В тумане прошлых веков

      Сизо-серые тучи пасмурного германского неба никак не могли придавать марширующим солдатам ни бодрости духа, ни радости. Уже давно осталась позади крепость Августа Винделикорум — символ и опора владычества Империи в этих диких, варварских землях, но путь предстоял ещё немалый. Мелкий, мерзкий моросящий дождь, из-за ветра, бьющий в лицо, казалось бы, не должен этому способствовать ещё больше. Наверняка август где-нибудь в солнечной Салоне или Диррахии мог радовать ясным небом, лучами солнца, соблазнительными улыбками южных красавиц и созревающим урожаем винограда, из которого будут готовить отменное вино. Здесь же, на севере Реции, к западу от Кастра Регина и совсем недалеко от границы с Нижней Германией последние дни шестого месяца одаривали легионеров лишь холодом, моросью мелкого дождя и бесконечным маршем дорогой. Пыль под подошвами сандалий-калиг уже не вздымалась, но едва ли постепенное превращение её в жидкую дорожную грязь могло хоть как-то поднять настроение.       Кто знает, предавались ли легионеры марширующей небольшой вексилляции состоявшей по факту, лишь из четырёх центурий, объединённых в две манипулы, подобным невесёлым мыслям? Хотя им, привыкшим к маршам, долгим переходам и тем невзгодам, которые их сопровождают, теперь в большей степени, внушали подсознательную тревогу мысли несколько иного рода. Препозит, центурион Луций Приман, по прозвищу Руфус, верхом на коне возглавлявший марш и направлявший подчинённые отряды на соединение с легионом, не особо роптал на погоду. Он был ей даже немного благодарен, ведь брызги дождя и прохлада помогали освежить голову и мысли, ещё пребывавшие с самого утра в непривычном тумане.       От последней удивительно навязчивой ассоциации он поморщился и помрачнел ещё больше. Одновременно с этим покоя не давали эти проклятые, низкие дождевые тучи… теперь он не мог относиться к ним так же равнодушно, как день или два тому назад. Его не отпускала мысль о том, что они могут скрывать в себе угрозу, о существовании которой он раньше и не подозревал. Тяжёлый взгляд серых глаз устремился куда-то вперед, в одну точку. События минувшей ночи никак не давали ему покоя. Успокаивающим островком хоть какой-то стабильности в окружающем мире были лишь прохлада слабого ветра и капли дождя, а главное — совершенно ясный и обозримый при этом кругозор. Главное, чтобы не зарядил сильный ливень и тогда уже к следующему дню они доберутся до лагеря легиона.

