Глава 2. Снятые оковы
19 декабря 2021 г., 20:35
Девица представилась Азоланой,
было велено ей меня провожать до чертога.
Пошли. И никто из нас не обернулся.
Она — потому как насытилась,
я — из страха.
Имирен из Даосида, «По пути на Восток»
Золотая полоска рассвета протянулась над пологими вершинами Древнего Кряжа, макушками елей, ветер стряхнул пожухлые листья в лужи. Осень брала своё. В доме, пристроенном к трактиру, от рассвета к рассвету всё холодало. Родри вложил ключ в толстую ладонь Языкатого, а тот любовно пристроил его на голой, блестящей от пота груди. Зачем ему была нужна комнатушка на чердаке, один Кшер знал, а теперь ещё и Родри. Обычно он таскал их туда, но девка-чужачка вчера хорошо заплатила. Жрец, хоть жрецом его теперь называли только льстецы, заглянул за спину Языкатого — мальчишка-колдун на соломенном тюфяке дрожал как осиновый лист. Синяки расползлись по намасленным бёдрам, и Родри поморщился: в ближайшие пару дней такого никому не продашь, побрезгуют, а на большаке появляться опасно. — Не бешеный он у тебя хоть? — пропыхтел Языкатый, натягивая рубаху на брюхо. — Покусал меня, погань этакая. — Колдуны не болеют, — заверил Родри, про себя добавив: «настоящие колдуны». Но смолчал, выдавливая подхалимскую ужимку. — Как договаривались? Не напоёшь никому, что нас видел? — Мразь ты, Родри, — Языкатый заставил-таки его заулыбаться. — Ежели будут княжьи люди, то не скажу. Не к чему Мáриасу знать, кто у него под носом лиховодит. А спросить позволь, откуда ты его достал? — кивнул он на колдуна. — Может, там ещё таких есть. — Да в курятнике выловил. Не за речку же соваться, жить-то, знаешь ли, хочется. — И с каких пор они на западном берегу завелись? — Мне почём знать. Языкатый помрачнел, но выпытывать не стал, и Родри выдохнул. Когда ушёл, то прижал костяшки к ладони. Цепь поползла с шорохом звеньев, колдун застонал и схватил её, пока не впилась в свежие раны. С трудом, но разлепил веки, поднимая мутный от гимели и снотравки взгляд золотых глаз. С самого начала в них пряталось что-то нехорошее, тёмное, что Родри не горел желанием доставать на поверхность. Теперь они обратились на него, и стало не по себе. Вчера мальчишка отмочил что-то новенькое с этими иглами, отчего Родри хотелось его хорошенько высечь. Пусть бы дальше перемещал себе капельки, вроде ничего сверх этого и не умеет, так что удумал-то… Родри покосился на кочергу у стенки. Цыкнул, придерживая коней: стоит отпустить себя, и убытки неизбежны, такие синяки не сойдут в ближайший месяц. Пускай живёт. Благо, ночью будет, на ком отвести душу. — Одевайся, — он бросил на него грязные худые тряпки да плащ сверху. — Девчонка скоро проснётся.***
Над крепостью повис влажный туман с привкусом дыма. Двускатные крыши скалились коньками змеиных голов, потемневший сруб схватило инеем. Вот-вот снова прольётся дождь, закипят грязью дороги, облетят последние листья. Промозглый ветер заберётся под тонкую одежду, покуда они не найдут укрытие, где им не будут рады, где придётся откупаться от лишних расспросов. Так было изо дня в день, весь этот год, ставший одним нескончаемым кошмаром. Он ёжился от ветра, ступая по стылой грязи через двор, перешагивая лужи и морщась, когда пятка таки соскальзывала в воду. Прижимал к груди свой плащ, как сокровище, — единственное, что пока спасало от холода. Но осень брала своё, а у них по-прежнему медяк о медяк не звякал. Не пережить ему этой зимы. Он уже знал. — Сколько можно ждать? — крикнул Родри из конюшни, обращаясь, вне сомнений, к нему. — Драть тебя под хвост, шлюха белоглазая, ноги переставляй, не то… Он выругался под нос, перебрасывая через плечо ремень сумки со скудными припасами, дошёл до навеса, проваливаясь в грязь по щиколотки. Ноги, как назло, деревенели, зад горел свежей раной, доверху хотелось проблеваться. Люди во дворе косились на него, взгляды ползали осклизлыми угрями между лопаток, но уже не задевали. По первости ещё срывался на злые выкрики, лез с когтями, царапался и кричал от цепи, потом… Перегорел, понял, что бесполезно тратить силы, что надежды нет, а с цепей не сбегают. Тугие звенья если и не душат, то мёртвым грузом вскрывают едва зажившую корочку недавних ран. — Нет, ну за твою-то задницу мог и побольше бобов положить, — Родри заглянул в сумку, после чего со вздохом взвалил себе на спину. — Посмотрим, сколько соберём с этой дуры. Названная дура выйти не замедлила: сбежала с крыльца, на ходу подвязывая меч к поясу и поправляя меховую шапку. Она была маленькая, на голову ниже его, но крепкая, что виделось даже по упругой походке. Он бы сказал, что она — ласка. Верткая и поджарая. — Се́ггел, — Родри явно был недоволен тем, что он заглядывался на чужое. — Рта не открывай. Понял? А вперёд батьки полезешь, так я тебя… — Хорош брехать, — его глотка после трактирщика резала наждачкой. Сеггел прищурился, глядя на готовую сжаться ладонь. — Увечным