순간

      Новая неделя надвигается тяжело, свинцовым венком ложится на головы и стискивает виски. Свежесть утра никак не ободряет, зато беспощадно тянет плечи к земле тяжёлый стыд. Чанбин не признаётся, что нервничает, но Джисон всю дорогу бормочет короткие комментарии к игре, злобно насилуя экран пальцами — Со видит это именно так. — Твою мать. — Да хватит тебе, — фыркает старший, стремясь вырвать из рук Хана телефон, только тот уворачивается, ненамеренно заставляя заключить себя в объятия и хихикая, когда Со больно бьёт его в плечо. — Зануда. Ты свободен вечером? — Джисон глаз от игры не отводит, и ему совершенно всё равно на других людей в метро, что оглядываются на них, потому что Чанбин возится, вытаскивая из-под друга прижатый им край куртки. Со и так широкий, а пуховик делает его ещё больше, и Джисон думает, что они вполне могли бы поместиться в нём вдвоём — и было бы ещё теплее. Просто ноги мёрзнут из-за коротких джинс и капли бывшего снега блестят на обуви и дрожат от ритмичных покачиваний вагона. — Занят, планирую спать и спать. — Хёнджин тоже придёт. — Во сколько собираемся? — а Хан хихикает в ответ, замечая, что Со обернулся к нему. — Тебе так не даёт покоя, что он тебя уделал? Признай поражение, игры — не твоё. — Ну и твоим тоже не будет, — отрезает старший, лёгким движением выхватывая из рук Джисона телефон. Тот тянется за ним, едва сдерживая невесомый мат, а Чанбин пользуется преимуществом в силе, отпихивая младшего.       Джисон дуется, но принимает из рук телефон, отворачиваясь от Со в наигранной обиде. — Чан тоже придёт? — Конечно, куда вы друг без друга, — фыркает Хан, дуя потрескавшиеся от холода губы, но Чанбин на подкол не реагирует. — Придёт. Надеюсь, чтобы посмеяться над тобой.       Чанбин хмурится. Джисон всегда так говорит про них, но сейчас это обретает совсем иную, неверную или, может, истинную окраску, но это пугает до чёртиков.       К удивлению Джисона же, его пророчество не сбывается: Чан не ожидает встречи с Со, неловко пожимает ему руку, хотя с явным удовольствием скрывается с Хёнджином в гостиной, где насилует пальцами геймпад, как выразился бы Чанбин. А автор цитаты прячется от лучшего друга на кухне в компании Чонина и Минхо, не обменявшись с ним ни одним словом. И послать Чанбина как самого привередливого из них выбирать фильм для просмотра кажется достаточно правдоподобной ложью, чтобы оставить их наедине. — Ты ведь в курсе, что они сейчас собрались на кухне и ждут, пока мы помиримся? — ровным, но привычно дружелюбным тоном тянет Крис. — Не дурак, — морщится Чанбин. Они, вроде, и не ругались. — Точно не хочешь ничего обсудить? — Бан потирает уставшие кисти, поудобнее переставляет ноги, чтобы частично обернуться к младшему — увидеть реакцию. Он едва расслабляется, замечая благосклонность: — С тобой — хочу. Уверен, что это подходящее место? — брюнет хмыкает, пользуясь тем, что расположившийся на полу Чан не видит его, ещё пытаясь вникнуть в игру. — Уверен, что неподходящее. — Согласен, — секундная тишина — спугнул шум. — Не хочешь потом… ну… может, ко мне зайдёшь? Или проводишь хотя бы? — Чан вздрагивает ощутимо, когда чувствует робкие касания на своей шее, чем вызывает у Чанбина улыбку. Именно поэтому младший забирается пальцами под ворот футболки — очерчивает изнутри кромку, даже не пытаясь скрыть, что ему льстит, как покрываются от этого мурашками плечи друга. — Слишком романтично, мы и так палимся, — фыркает Крис, не отрываясь от экрана. Отшучивается, клацает кнопками, а сам не может скрыть алеющих ушей. Снова ворчание из соседней комнаты, но Чанбин сам не замечает, как молит, чтобы никто не зашёл. Уши у старшего пылают ярче барбарисок на столе, и Со не отказывает себе в невинном желании потрепать их, сжать подушечками пальцев до приятного тепла. Но отказывает в странном порыве приблизиться губами — проверить, насколько они горячие, словно заботливая мама. Чанбин трёт мочки, любуясь старшим, обводит круглые серёжки, поправляет крашеные пряди и не ловит себя на этом. — Мы уйдём пораньше. Прогуляемся наедине.       Мгновение. Чан сглатывает так громко, что Со не может сдержать хохота, закидывая голову на спинку дивана. «Придурок, не об этом думаешь», — а Чан улыбается в ответ, только сейчас замечая, что проиграл все раунды.       