***

      - Шевелитесь быстрее, нужно управиться до захода солнца!       Место для походного лагеря тогда было выбрано просто отменное. Тут тебе и пологий склон обширного холма, и к востоку, почти рядом, речушка с пресной водой, и никаких оврагов в пределах видимости, и прочих потенциальных укрытий для противника. Одно только слегка выбивалось из этой почти что идеальной картины — густая кромка мрачного, хвойного леса с другого берега речушки. И был этот лес куда как ближе, чем хотелось бы Луцию. Впрочем, даже край леса отлично просматривался с высоты холма, а значит незамеченным враг подойти не сможет.       Когда основная часть вексилляции подошла, высланные наперёд разведчики уже разметили местность для возведения походного лагеря. И тут же вовсю закипела работа — солдаты активно копали вокруг будущего лагеря ров и насыпали земляной вал, который впоследствии полагалось укрепить дёрном и камнями, ощетинившись затем по периметру высокими, обтёсанными деревянными кольями в человеческий рост. Тогда Луцию подумалось, что с таким практически образцовым по меркам этих варварских земель местом им удивительно повезло — противнику попросту неоткуда подойти незамеченным. Даже эти дикие края порой могут предоставить относительно приятный сюрприз.       К вечеру работа была практически завершена — управились за пять часов малыми силами. В центре лагеря — преториуме, были разбиты палатки самого препозита и центурионов, теперь же устанавливались стройные ряды солдатских палаток — по одной на контубернию, десять в один ряд. Препозит, стоявший на возвышенности несколько импровизированного редута вокруг главных ворот — клавикулы, наблюдал за этим с явным удовлетворением. Несмотря на усталость после дневного перехода, римское войско также, как и всегда, демонстрировало свои сильнейшие качества — дисциплину, организованность, умение действовать как единый механизм. Этим они и отличались от варваров. Конечно, самые талантливые из галлов, паннонцев или германцев на римской службе очень быстро и успешно перенимали римские порядки, но сравниться с ними не могли — тот уровень, что демонстрировали легионы со времён Мария и Цезаря, был тем, что вырабатывалось лишь на протяжении поколений.       Приман обернулся и обратил свой взгляд на восток. Ему открывалась на другом берегу реки широкая полоса мрачного, хвойного леса, озарённая заходящим солнцем. Он, как уроженец холмистого, но солнечного региона Эмилии, не любил эти густые, северные леса. Но как центурион Луций Приман, не самый плохой тактик (каким он себя полагал) и ветеран, имевший за плечами уже немало сражений, он не любил их ещё больше. Леса уже преподнесли немало неприятных сюрпризов как пехоте так и коннице римских легионов в тех же Паннонии и Иллирии, где местность явно играла на руку отрядам яростно сражавшихся бунтовщиков. Но то были дубовые и ясеневые рощи тёплого и сухого края. Земли германцев по мере продвижения на север словно бы старались возвести свои недостатки в многократно большую степень. Мрачные, порой непролазные хвойные чащи раскидистых елей и высоченных сосен, густой подлесок кустарников и зарослей папоротника, зачастую хитро скрывали от неопытных глаз неосторожного чужака или узкую, извилистую тропинку… или коварную, вязкую топь. Неизменным спутником болотных трясин в непролазной чаще были туман или мерзкие стаи комаров и прочего гнуса. Сама природа этих мест играла на стороне своих детей — суровых, неуживчивых и непокорных племён, которые чувствовали себя здесь как дома, тогда как уроженцы солнечных равнин, холмов или предгорий были незваными гостями. И всё-таки сейчас им действительно повезло с этим холмом в качестве места для лагеря — не столь уж часто подобные края балуют таким открытым ландшафтом. Правда одна деталь продолжала слегка беспокоить центуриона.       - Проклятый туман… никак ночью или под утро зарядит дождь.       И действительно, слабая поначалу на закате серо-лиловатая дымка над кромкой леса постепенно сгущалась, искажая, а затем и скрывая от взгляда другой берег реки. Дымка, обернувшаяся туманом, была какой-то странной, хотя возможно, необычный цвет ей придавали лучи закатного солнца. Ещё не хватало, чтобы и дорогу завтра размыло и превратило в сплошную непроходимую грязь. И в то же время, погодное явление было необычным - туман поднимался не над рекой и не от неё, а словно бы наползал из глубины чащи.       Луций не придавал особого значения приметам и суевериям, особенно тем, которые ему доводилось слышать от варваров. В лучшем случае, он верил в существование интуиции и природного инстинкта, сопровождавших воина на его пути. И сейчас, глядя на то, как высокие ели и сосны на другом берегу речушки словно бы растворяются, по мере наступления сумерек в густеющем мареве странного, будто бы бледно-лилового тумана, он почувствовал смутное беспокойство. Неприязненное предчувствие лишь усилилось, когда со стороны леса донёсся слабо, но отчётливо слышный вой. Это был точно волчий вой… и в то же время он был каким-то странным. Даже на секунду подумалось, словно бы его издавала человеческая глотка, очень хорошо подражающая голосу серого хищника. Примана не покидало странное и логически необъяснимое ощущение чужого взгляда, рассматривающего их укрепление на холме из глубины чащи, из-за туманной завесы.       Но самой неприятной мыслью была мысль совершенно приземлённая, ни с какими потусторонними материями ничего общего не имевшая. Преимущество их возвышенности на склоне холма, позволявшее отлично просматривать берег реки и лес на другой стороне, откуда мог напасть враг, теперь буквально растворялось в тумане. Луций выругался сквозь зубы. Да, туман ненадёжный и предательский союзник и наступать в таких условиях, мягко говоря, проблематично. Да и штурмовать пусть походный, но всё же достаточно неплохо укреплённый лагерь, взбираясь по вверх по холму, на открытой местности — та ещё задачка. Но это было откровенно слабым утешением и ожидать стоило всего. Придётся выделить больше людей и усилить ночные патрули и на валу и на воротах и в обозе. В очередной раз проскользнула другая мрачная мыслишка, о том, что в этих землях передвижение малыми силами вообще является непозволительной роскошью.       Громкий сигнал трубы буцинатора, дававший сигнал к принятию ужина, отвлёк центуриона от невесёлых мыслей. Резко развернувшись, он широким шагом направился прочь с возвышенности вала.