и битым меня не трахнут, понимаешь ведь, рамеец. Или правда идёшь в свой светлый храм? Родри докоснулся метки, губы поджались. Но стоило чужачке подойти ближе, сменил гнев на милость. Он помрачнел, не слушая привычных речей жреца, должных околдовать девчонку. Чужачка была другой. Кшер знает, что за боги присматривали за ней, но они явно послали её сюда не просто так. Во что же ты влез на этот раз, Родри, куда же ты меня с собой тащишь… Тяжёлые ворота Убежища остались за поворотом дороги. Еще виднелась над деревьями сторожевая башня, от взглядов дозорных руки сами тянулись к рукоятям. Крепостей тут было через версту. Межь, одна большая застава. Под животами туч плыли обрывки серых облаков, знамёна разбитого войска. Ветер свивал из них спирали, в рваные дыры глядели блёклые звёзды. Они не гасли и в полдень, горькие слёзы бессильной богини. Вечно зрячие небеса. У сырой земли ещё сохранились обрывки белого, как чистая постель, утреннего тумана, за ним на ветвях дуба болталась жертва Зверобогу. Эзхен нервно поводила плечами от скрипа верёвки. Родри шёл у её седла в скором темпе, и Сеггел пытался не отставать. Если живее переставлять ноги, то не так холодно. На обочине притаились остовы башен, обрушенные стены, холмы — то валы, то курганы, — их давно задушили корни, проглотил дремучий старый лес, но лошадь всё равно стригла ушами, чуя застарелое колдовство. Просыпаясь, оно ещё плодило моуров, субстратом монстрам служили кости и гниль, коих тут было в достатке. Межь, одно большое кладбище. — Что же вы туда едете, — пробурчал в бороду страж перекрёстка, шныряя взглядом по их скудным пожиткам. Сеггел не сомневался: будь они позаморённее да побогаче, мужик бы кликнул тех проходимцев, что ошивались неподалёку. Обострённый слух, присущий белоглазым, позволял ему различить содержание шепотков, но он не поднимал глаз от земли и скрывал лицо за капюшоном. — Там с позапрошлой луны нет продыху от заразы. Мор рассвирепел, ни один лекарь с ним не справился. Видать, голодные нынче боги, раз не послали лекарства. — Мор? — переспросила Эзхен. — Ты знал об этом, Родри? Тот кашлянул, стрельнул взглядом на стража, но тот пропустил мимо ушей его имя. То ли не слышал, то ли она говорила слишком тихо и неразборчиво. — Мор есть напасть бедняков, моя воительница. Каждый год он приходит, и каждый год не приносит ничего страшнее нескольких палых скотин, нам ли его бояться? — он хитро улыбнулся с прищуром. — Смею уверить, что зараза в этих землях — дело насущное, и есть куда больше опасностей, достойных твоего внимания, отважная Эзхен. Сеггел скривил губы в кислой ужимке, ведь одна из таких опасностей сейчас стояла перед чужачкой. Но раз не замечает откровенной лести, то она — ещё одна овечка, которая не вернётся в стадо. Сколько их было за этот год, он уже не считал. Тропа взобралась на холм, забирая к северу, и пологие макушки Древнего Кряжа выросли на востоке. Горы те сложили из тел окаменевших троллей, когда боги были молоды и безумны. Где-то у их подножья белоглазыми не обзывали, не пугали по ночам, не смотрели с исступлённой, застарелой ненавистью, не волокли на костёр. Сеггел высматривал в белёсой дымке крылатые силуэты, блеск самоцветных пещер в густо заросших склонах, белые искры сказочных башен. И, не видя ничего, кроме тумана над рубцами и глубокими ранами долин, поворачивал вслед за Родри. Межь, одна большая клетка.***
Через пару миль пути Эзхен сбежала по склону к ручью, отбивая от лица еловые ветви. — Не задерживайся! — крикнул Родри вослед. И прибавил уже тише, — Проследи. Он тенью спустился за ней, присел в отцветшем болиголове. Присказки о ловкости белоглазых отчасти были правдивы: лёгкие кости да упругий шаг, бесшумность камышового кота на охоте, — всё это было про него. Сеггел не владел этими навыками от природы: он учился. Но соглашался, что такие вещи ему давались легче. Эзхен склонилась к воде и опасливо огляделась. Набрала воды в кожаную флягу и крепко завязала шнурком горлышко. Сняла меховую шапку, выронив длинную косу белее жемчуга. Сеггел зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Он видел эти круглые камушки у торгаша, которому Родри сбывал награбленное. Вцепившись пальцами в землю, ведь та уходила из-под ног, он утонул взглядом в этом цвете. Пряди жемчуга уже растрепались и грозили выдать её, выбившись из-под меховой опушки. Девушка расплелась, принялась расчёсываться маленьким гребешком и снова заплетаться, так туго, чтоб не выпустить ни волоска. Острые уши, похожие на ивовые листья, выглядывали ближе к затылку. Но услышала шаги, вскинула голову и замерла. Лента выпала у неё из пальцев. — Не бойся, — он медленно опустился рядом с ней, следя за руками. Те потянулись к ромфее, — вчера Сеггел расслышал имя её меча, — но на лице проскользнуло сомнение. — Вот так. Ты же э́йлэ. Он знал о её народе по обрывкам старых сказок, в которых беловолосые