Влажный ветер забирается под тонкую куртку, щекочет нервы, заставляя укутаться теплее и снова до скрипа зубов проклясть себя за забытые перчатки. Руки краснеют за жалкие секунды, начинают гореть, остро реагируя на холод — ровно как и щёки.       Чанбин сам себе не может не признаться, что наверняка похож на пупса с магазинной полки, выставившего малоизящный нос из убежища шарфа и пытающегося согреть мягкие ладошки в ледяных карманах. Он переминается с ноги на ногу, в ожидании старшего даже успевает с каким-то мазохистским удовольствием слепить пару крупных снежков, хотя рассыпчатый снег не поддаётся манипуляциям и, только касаясь скамьи, снежные шары разваливаются, возвращаясь на землю, а Со торопливо пихает мокрые руки обратно.       Ночь светлая, покойная, хотя наседает на плечи морозный воздух, спирает дыхание. Или это баловство волнения, зря грешит Чанбин на атмосферу.       Стройные многоэтажки приедаются глазу почти моментально, а долгожданное топанье в подъезде и скрип двери звучат непозволительно долго. Чанбин не задумывается, когда по привычке протягивает старшему руку, чтобы помочь спуститься с оледенелого крыльца. Чан задумывается крепче нужного, хватаясь за горящую ладонь и встречаясь с полуиспуганным взглядом. Они это не обсуждают, а Чанбин не отпускает его мертвецки холодной руки, пока хён борется с затверделым снегом, спускаясь в — черт побери — своих идиотских кроссовках, от одного вида которых Со согревается и мокнет от холодного пота. — Не поскользнись, придурок, — ворчит из вредности и всё равно придерживает за рукав чёрной куртки. У Чана горят уши, он мелкими толчками выдыхает пар, изображая стук зубов, и улыбается во все 32: — Спасибо. Не замёрз? Не лучшая погода для прогулок. — Да, точно не для умников в кроссовках, — блондин не спорит, выдыхает снова, пытаясь активностью согреться, и никак не реагирует на обвившуюся вокруг его кисти ладонь. Он пытается не смотреть, чтобы сердце не сдало, чтоб хныканье не вырвалось за пределы грудной клетки, и не видит красных, затёкших от холода, совершенно точно уже отмороженных рук.       И Бан ни за что не запихнёт руку в карман — не вырвет из чанбиновой хватки. Младший молчит, оглядывает опустевший район, идя на свет вывесок — к дороге крупнее, к узлу, где их пути расходятся. Сияние инея на козырьках магазинов, алых щёк и губ, искусанных изнутри, свечение на дне карих глаз взаимное, хотя оба не видят — не смотрят, очарованные прозрачными витринами с узорами переливающихся гирлянд. Со знает, что у них всего пара минут, хочет скорее добраться до дома и решается: — Ладно, пойдём ко мне. Дам тебе какие-нибудь ботинки. — Какие-нибудь? — и Чан смеётся от мысли, что даже не сможет посопротивляться. Младший, кажется, читает его мысли. — Если я тебя отпущу, сам хоть шаг сделаешь? — с насмешкой, наконец оборачиваясь, ожидая увидеть гордое недовольство в ответ задире. И меняется в лице, видя искреннее недоумение. — Я не об этом. — Не отпускай, — негромко, так печально, что настроение Со шмыгает в пропасть, чтобы взлететь, повторяя за пульсом. Нечестно. — Холодно до пизды, — переводит тему брюнет, с неудовольствием замечая красные уши старшего — отнюдь не от смущения. Чанбин друг хороший — не отрицает, что беспокоится. — Когда шапку начнёшь носить? — Я её забыл дома на выходных. — Не мог купить? — Не было настолько холодно. Я всё равно завтра улетаю.       Поворот налево — к Со домой, потому что Чанбин смеётся, когда тянет на себя, не давая возразить, а Бан делает всего шаг, но скользит по инерции, не может твёрдо стоять на ногах и почти изнывает от восторга — младший видит по сиянию полуприкрытых глаз. Пара секунд на светофоре, крепко сцепленные руки, странные взгляды людей с той стороны дороги, но главное — лодыжки старшего голые. Последнее Чанбин не готов терпеть. — Собираешься с семьёй отпраздновать? — Конечно. Как и ты, — улыбается запыхавшийся, с радостью отмечая отсутствие неловкости, катясь за младшим по оледенелому тротуару навстречу давно знакомому дому. У Чанбина свет горит в окне, потому что тот снова забыл выключить, и Чан прикусывает язык, не желая прокатиться до его дома на попе. — Что мне подаришь? — игриво хмыкает младший, сразу утопая в густом дыме, что перестаёт виднеться, стоит подойти ближе к подъезду. Крис с ясным сожалением провожает ладонь Со, которая торопливо набирает код, чтобы заскочить в тепло помещения первым. Он греет руки собственным дыханием, не оглядываясь на старшего, зная, что тот идёт следом. — Раньше мы договаривались ничего не дарить. А что хочешь в подарок? — эхом на несколько этажей. — Тише.       