***

      Лиловатый сладкий дымок, источаемый курильницами, заволакивал пространство тесной, тёмной комнатушки. Было даже немного непонятно — откуда здесь, в лупанарии Субуры, могут быть столь очевидно дорогие благовония, расходуемые на явно не самых богатых и знатных посетителей? Но посетителю этого заведения было не до того — глаза ему застилала пелена другого рода. Пелена чистой, алчной похоти и страсти при виде лежащих перед ним двух обнажённых девушек. Светловолосая Леттисе, дочь альпийских предгорий, с томными, полуприкрытыми глазами, источавшими негу и похоть, ленивым движением руки едва прикрывавшая пышную грудь. И смуглая, широкобёдрая брюнетка Каллисто, с горячей кровью испанских и мавританских предков, дерзкой, развратной усмешкой и проницательным взглядом тёмных глаз. Ещё немного, ещё один шаг — и эти сокровища, которые до того были доступны лишь кому-то не беднее знатного эквита, будут принадлежать лишь ему одному… но что-то произошло. Тело его больше не слушалось. Дым от курильниц становился всё гуще, всё непрогляднее, так что трудно было даже дышать. И затем раздался волчий вой — громкий, даже пронзительный, тот, который он уже слышал, только громче, почти рядом. Он даже не понял, как две элитные лупы, всё ещё полностью обнажённые, уже стояли перед ним. Нет, они окружили его с двух сторон, словно дикие кошки, готовые наброситься на добычу… не кошки — волчицы! Не имеющий возможности пошевелиться он видел, как исказились в клыкастом оскале их хищные улыбки, как руки и ноги ниже локтей и колен сменились покрытыми мехом огромными, мощными лапами. Дорогие причёски растрепались буйными гривами, растеряв украшения и из-под волос проступали большие, острые волчьи уши. Наконец, даже казалось, что за спиной у них проступили очертания мохнатых хвостов. Центурион, опытный воин, уже прошедший не одну битву, теперь был словно приморожен к месту под хищными, жадными взглядами…