остроухие создания нисходили в их мир со снежных вершин. Иногда чтобы донести пророчество, иногда дабы одарить героев магией, но всегда они были неуловимы, могущественны и окутаны тайной. Это не вязалось с воинственным, но немного жалким обликом Эзхен. — Разве людской век не настолько короток, что вы про нас забыли? — девушка отвела ногу, перенося на неё вес, отнюдь не спеша отнимать кончики пальцев от рукояти. Волосы собрали на себя палые листья, уши прижались, чуть проворачиваясь кнаружи. Они шевелились! Сразу захотелось их потрогать. — Беги, — Сеггел кивнул на вершину холма. — Ниже по течению есть тракт до самого Златнекора. Беги на восток пока не сотрёшь ног. Я скажу, что не догнал тебя. — От чего мне бежать? Он опустил взгляд на свои руки, покрытые грубыми белыми полосами рубцов и тонкими чертами свежих порезов от ладоней до локтей, с обломанными до острого ногтями, больше похожими на когти и чёрными от старой крови. — От меня, — слова дались тяжело: он бы не убил эйлэ. — Я не смогу ослушаться цепи, когда он прикажет. Та прищурилась, взвешивая его слова. Чужая, черты лица непривычно мягкие, губы по-странному изогнуты, полуденная серость делает кожу цветом под медь. — Родри не причинит мне зла, уж в этом я уверена, — фыркнула Эзхен. — А вот зачем ты подкараулил меня у ручья, когда он далеко? Сеггел сжал кулаки. Нет, девица была глупа и непростительно доверчива. Она заправила под шапку волосы, наскоро перевязанные лентой. Взбежала по склону, ныряя под ветки и держа ладонь на рукояти ромфеи, пристёгнутой у бедра. Вена над запястьем набухла и оттянулась болью, Сеггел поморщился и нехотя опустил взгляд. Не показалось. Кровь подступила к белой коже, надломила стенки сосуда и расцвела синяком, что, точно морской спрут, протянул капилляры-щупальца к девушке. Сеггел сглотнул: никогда раньше он не видел такого поведения крови.***
Над лесом выросла башня в обрушенной каменной короне. Они давно свернули с дороги на узкую тропу, под сень елового полога и когтей сухих яблонь. Вечерняя тьма накрыла лес, и алое закатное зарево потрескалось голыми ветками. Эзхен то и дело оборачивалась на Сеггела, хмурясь из-под соболиной шапки. Круглая башня ощерилась наружу сгнившими жердями и распахнула пасти окон-арок, злая древняя старуха. На многих холмах некогда стояли эти взлётные вышки, но мало какие сохранились с Эпохи Сечи. Раньше они служили крылатым белоглазым. Рамейцы брезговали жить в них, чаще растаскивали на камни для своих домов. Первый этаж занял лес, мох и плющ взобрались по стенам, на скелетах зверей выросли малина и крыжовник. Там привязали лошадь, а костёр развели на втором этаже, очистив каменные плиты от сухой травы и мха. С огнём переборщили, точно боялись того, что скрывалось за кругом света. Эзхен засыпала, укутанная в плащ, в густой светло-серый мех неведомого зверя. Месяц висел над лесом секирой палача на пике замаха. Родри потянул Сеггела в сторону, и они притаились на лестнице. Жрец размотал верёвку, отскребая шершавый канат от старой крови, поглядывая на отсветы пламени и тени в выщерблинах камня. — Люблю это чувство, — Родри оттянул уголок рта, растирая ладони. — Я последний, кто их такими видит. И первый, кто видит без кровиночки в лице, стылыми, послушными. Как думаешь, целая ещё? Нет уж, видать. С чего ей голову-то покрывать, раз незамужняя… Хотя помнишь ту, которую с обоза сволокли? Тоже была в плате, а такая тугая… Родри наткнулся на взгляд грозы посреди ясного дня, глаза светились в темноте застывшими золотыми блюдцами. Сеггел опустил голову, пряча боль: кровь уже не толкалась — рвалась наружу, и он держал себя за предплечья, боясь, что ей удастся разорвать кожу. — Хочешь, дам тебе поиграться, если жива останется. Или вы, але́рде, как любите? Тот против воли усмехнулся, распознав в воздухе душок страха. Родри боялся. Нарочно поносил его словом этим рамейским, хуже плевка оскорблявшего. Алерде. Продавшиеся. Принявшие дар колдовства, без которого бы сгибли до единого в не ими начатой войне. Эзхен перевернулась на другой бок во сне, зрачки бегали под веками, пальцы соскользнули с рукояти ромфеи, сжали будто бы уздечку. — Ты знаешь, что мне по нраву мясо рамейское, — шепнула тьма его голосом, отплясывая на нервах. Родри чуть придавил метку, но видно решил, что попусту будить ночь его криками. — При мече девка… — цыкнул, качая головой. — Видел когда-нибудь такое? Точно у мужика какого стащила, чтоб за воя сойти. За такой дадут по его весу, а то и больше. Если ножны, ты подумай, ножны из цельного ребра, да ещё и украшенные, если внутри мехом выстланы, то и князь не постесняется такое купить. Вот только двигалась Эзхен так, будто была скроена из стальных жгутов, да и с лошадью управлялась иным мужикам на зависть. Кшер знает, на что способны остроухие девки, да ясно, что меч этот по её руке скован. И ясно, что при нём с Эзхен не совладать. К костру