрягает плечи от такого внушительного исполнения и машет руками, уверяя, что он всё услышал и что не нужно набрасываться на него с таким чудовищным обличием.       Впоследствии ребята разминулись под одним из фонарей, но только чтобы снова встретиться уже на пороге ресторана, облаченные в свои костюмы и готовые вновь сопровождать вечер в паре с отменным сервисом.

***

      И кто бы мог подумать, что на собрании сотрудников безжалостный тиран предпочтет миловидной блондинке бесконтрольного молодого хулигана.       Сие известие не обошло стороной и главного менеджера, о чём сказали его нервно забегавшие по помещению глаза, — Не совсем понимаю… Арсений, ты же сам сказал-…       — Я отказываюсь работать с Сурковой. — вторит брюнет, важно скрестив руки на груди. Только идиот бы стал спорить с ним в момент, когда он намерен был серьёзно.       — То есть, как это… — падает духом блондинка, роняя руки по швам где-то позади. Уж чего-чего, а такой подставы не ожидала даже она. Её первый день после поправки, а всё уже пошло наперекосяк.       — Х-хорошо, а кого тогда, позволь спросить, ты желаешь в пару? Или не думаешь же ты, что сможешь осилить сегодняшний вечер в одиночку? Это же просто смешно. — высмеивает Павел, лихорадочно перелистывая книжку заказов и сверяясь с количеством гостей на сегодняшний вечер. Такими темпами Попов его реально доведёт.       — А я и не говорил, что собираюсь работать один. — по-прежнему без колебаний бросает официант, перебрасывая ногу на ногу, и при этом ни на йоту не поменявшись в лице. Хотя, можно было уловить его искромётно метнувшийся взор, на секунду царапнувший русый затылок. Антон ощутимо почувствовал на себе этот испепеляющий взгляд.       — Л-ладно, и кого ты хочешь себе в партнёры? — с трепетом вопрошает Алексеевич, тревожно затеребив галстуком, который внезапно начал сдавливать горло. Честное слово, брюнет заставлял его заливаться жаром похлеще кипящего в аду котелка.       А вероломная улыбка напротив скользит по бесовским губам прежде, чем он с гордостью предает огласке, — Шастуна.       И после этого утверждения абсолютно все без исключения замолкают в немом вскрике и сворачивают шеи, переводя свои осуждающие взгляды на пианиста и заговорщицки перешёптываясь.       — А ничего, что мы не делаем таких незапланированных изменений перед самым открытием? Всё уже давно решено, Арс, и Шаст сегодня стоит со мной. — встревает Дима, возмутившись такой наглости. Он терпеть не мог, когда кто-то прибирал к рукам его помощников, особенно своенравный Попов. После пропажи Бортника Позову стало гораздо труднее подыскивать себе партнёра, поэтому он надеялся на компанию Шастуна, ведь вдвоём у них получалась отличная команда, но, увы, мужчину подрезали и тут.       — Я думаю мы можем сделать исключение и поставить тебя с Сурковой Поз. — анонсирует менеджер, на что Димка даже противоречить не стал, прекрасно понимая, что в выборе между ним и Поповым в приоритете окажется именно этот змей и что на всех остальных руководителю тупо наплевать.       Сам Антон эту мимолётную пастораль успешно пропускает и в сказанное въезжает не сразу, а то, что речь сейчас пойдет о нём, он и вовсе не догадывается, зарывшись в мыслях о Бортнике.       Такое чувство, будто парень испарился, иначе почему в последнее время от гитариста ни весточки? Не то чтобы Шастун был этим сильно обеспокоен или как-то озабочен, ведь Лёва бывало и раньше пропадал на долгие сроки и делал так довольно часто, но на этот раз в пианисте поселилось дурное предчувствие. Чего тут говорить, Борт ни на работе, ни даже в консерватории не появлялся последние две недели так точно. Тут и не только беспокоиться начнёшь — можно уже целую панику разводить. Разумеется, Антон этого делать не станет, потому что нет причин так бездумно срываться в смуту, но тревожный звоночек в башке уже начинает понемногу наяривать.       