Уже скрипит дверь, пропускающая внутрь обоих продрогших, поалевших, сгибающих конечности в попытке согреться друзей в тепло квартиры. Однако секундное очарование проходит через пару минут — дома почти так же прохладно, и Со только сейчас додумывается включить обогреватель, падая на неширокий диван, раскинув освободившиеся от плена тёплой одежды руки. Те покрываются мурашками, и брюнет ведёт плечами, не обращая внимания на стук на кухне — Чан командует там сам, уже давно не спрашивая разрешения. Через секунды ленивых попыток согреться Чанбин встаёт, потирая руками ледяной телефон, заглядывает на кухню. Старший его не замечает, с лёгкой улыбкой вертится у плиты, уже успев снять с себя тёмное худи и зевнуть пару раз от усталости. По дому разносится запах пряностей, что на самом деле — лишь специи из-под пары пачек рамёна, и Чанбина такой расклад даже радует, раз он улыбается, перебирая обувь в шкафу. У него в жизни не было столько, но спасибо Хан Джисону и Ян Чонину, что половину своей обуви хранят у него, да пара сынминовых кроссовок забивает свободное место. Чанбин не уточняет размер, знает, что идентичный, и выдыхает с облегчением, всё-таки находя пару ботинок, что он в том году не нашёл (потому что оставил их у Чонён, но это совершенно другая история). Не то чтобы шик-блеск, но всяко лучше ободранных кроссовок, что лишь внешне кажутся утеплёнными.       Чан выглядит уставшим, мешая рамён в тарелке, но уплетает с аппетитом, от удовлетворения почти светясь. Чанбин не мешкает, глядя на время: — Останешься на ночь? — Не могу, — мотает головой с таким простодушием в голосе, что его хочется, словно ребёнка, укутать в тёплое одеяло. Едят в гостиной, где теплее, и мурашки покидают предплечья блондина, как и влага исчезает с усыпанных ранее снежинками волос. — Завтра утром уезжать. — Попрёшься посреди ночи? — аромат забивает нос, от насыщения клонит в сон, но Чанбину неспокойно. — Беспокоишься? — а в ответ фырканье, за которым смущённый ответ прячется. — Так что хочешь на праздник? — Много-много денег. Организуешь? — смеётся, видя улыбку в ответ. С Чаном теплее. — Не в деньгах счастье. Но если так хочешь… — Ладно тебе. Сам что хочешь? — искреннее любопытство. Чанбин привстаёт поставить тарелку на стол, чтобы убрать позже. Сейчас слишком лениво, слишком темно и сонно. Слишком откровенно, чтобы отвлекаться. — Честно? — Бан смотрит на Со, ещё помешивая разбухшую лапшу. Понимает, что скрывать незачем, читает по блеску вместе повешенной на окне гирлянды в чанбиновых глазах. — Абсолютно. Это же наши первые подарки друг другу. Можешь просить всё. Даже много-много денег, хотя не могу их обещать. Но попросить можешь, — брюнет смеётся, в свете огней его улыбка ещё острее, мешки под глазами ещё чернее. Чан не смеётся совсем. — Поцеловать тебя хочу. Вот сюда, — и пальцем в мягкую, смятую ухмылкой щёку, — или сюда, — в лоб тычет, не дожидаясь реакции. Улыбка пропадает с лица младшего, а Чан почти извиняется, но от своих слов не отказывается: — Ты сам сказал быть честным.       Бан ест с таким лицом, будто ничего не произошло. Чанбин смотрит так, будто произошла трагедия. И не может определить её местоположение: внутри или снаружи. Несильным толчком в бедро, негромким басом: — Забились. Только моё желание тогда остаётся при мне.       Чан не давится, хотя был близок. Улыбается, и эта дурацкая улыбка не слезает с его лица вплоть до самой двери, где он обувается, одевается, машет ладошкой Со даже после прощания перед выходными, и младший кусает щёки, зная, что на улице Бан обнаружит в карманах его перчатки. Потому что у Криса руки холодные-холодные, а Чанбина рядом не будет.