подобрались неслышно, когда дыхание спящей выровнялось, а плечи расслабились. Сеггел подтянул к себе ножны, те сползли с плаща белой змеёй, оголяя сталь. Ладони вспотели, когда показался клинок, от острия до рукоятки испещрённый затейливым письмом. Символы будто проступали сквозь металл, гладкие и серебристые. Точно выведенные кистью, округлые в изгибах и тонкие в концах. Он замер, глядя в едва переливающийся багровым узор. Чары, письмо забытого ныне колдовства. По спине пробежал холодок. Зачарованный меч казался лёгким и гибким, но смертоносным, и отнюдь не новым: по лезвию вихрились искры давних отметин, рукоять из кожаных полосок была затёрта дочерна. Если не украла… На свою беду он наслушался сказок до того, что верил им. И вот они стали ближе чем когда-либо, живыми, до жуткого хрупкими. В сказках эйлэ помогали людям чуждым и тайным колдовством, коим и были прославлены. Сеггел сглотнул, морщась от свежих ран, оставленных цепью. И старых, которые из-за неё не могли зажить. Костяшки побелели, когда в узоре проскользнуло что-то алое и… голодное. Что-то, что увидело цепь. Могло ли оно совладать с нею? С противоположной стены Родри шикнул, вырывая его в реальность. Сеггел мягко задвинул клинок в ножны, взаправду выстланные мехом, проводя по кости холодными пальцами. Он был уверен, что почувствовал... взгляд клинка. Конечно, идея была опасной, но за целый год ему не попадалось ни одной веточки в течении бурной реки, которая уносила его всё дальше и дальше. Он был готов ухватиться за любую надежду, даже самую слабую, даже грозящую обернуться фатальной ошибкой. Даже если это лишь наваждение, вроде живого оружия. Дыхание спящей, треск поленьев, шорох шагов Родри утонули в шуме крови. Цепь царапнула свежую рану, и он медленно отступил на оговоренную позицию, вешая ремень перевязи через плечо. Вот и пошла потеха. Родри выдернул её из-под плаща, не давая опомниться, вскинул над собой. Та проснулась со вскриком, засучила ногами в воздухе. Но с новым ударом сердца всё поняла. Эзхен извернулась всем телом, схватила руку на своей груди и укусила Родри за запястье, глубоко вонзая зубы. Сверкнули два изогнутых лезвия нижних клыков, каждый — длиной в её собственный мизинец. На челюсти девушки очертились желваки, и клыки пробили кисть насквозь. Родри заорал, разжал хватку и попытался зажать рану. На пол заструилась кровь, а Эзхен приземлилась на ноги, отступила, утирая кровь с подбородка. — Держи-и! — крикнул жрец, когда она опомнилась и, вперив полный ужаса взгляд в Сеггела, рванула к лестнице. Тот побежал наперерез, длинные ноги быстро срезали расстояние меж ними. Он бы запросто схватил её у первых ступеней, но Эзхен подпрыгнула на стену, развернулась в воздухе. Сеггел успел восхититься её манёвром, прежде чем отвёл в сторону удар с колена и, вцепившись в рукав, лишил её равновесия. Эзхен вскрикнула в коротком падении, кувырнулась на полу. Меж плит воткнулся меч, поймал блик огня. Эзхен вскочила, схватила рукоять, готовая кинуться на него. Но вдруг поняла, кто дал ей оружие. — Убьём его? — вздёрнул бровь Сеггел, искренне надеясь, что улыбка вышла обаятельной. Эзхен нахмурилась, уже собираясь что-то сказать, но её взгляд отвело в сторону. За спиной Сеггела выросла тень. Удар в висок отбросил его на пол, в глазах померкло. Он заскулил, пытаясь встать, но пол раскачало как на корабельной палубе. Сквозь алый туман Сеггел видел, как Родри ногой прижимает ромфею Эзхен к полу, а саму девушку поднимает за воротник. Как она скалится от боли, но не отпускает рукоять. Как Родри сдирает шапку вместе с платком, и жемчужные пряди морской пеной рассыпаются по плечам. Ему почудился тихий, истерический смех жреца. — Кшеровы щенки... — пробормотал Родри. — Что ты за тварь?.. Эзхен скалила окровавленные нижние клыки, прижимала к шее длинные острые уши и шипела, кажется, проклятия на своём мягком наречии. Её лицо стало кошачьим из-за раскосых прищуренных глаз. Но Сеггел всё же различил слова, когда она разомкнула губы. — Ты сказал, что ты — жрец! Что ты идёшь в светлый храм! — Эзхен перешла на гортанный рык. — Ты обманул меня. — Таэтар, охрани от нечисти, — зашептал тот, придавливая метку на ладони. Цепь пришла в движение и сняла корки с ран. Его свободная рука дрожала от потери крови, и оружие ею он бы не удержал. — Дай мне сил извести скверну… Кол… колдун! Убей суку! Убей! «Я не смогу ослушаться, когда он прикажет». Сеггел не соврал: им по-прежнему руководил выученный страх. И живо было мерзкое сомнение, что даже при самоуверенных речах эта овечка — всё ещё девка. Остроухая, прыткая, но перепуганная до смерти девка. Даже при мече. Сеггел, пошатываясь, поднялся, покорно склоняя голову. Вытащил кинжал из-за пазухи Родри: своего оружия ему не дозволялось носить. Цепь мерзко скрежетала по содранной коже, царапая ржавчиной до голого мяса. — Вспори ей глотку, — сплюнул Родри, держа