После нескольких секунд постылого молчания уши студента предательски загораются и тогда он приходит в себя, а после спешит потупить взор, желая хоть как-то избежать чужих изобличительных и до боли кликушествующих глаз, осуждающих его за добровольное решение танцевать, щека к щеке с самим Дьяволом. Особенно хотелось спрятаться от его немыслимо голубых, разящих без промаха — разящих насквозь.        — Надеюсь, мы все договорились, а на этом собрание законченно. Если ни у кого больше нет вопросов или возражений… — Алексеевич делает страховую паузу и заостряет свои карие на Сурковой, на случай если у той есть какие-либо замечания, но, поймав лишь её опущенную в пол макушку как сигнал что ей нечего сказать в свою защиту — мужчина вынужденно продолжает, — …Удачной смены и хороших чаевых, господа.       В ту же секунду все стулья в обеденном зале ритмично зашуршали. Оксана сбегает с зоны видимости одна из первых, слегка прихрамывая, пока остальные сотрудники только-только оживились, готовясь занимать свои места. Антон следует их примеру и тоже решает двинуть в сторону кухни, но только после того, как все до единого покинут зал. Он встаёт не спеша и задвигает за собой стул, когда неожиданно крепкая рука сзади хватает его за плечо и резко сжимает, вынудив Шаста одним движением развернуться на 180. Парень совсем не удивляется, когда вместо суматошного Воли или возмущённого Позова, у которых было гораздо больше подоплёки выдернуть его, он лицезрит над собой тяжело нависшего Попова с явным намерением предупредить. Ему хватило одного лишь касания чтобы сразу понять, кому принадлежит эта мёртвая хватка — Антон эти руки запомнил на всю жизнь и ни с чем их не спутает. А ещё он невольно подмечает, что тот, несомненно, умел подкрадываться.       — Чтобы ты знал, зайчик, я выбрал тебя не просто так. Учти, что я в любой момент могу запросто обменять тебя на ту же Суркову или кого-нибудь ещё, если ты не оправдаешь моих ожиданий, так что в твоих же интересах слушаться меня и вести себя соответственно. Хочу напомнить, что никто другой не заплатит тебе столько, сколько за твою работу могу заплатить тебе я. — чужой голос мерный, нарочно пониженный и до не обыкновения леденящий кровь.       Ему понадобилось всего мгновение, а Антону — вечность, чтобы уразуметь, что его подстегнули за плечо намеренно близко, а бёдра умышленно расставили как можно шире, чтобы парень был как можно меньше устойчив. Ноги предательски подкашивались, а опаляющее дыхание обжигало чувствительную кожу на шее. В эту секунду в нос тут же ударяет резкий аромат чужого одеколона, пьянящий не только сознание, но и всё здравомыслие, которое Шастун любезно посылает к чёрту. Никому бы и в голову не пришло, что раньше этот парень презирал Арсения лютой ненавистью, а теперь от одного лишь звука его голоса просто тает на глазах. Он бы и сам не поверил, спроси Антон самого себя двумя месяцами ранее.       Они застывают в таком положении: безлико, плотно друг к другу, ощущая как внешний мир стремительно сужается до размеров этой безлюдной комнаты, сформировав иллюзию бескрайней пустоты за её пределами — там не было ничего, что могло их сейчас отвлечь.       Напоследок кончик носа скользит по краешку запылавшего уха, срывает младшего на выдох — вырывает сердце из груди, и тогда он своим убийственным прошептал, — Не подведи меня, партнёр.       Массивная ладонь плавно разжимается и отпускает занывшее плечо, когда брюнет в последний раз заламывает лукавую ухмылку набок, увлекая юношу за собой. А ему, заворожённому, ничего более не остаётся кроме как следовать за ним, потому что сейчас он не мог перечить официанту, иначе от этого будет зависеть как слаженно они смогут действовать вместе.       