воротник Эзхен побелевшей от напряжения рукой. Девушка перевела на него полный ярости и злобы взгляд. Он оцепенел перед ней, на мгновение теряясь в сомнениях. Сеггелу был хорошо знаком предел собственных сил, который начинался там, где лежала черта кровавой магии. Она не подчинялась ему, неуловимой водой ускользала сквозь пальцы до сей поры. Но теперь она расцветала синяками под кожей, толкалась в венах, будто бы упрашивая выпустить её на волю. — Да, хозяин, — пробормотал Сеггел, отчего Родри на мгновение застыл: ещё не слышал такого слова от невольника. Но Сеггел не преминул воспользоваться заминкой. Перехватив кинжал, Сеггел полоснул себя над запястьем. Ведь, как бы ни была сейчас уязвима Эзхен, она была крови эйлэ, и в её клинке, её словах, речах, хоть где-то... жила магия. Ведь сказки не могли солгать. Из раны хлынула кровь, и Сеггел протянул руку, направляя её к Родри. Пальцы дрожали, капли почернили каменный пол, на шее выступила испарина. Он сжал зубы, медленно поднимая её вослед за указующей рукой. Заставляя затмить взор Родри. Вонзиться иглами в глаза. Гулкий удар сердца отдался импульсом в потоке тьмы, что струился по запястью. Родри в непонимании обернулся, и кровь кинулась ему в лицо. Жрец вскрикнул и ослабил хватку. Сеггел задержал дыхание, боясь упустить мгновение. Тотчас ноги стали лёгкими, ведь кровь исполнила команду. Он атаковала, хотя он почти не понимал, как он это сделал, какой силой отдал ей приказ. Сеггел приказал себе успокоиться и зажать рану, из которой всё ещё толкалась кровь. Эзхен вывернулась, толкнула Родри отступить и освободила меч. Поднялась на ноги, с сомнением глядя на ослеплённого жреца, на Сеггела, на лестницу в паре шагов. Родри выл, сдирая с лица липкую и едкую массу крови. — Неплохо бы ответить добром на добро, — сказал Сеггел. — Разруби цепь, и мы в расчёте. — Я срублю твою чёрную голову, — Эзхен заносчиво вскинула голову. Раскрутила клинок в воздухе, ловя рукоять клинком к мизинцу. — Тогда без труда снимется. Сеггел отшатнулся, как удар нацелился ему в горло по косой дуге. Эзхен рубанула с одной руки по касательной, меч изогнулся серпом, огонь подсветил вязь символов на клинке. Сеггел забыл о ране, попытался заслониться руками. Он услышал слово чужого наречия, сорвавшегося с её губ на придыхании. И на мгновение задохнулся от жгучей боли, когда на грудь и лицо посыпались искры. Клинок скрежетнул по заговорённому металлу, коснулся лишь вскользь. Но колдовство встретило другое и схлестнулось со взрывом прочного звена. Сеггел схватился за горячую цепь на своей шее и, сам тому не веря, снял расколотый амулет богини. Ромфея оставила всего-навсего зарубку, но цепь набухла и лопнула как гнойник. И теперь она была в его руках. Он был свободен. Искры опалили его лицо и шею, мелкие ожоги горели вместе с раной на руке. Но всё это померкло по сравнению с расколотыми оковами цепи. — Неужто ты умеешь шутить! — выдохнул Сеггел, поражённо глядя на Эзхен. — Не заставляй меня пожалеть об этом, — процедила та, следя за Родри. — Иначе я не промахнусь. Ослеплённый жрец присел поодаль, одной рукой зажимая глаза, а другую протягивая к пламени. Сеггел уже было рванулся бежать, но Эзхен не двигалась с места. Ромфея покачивалась в её руке, и на клинке багровым алела вязь знаков. Он различил, как напряжение и нечто сродни жажды крови отражается на её лице. Знаки в холодной стали пульсировали, точно живые. Сеггел сглотнул, отступая и прикидывая, отчего Эзхен медлит. — Сговорились, выродки, — Родри медленно поднялся на ноги, потянулся к амулету своей богини на груди, дабы напоить кровью резную кость.. — Колдовать вздумали? Да не с тем связались… — Эзхен, пойдём отсюда, — попытался Сеггел, но наткнулся на колючий взгляд. — Я тебя не держу, — заметила та. Он опешил, разрываясь между порывом сбежать и мерзким, подлым чувством долга. Он отнюдь не чувствовал себя способным дать отпор жрецу. Но и бросить девушку в беде он не мог. Ну почему судьба была с ним так жестока?! Сеггел сделал шаг в отступление, сжал зубы и, поминая всех богов и несносную эйлэ, остался на месте. Кровь из раны ещё лениво капала на каменные плиты, как он ни зажимал запястье. Родри пробрала крупная дрожь, он сжал выпитый досуха кулак, запрокинул голову. Глухо рассмеялся, заставив Эзхен побледнеть от страха. Ветер обратился воем и лаем собак. Показалось, что собаки со всей округи сбежались в ночи к башне и рвались наверх. Сеггел был уверен, что весь лесной полог внизу стал серым от массы их шкур. Он схватился за предплечье, удерживая пылающий под кожей синяк. Кровь не любила, когда поминали богов, но раньше будто бы терпела. Сейчас он едва держал её в венах. Вторя голосам своры, Родри выкрикнул слова молитвы. — Таэтар! Мать Священного Огня, что очистит землю, взываю к тебе! Охрани, избави от колдовской скверны! Прикончи тёмных тварей! Тело Родри вздрогнуло, против воли выгнулось, подымаясь на носки. Он хрипло закричал, заходясь в сокрушающей волю судороге, впуская дух богини. Кафтан затрещал по швам, тело несимметрично распухло, превращая жреца в изуродованного голема с исступлённой яростью на чёрном от крови лице. Родри испустил гортанный рык и медленно двинулся на них. — Ты собралась с этим драться?! — вскрикнул Сеггел, глядя на побледневшую Эзхен, сжимающую перед собой меч. Та бросила короткий взгляд на лестницу. Она тоже слышала собак, но пока не видела их в ночи. Похоже, что сейчас она разрывалась между жрецом и бегством в опасную неизвестность, между зримым и незримым врагом. — Я потеряюсь только когда сожгу все мосты, — пробормотала она так, что Сеггел едва расслышал. И удобнее перехватила клинок. — Ты рехнулась, — заметил Сеггел. Эзхен не отрывала взгляда от тела, что переставляло тяжёлые ноги сперва неуклюже, затем свыкаясь с оболочкой и ускоряя шаг. Первый её одержимый, понял Сеггел. Ну и последний. С ними не расхрабрившимся девкам биться выходить. Иным боги давали столько могущества, что те сокрушали крепости. А веры Родри было не занимать. Она первая рванулась в атаку. Сократив расстояние, скользнула между ног голема и полоснула его по сухожилиям. Ромфея увязла в раздувшейся плоти, не достав глубоко. Кровь хлынула на каменные плиты, но голем устоял. Он развернулся, чтобы обрушить на девушку обе руки, но та откатилась прочь в последний момент. Попятилась, тяжело дыша. Похоже, что собственная вера оставила Эзхен. — Таэтар! — она вогнала ромфею меж каменных плит, сложила руки перед лицом в молитвенном жесте. — Послушай, я не желаю тебе зла! — Огню всё равно, что жечь, ему нужны только поленья, — процедил Сеггел, сжимая руки, не в силах остановить ток крови. — Рамейские боги не знают жалости. Вены рвало болью, он нехотя опустил взгляд на почерневшие ладони. Пятна разлились, почти не оставив здоровой кожи. Эзхен упала на колени, стиснула пальцы в беззвучной мольбе. Бесполезно. Молитвами твари вроде Таэтар тешатся как музыкой, внимая лишь песни крови. Шаги одержимого тела, бешеный стук сердца смешались с пульсацией взбухших вен. В голове помутилось. Не знал наверняка, чего хотелось крови, но она обещала… обещала стать оружием. А превыше всего он хотел выбраться из башни живым. — Кшер с тобой, Эзхен, — отнял он руку от раны. Кровь поднялась вослед за его пальцами пятью вязкими лентами. Он оторопело уставился на них, не подозревая, как ими управлять. Но это выглядело... опасно. — Я... попробую. Если что, пеняй на себя. Сеггел никогда не сражался кровью. Сила не слушалась, своевольничала, жалила из раза в раз, пока… Он глянул на девушку-эйлэ, вспоминая её в трактире, разомлевшую от тепла, смотрящую на него как на диковинного зверя поверх оплывших пьяных морд. И хоть провёл так весь тот год, на потеху публике калечась, но в тот вечер стало по-другому. Вспомнил, какой послушной вдруг стала кровь, сама приластилась к ней, потянула лапы свои, липкие щупальца, точно узнала… Рука сама поднялась в её сторону. И сейчас за спиной незримой фигурой стояла уверенность, что всё случится так, как он того хочет. Сеггел ощутил молчаливое согласие колдовства, на мгновение почувствовал себя не одиноким во тьме. Он рывком послал ленты в спину одержимого. На лету те обратились лезвиями, врезались в распухшую кожу пятью кровавыми чертами, натянулись тонкими лесками в его кулаке. Сеггел изумлённо выдохнул, не подозревая, что умеет так. Его затопил жар чужого тела, металлический вкус на корне языка, дрожь чужого пульса. Он потянул кулак на себя и вырвал ленты с мясом. Голем взревел от боли, покачнулся и с утробным рыком обернулся на него. — Очнись! — выкрикнул Сеггел, пытаясь направить кровь снова. Эзхен вынула меч из зазора плит, подняла перед собой. — Иначе нас тут прикончат. Он собрал ленты крови перед собой в подобие клубка. Его руки дрожали, пытаясь удержать магию в прохладном ночном воздухе. Краем глаза он заметил, как Эзхен рванулась и исчезла за спиной голема. Он послал клубок лент расплестись перед ним, обвить мясистую голову и сжать в тугом объятии петли. Сеггел уже примерно понимал, как обращаться с ними. Вот они докоснулись кожи горячей одержимого, и жар волной мурашек спустился по спине Сеггела. В этот момент над головой голема мелькнула вспышка стали, и Эзхен, взбежав по стене, обрушила скользящий удар на его шею. Точно жгучая молния прорезала его от кончиков пальцев до спины, Сеггел задохнулся от резкой боли. Он понял, что ромфея лишь кромкой лезвия коснулась его крови. Но он почувствовал всю ярость и жажду этого клинка. Их встреча была похожа на видение алого, вопящего от боли и голода кошмара внутри стальной клетки. Так вот что за магия разорвала его цепь. Он отдёрнул руку, стряхнул безвольные капли. Сеггел понимал, что уже потратил много крови, что Эзхен прервала его удар сама того не подозревая. Но девушка сейчас резала