Впрочем, Шастун о их сплочённости не беспокоился, а Попова и вовсе не волновало: по какой-то причине он знал, что на младшего, как-никак, можно положиться — два с половиной месяца, проработанных вместе, тому доказательство. И, как и ожидалось, парни открывают смену с большим отрывом, как и по количеству гостей, так и по заработанным чаевым, когда с начала работы ресторана прошло всего пару с лишним часов. Остальным официантам приходится гораздо труднее, в большинстве своем из-за неравных пропорций в паре, почему они здорово отстают. Особенно отставала сама кухня: заказы лились рекой, повара нередко перепутывали их между собой, а готовые блюда уже не где было выставлять — всё забито до краёв. Вдобавок ко всему сами официанты умудрялись перемешивать свои и чужие тарелки на столике выдачи, устраивая полнейший кавардак и сбивая этим с толку остальных. В результате кто-то остаётся без блюда и вынужден ждать ещё 20 минут пока кухня приготовит повторный вариант.       Иногда эта мешанина приводила и к ссоре между сотрудниками. Одна из таких сейчас как раз наблюдается возле столика выдачи:       — Федя. Я, кажется, просил филе без грибного соуса — у клиентки аллергия. — возмущается Позов, бросая тарелку с испорченным мясом обратно на столик и одновременно вытирая испарину со лба. Он там забегался уже так, что даже без отдышки и слова проронить не может, хоть и знает, что причина её появления из-за частых перекуров на работе и за её пределами.       Федя, не отрываясь от нарезки овощей, косо выглядывает на Димку, а затем для своей же проверки подходит к доске с прищепленным заказом и, с тяжелым вздохом что его отвлекают от кипящих дел, сверяется с содержимым. — Так ведь всё верно. Дядь, ты точно ниче не перепутал?       — А я думаю, кто моё филе унёс. — хмурится Арсений, только что зайдя на кухню, и театрально всплескивает руками. — Ты, баклан слепой, хотя бы смотришь вообще, что в руки берёшь?       — Кто бы говорил, баклан. — огрызается Димка, переключаясь с повара на официанта, — Ты сколько раз мои заказы у меня из-под носа утаскивал и даже глазом не дёрнул, а мне потом, знаешь, после тебя приходилось ещё ждать по полчаса пока эти сообразят и сварганят мне по новой. Но мне некогда, потому что я и так по горло в дерьме болтаюсь. Пашка ещё, как назло, просто нахер зарыл меня с этим последним столиком, а тут ещё и ты пиздишь у других и не только еду.       — Да просто соображать надо быстрее и реагировать вовремя, а не тупить с тарелками для закуски и хлебом, когда этим должен заниматься твой помощник. А, кстати, где он? — насмехается брюнет, демонстративно оглядываясь по сторонам.       Своего ассистента он наблюдает без труда, потому что тот от него не отступал ни на шаг. Это называется «быть в зоне видимости» или как Арсений любит — «держать на коротком поводке». Придумано это было на случай, если официанту понадобится что-нибудь срочное, тогда он может рассчитывать на помощь ассистента. Так он в очередной раз хвастался своим выдрессированным до идеала Шастуном, которому даже отлучиться на отлить не разрешалось. (утрированно)       — Вот только не надо самоутверждаться за счёт Антона: тебе с ним просто повезло. Уверен, если бы Окси была такой же проворной, то она бы и твоему Шастуну ни уступала.       — Да? А я думаю за тебя говорит зависть, потому что кое-кто лишился уже второго лучшего помощника за этот месяц. — продолжает подстрекать голубоглазый с противной ухмылкой на губах. — Послушай, Димка, не нужно перекладывать ответственность на других — учись сам отвечать за свои проступки. Ну если уж проебался, так признай это, скажи, — «я проебался Арсений, извини, вот твоё филе с грибным соусом» и можешь вернуть мне мой заказ. Будь так любезен.       — Да подавись, ради Бога. — выплёвывает Позов и, швырнув блюдо в брюнета, уходит восвояси. Нет у него времени вздорить с Поповым, когда целый зал набит голодными клиентами.       А тот ловит проезжающую по столу тарелку и, пользуясь случаем, вытирает заляпанную высохшим соусом каемку платком, придавая оформлению более презентабельный вид. На секунду он оглядывается на Антона, всё это время наблюдавшего за их ссорой со стороны, и показательно закатывает глаза в стиле «меня окружают одни идиоты». Шаст молча пожимает плечами, не найдясь что ответить, и в контрольный раз сверяется всё ли у него готово на подносе. Он не особо хотел вмешиваться в их с Позовым тёрки, потому как не до конца был уверен какие у них взаимоотношения. Кто знает, возможно, для них это привычное занятие вот так препираться. В любом случае, пианист не особо горел желанием лезть в чужие дела, особенно когда дела касались Попова. Он пока ещё не настолько храбр, чтобы совать руки в огонь.       — Ну что, готов? Всё на месте? — бравурно обращается старший, на чьем лице ни осталось ни капли от прошедшей перепалки, как будто и не было всего этого цирка минутой ранее.       — Давно. Я только и ждал, когда же вы с Позом закончите. — отвечает парень насмешливым тоном, довольный, что он уже всё подготовил до того, как Арсений его спросил. Пусть он по-прежнему остается всего лишь его ассистентом, без всяких попыток сунуть свой любопытный нос куда не следует, потому что зеленоглазого это касаться не должно.       Да, его это не касается. Он всего лишь помощник, а дело помощника — прикрывать чужую спину, ведь это всё, на что он способен, будучи мальчиком на побегушках в чужих руках.       Брюнет едва ли ухмыляется ему в ответ и с готовыми блюдами на руках проходит в зал; следом за ним и Антон вприпрыжку, вальяжно неся с собой поднос с гарниром. Он рад быть его правой рукой, хоть и сам от этого страдает. С одной стороны, было интересно узнавать Арсения с этого его угла перспективы, но в то же время и рискованно. С каждым днём они становились всё ближе, но и одновременно отдалялись. Внутри Шастуна всё уже давно сломалось смешалось в непонятную субстанцию, опьяняющей разум и мешающей трезво оценить их ситуацию, но в одном можно было быть с точностью уверенным: он здорово привязался к брюнету за всё то время, проведённое вместе.       Об этом отчётливо говорит его дрогнувшая на весу рука, не так давно открывшая дверь кладовой.       А стоит перед ней по той причине, что и он обыскался официанта, что и сам владелец: Шеминов послал студента на поиски пропавшего Попова, объяснив это тем, что у того к нему есть важный разговор. И как только Шастун наткнулся на приоткрытую дверь кладовки, оббежав до этого все уголки ресторана, в эту же секунду понимает, насколько сильно был привязан. До той степени, что внутри от увиденного зародилось фатальное чувство убивать. Вспотевшая ладонь превращается в кулак, оставляя оранжево-красные следы-полумесяцы, насупленные брови становятся ещё угрюмее, а уязвлённое сердце заходится в тройном ритме от набежавшего в крови адреналина, выпущенного накипевшей в груди злобой.

      Кто бы мог подумать, что он застанет их за этим.

      Как там говорится, «ревность подстёгивает чувство собственничества», да? Потому что именно это Антон и испытал, застав в кладовке Арсения, развлекающегося с Сурковой. А как ещё это было назвать? Оба со взъерошенными волосами в тёмной и узкой кладовой, оба в помятой одежде и у обоих тяжёлая отдышка — не сложно было догадаться чем они тут занимались.       Как только дверца открылась, пара тут же шарахается в немом крике, особенно Оксана, которая от неожиданности смертельно бледнеет. Сам же Арсений делает вид, будто не терял почвы под ногами, флегматично отпрянув от блондинки. Как и всегда выказывает свою невозмутимость даже, казалось, в такой патовой ситуации. Прокашлявшись, он неспеша застегивает свой жакет и зачёсывает назад свою угольную челку, в то время как пристыженная Суркова засуетилась, пытаясь застегнуть пуговицы рубашки на груди. А Антон за всей этой картиной смотрит немигающим взглядом, наблюдает за каждым действом пристально и озабоченно не то ли чтобы пристыдить застигнутых врасплох своим надсадным присутствием, не то ли просто от шока и осознания, что всё это взаправду.       Разумеется, это не его дело — вечно ухлёстывать за Арсением и пасти всех тех, кто лезет к нему в штаны или к кому он лезет сам. Не в том он положении, чтобы контролировать официанта и распоряжаться его личной жизнью — она Антона не касается.       Да, его это совершенно не касается. Не касается.

      Не касается.