и резала голема, выписывая перед ним финты с клинком. Её удары почти не причиняли вреда. Эзхен ушла от очередного удара, поднырнула и разрезала остриём ромфеи мышцы под рукой. Похоже, что серией порезов она пыталась обездвижить его, но это требовало времени. Сеггел не сомневался, что с обычным человеком она бы справилась в пару ударов, но с этой тушей могла бы провозиться до рассвета. Судя по хрипам, она сорвала дыхание. Ему нужно было что-то предпринять. Он стиснул нож и снова полоснул запястье. Провёл глубокую черту, выдохнул кровавый чёрный дым. Следовало удержать себя, рассчитать количество крови, чтобы не свалиться посреди боя. Лёгкие ноги грозили подкоситься под ним. Предел был близок. Оскал одержимого сменился кривой надломленной усмешкой. В широко открытых глазах Родри плясали искры и дрожал зрачок. Сейчас безумие богини плескалось в них. Здесь не было человека, которого он ненавидел, множество раз пытался убить, чьему затаённому страху был рад. Сколько раз он терпел, не в силах хоть что-то противопоставить ему… Теперь вены полнились силой, теперь Родри вдыхал его кровь в густом воздухе. Но по-прежнему было страшно, по-прежнему саднило шею. Сеггел скрежетнул зубами, вытягивая кровь длинной иглой и посылая ту дротиком в голову жреца. Кровь разбилась о затылок голема. Сеггел зажмурился, с режущей болью доставая из вен ещё кровь, ещё одну иглу... Он взмолился тьме, что стояла за его плечом, чтобы справиться с собственным телом. Шаги одержимого сотрясли башню. Голем взревел, обрушивая удар на Эзхен. Та прыгнула в сторону, и кулаки разметали костёр, искры брызнули на раздутую кожу голема. Он попятился, и Эзхен глубоко забрала новым ударом, рассекла кожу на животе. Из разреза вывалились желтоватые внутренности. Сеггел затаил дыхание от резкого сернистого запаха. Но заминка голема позволила ему направить иглу. Верткой змейкой она вошла в ухо и пробила глазницу, чтобы затем разорваться в его черепе. Сеггел застыл, подняв перед собой руки в сложном асимметричном жесте, когда понял, что всё кончено. Голем издал гортанный звук, повалился на каменные плиты и начал медленно истекать кровью. Нечто за его плечом развеялось потоком ветра. Он покачнулся от ощущения, что снова остался один. Тьма раскрыла пасть, тьма проникла в разорванные вены. Она забрала жизнь, с упоением вырвав её из тела Родри, насытилась вспышкой боли, осталась довольна последним ударом сердца в своей руке. Эзхен поражённо смотрела на монструозную тушу у своих ног. Затем подняла на Сеггела опасливый, оценивающий взгляд. Тот без сил опустился на каменные плиты. Кем бы ни была эта девушка, она сражалась как сам Кшер, яростно и хладнокровно. За его краткий опыт сражений он впервые встречал такого воина. Одно её присутствие что-то изменило в нём. Явно не в лучшую, а в притягательно смертельную сторону. Эта сторона слышала голос крови, эта сторона знала, что нужно делать. И он был рад поддаться ей. Сеггел позволил улыбке прорезаться под ниспадающими на лицо прядями, прежде чем прикрыть веки в попытке перевести дух. Костёр задыхался, шипел, в груди гулко ухало сердце и пульсировали вены. Сеггела ещё трясло от жара, от нахлынувшего колдовства и обострённых чувств. Он даже не сразу услышал шорох бегущих ног и свист стали за спиной. Ромфея разрезала воздух совсем рядом, он едва покачнулся. Подступила тошнота, пол накренился. Эзхен рубанула и отрезала прядь его волос, на мгновение он увидел своё бледное отражение в клинке: белок его глаз залила чернота. Она зажимала рот и нос ладонью, защищаясь от колдовства. Короткая цепочка шагов — под пятками хлюпает кровь, — и она срывается в выпад. Но он оказывается быстрее. Её подошвы приклеило к полу, Эзхен потеряла равновесие, замерла в неустойчивой позе. — Стой, — Сеггел выставил перед собой руку, когда она замахнулась. Её зрачки расширились от боли, пальцы разжались. Ромфея упала со звоном на камень плит. На запястье расцвели чёрные пятна. Сеггел рвано выдохнул и попятился, схватился за надрез, чувствуя холод и тянущую боль. Последняя помогла разуму проясниться. Он поморщился, чувствуя себя хуже, чем при похмелье. — Не надо… Я бы не причинил тебе вреда. Та зашипела, пятясь и растирая руку. Видимо, сильно её ужалил, раз чёрная кровь осталась под кожей. — Я поверю колдуну только мёртвому! — выкрикнула, а саму колотила дрожь. — У тебя меч зачарованный. Ты тоже колдунья. — Нет, — поджала она губы. — Если рамейцы увидят знаки, так и подумают. Ты сама слышала, кто ты для них. Он назвал тебя нечистью. Эзхен проследила за тем, как он подтянул к себе сумку и выудил кусок ткани, разорвал, принялся бинтовать руку. Ромфея снова нацелила остриё на него, но уже только скалилась, а не кидалась. Сеггел протёр нож тряпицей, развернул клинок отражением на неё. — Что забыла на Юге? — Я освободила тебя, что тебе ещё надо? — Ну знаешь, — тот заткнул клинок в ножны, подвязывая к поясу. Принялся за поиски фляги: от кровопотери жутко сушило. — Для начала денег, золотых долей этак с сотню… Ромфея мягко докоснулась лезвием его горла, вынудила поднять глаза. Губы у Эзхен опасно поджались в тонкую черту, изогнутую от клыков. — Я слышал, что эйлэ оставили клады. — Из костей белоглазых, — процедила та. — Ты… душка, — Сеггел попытался отодвинуть клинок, но палец обожгло новым порезом. — Само обаяние. Давай мы сейчас разделим всё, что было при этом ублюдке, и разойдёмся с миром. Мне кошель и сапоги, а тебе — всё остальное богатство. — Я прирежу тебя. Я никогда не подниму клинок на слабого или неповинного. Но мой долг перед собой — убить прислужника тьмы. Ради тебя я замараю руки. — Великая честь, — заметил Сеггел. — Вот только я спас тебя. От Таэтар. Её прислужника. Это стоит хоть чего-то? — Лёгкой смерти. — Да, в легендах вы подобрее будете… Знаешь, с моей смертью мир чище не станет. Это вот этот кшеров выродок мучил и душил девиц, наподобие тебя. Убивал только опосля свершения насилия, и это только в тот год, что я его видел. — А ты? — Я не мог ослушаться цепи, — напомнил он, начиная раздражаться от щекочущей челюсть стали. — Ты мог их спасти? — прищурилась она. — Пусть не освободить, но отговорить, как меня у ручья. — Они были рамейской крови. Кровь от крови захватчиков. — Что-то я не услышала от тебя ни слова на языке белоглазых. — Потому что я не говорю на нём, дева, — рванулся подняться он, и Эзхен вздрогнула, ромфея больно вдавилась в кожу. В её глазах снова поселился ужас. — Отчего ты так боишься? Я ведь сказал, что не трону тебя. — Так же, как не трогал рамейских девок? — Не трогал, — мотнул головой Сеггел. — Никогда. А Родри за всё хотел и не так убить, и несколько раз… — Я не желаю больше слушать этого. Ты такой же убийца, ничуть не лучше. Ты жестокий. Ты голодный. Я видела. — Твой меч голодный, — поднялся он на ноги, схватив ромфею за обух. Рука у неё задрожала, Эзхен пару раз нарочито ровно вдохнула, успокаивая сердцебиение. Что ж, хоть в чём-то эйлэ походили на людей. Так же боялись, так же справлялись со страхом. Она бросила ромфею в ножны и побежала к лестнице. — Оставь меня! — вскрикнула, замерев у окна. Кивнула на полусгнившую жердь, на лес под серебряной луной. — Иди к своим. Я освободила тебя, теперь ступай на Восток. — Не могу. Эзхен прищурилась, вскинула голову, и Сеггел стушевался. Будто стоял перед княгиней, разве что без серебра в волосах, с одним лунным сиянием. Кто ж она была такая в своём северном краю, когда и говорила по-рамейски складно, и обращению с мечом была обучена… — Видишь ли, нет мне пути на восточный берег, — со скрипом признался он. — Мне там не рады. Я только сейчас смог… Дело в том, что рядом с тобой я чувствую её. Кровь, понимаешь? Я раньше вовсе не мог с ней совладать. Вчера всё изменилось. Она будто хочет быть ближе к тебе. Эзхен отшатнулась, оскалив клыки. И такой ужас поселился в карих глазах, что Сеггел понял, — то, как он прикончил Родри, ей не то что не в новинку. Она видела нечто куда более страшное. Она от этого бежала. — Нет… — выдохнула Эзхен. Развернулась и припустила по ступеням. — Нет, нет… — Куда?! — Сеггел бросился за ней, зажимая повязку на руке и хватаясь за стену. Ноги ослабли от кровопотери. — Стой! Одна в ночь, дура! Но та уже отвязала белую кобылу и повела её к выходу. Сеггел остановился на последних ступенях, когда остриё ромфеи обратилось к нему. Эзхен смотрела исподлобья — взведённая тугая тетива. Он видел, как мелко дрожали её пальцы, как глаза щурились от боли и ярости. Волосы ещё закрывали лицо, единые с белоснежной гривой её лошади при луне. — Отстань от меня, — она поставила ногу в петлю стременного ремня. — Мне с тьмой не по пути. Ещё раз тебя увижу, не дам зубы заговорить. Убью. Ожидаемо, что со смертью жреца магия богини развеялась, и вокруг башни не было своры псов, ночь была тихой и лунной. Эзхен вложила меч в ножны и перекинула вторую ногу, подтягиваясь в седло. Сеггел позволил ей выехать в путь, только быстро добрался до окна, чтобы там, сидя на осыпающемся древнем камне, следить за белой всадницей в переплетении дорог. Она быстро потерялась между холмов и оврагов, но выбранных свороток ему хватило, чтобы предположить её маршрут. Знала Эзхен или нет, но поехала на северо-запад, к речке Яре. Не самый короткий путь до Раверграда. Эйлэ была напугана и растеряна на чужбине, но в чём-то права. Сеггел не считал, что он лучше Родри. Более того, цель жреца едва бы замарала стены светлого храма, в отличие от того, что народилось в его сердце за этот год. А раз уж теперь он мог совладать с кровью, планы пора претворять в жизнь. Он перевёл взгляд на восток, где ещё долго не забрезжит рассвет. Солнцу не стоило знать о том, что случится в крепости. Если он прикончит запасы из сумки Родри и тотчас двинется в путь, то успеет в Убежище к заутренней смене часовых.