***

      Когда по сигналу часовых лагерь был поднят по тревоге, Луций, обычно отличавшийся беспокойной чуткостью сна без сновидений и лёгкостью на подъём, не мог поначалу отделаться от, казалось бы, навалившейся от него тяжести. Он не мог в первые доли секунды, схватив меч и выскочив из палатки, понять — продолжается ли его странный сон или странный бледно-лиловый, непроглядный то ли дым, то ли туман каким-то образом просочился вслед за ним в реальность. Непроглядная мгла лиловатого тумана с реки, теперь буквально окутала весь лагерь если не весь холм и не позволяла видеть дальше двух-трёх шагов и словно бы почти физически замедлял движение. Одинокие слабые огоньки костров лагерных патрулей, едва прорезались сквозь пелену, и казалось, почти терялись из виду, а свет луны и вовсе будто перестал существовать.       Чувство реальности к нему вернулось очень быстро, хотя как выяснилось, отнюдь не в той степени, в которой бы ему хотелось. Дезориентация в пространстве отнимала у подразделений и командиров частей куда больше времени, чем хотелось бы, и оставалось только удивляться, как в этом непроглядном мареве никто, как выяснилось уже позднее, смог не свалиться с вала и не напороться на собственные заграждения. Похоже, что никакой атаки германцев тоже не было — не летели за стену стрелы и камни, не раздавалось ни шума, ни громких криков, ни ржания лошадей снаружи — ни единого звука из тех, что давали бы понять, что за земляными стенами лагеря завязался бой. Только голоса командиров и легионеров, пытавшихся в этой непроглядной лиловой мгле сориентироваться и принять построение.       Поднявший тревогу патрульный пост на валу сделал это, как казалось поначалу, по причине совершенно безумной. Они были трезвы, но абсолютно серьёзно заверяли, что на них напал какой-то неведомый то ли лазутчик, то ли вовсе какая-то потусторонняя сила, ночной призрак с гигантскими орлиными лапами, утащивший их товарища в небеса. Нет, они не пьяны и часовой не свалился сослепу или спросонья с высоты в ров; нет, неведомый летающий варвар-лазутчик с громким хлопаньем крыльев, атаковавший их пост не попытался вырезать их всех, а просто схватил молодого Децима и унёс его в облака. И что самое невероятное — это была не выдумка парочки задремавших на посту идиотов, прозевавших гибель свалившегося в ров товарища, и теперь пытавшихся придумать нелепую байку в своё оправдание, в безнадёжной попытке избежать розг или палок перед строем. В последнем случае приходилось бы признать, что в моментальном, импровизированном сговоре с ними находились, как минимум, несколько десятков человек, если не больше. Произошло всё это совсем незадолго до смены караула в третьем часу ночи. Вопль отчаянного ужаса несчастного, прорезавший затуманенную тишину через минуту после сигнала буцинатора и словно устремлявшегося куда-то в ночное небо, слышали и караульные на стене и патрули внутреннего периметра почти по всему лагерю.       За прошедшие десять минут с момента пробуждения Луций ещё не до конца понял, как именно это объяснить — то ли это неведомый и не особо умный лазутчик сумел взобраться на вал и скинуть часового, но умудрился даже под прикрытием тумана привлечь внимание и переполошить весь лагерь? То ли это был какой-то отвлекающий манёвр — но вот какой?       И тут раздался новый отчаянный крик со стороны вала. Центурион мог лишь слышать, но не видеть происходящее, но даже один только слух вырисовывал в воображении свою картину.       - Оно схватило меня!! Я лечу-у, помогите-е!! Оно ухватило за руки, сбейте его-о-о, помоги-ите-е, а-а!!!       В отличие от глаз, уши не обманывали ни Луция, ни других офицеров. Вопль часового со стороны вала быстро устремлялся вверх, к небесам. Судя по возгласам товарищей несчастного, ставшего жертвой неведомой, а оттого страшной силы, унесшей его ввысь, они действительно метнули вслед один или два дротика в сторону голоса удалявшегося ввысь бедолаги. В непроглядном тумане, вслепую, это оказалось совершенно бесполезным и затихавшее эхо крика несчастного ещё какое-то время доносилось до стоявших на земле полуослеплённых и дезориентированных в лиловой мгле людей.       Когда отказывает или становится бесполезным одно из заложенных природой чувств — обостряются остальные. Так было с обострившимся даже в беспокойном гуле встревоженного и обескураженного лагеря слухом - каждый возглас, крик или доносившийся издалека голос отзывавшегося легионера или командира контубернии, испуганное ржание лошадей, лязг металла и даже шорох тента на слабом ветру со множеством других окружавших его звуков. Так было и с обонянием - сладковато-цветочный запах колдовского тумана смешался с сыростью и прохладой воздуха, запахом ночной росы от травы, дымом костров, вонью пота и навоза - то, что в ежедневной походной и лагерной жизни было совершенно привычным и незамечаемым, теперь словно бы также старалось дезориентировать его, вместе с туманом скрыть до самого последнего момента приближающуюся угрозу. Всё произошло почти мгновенно. Вот Луций быстрым шагом направляется по ровной улице между рядами палаток - чувство направления и ориентации не подводили его в наизусть знакомой ему за годы службы симметричной географии лагеря. Вот он выходит наконец на площадь, к воротам. Вот над ним, на секунду заглушая все прочие шумы и возглас опциона, находившегося рядом, раздаётся тяжёлое, стремительно приближающееся хлопанье чудовищного размаха крыльев — и он отрывается от земли, подхваченный огромными, чёрными лапами за левое плечо и воротник плаща. Сама его поза явно ограничивала возможный манёвр, но отработанное движение вышло автоматически. Вот он видит перед собой почти упирающуюся почти ему в лицо чёрную, птичью, словно лапу коршуна, покрытую густыми, чёрными перьями, а чуть выше, на периферии зрения она переходит… в человеческую ногу. Замах над собственной головой и удар мечом были практически вслепую. Удар пришёлся почти вскользь, вместо того, чтобы пронзить ногу создания, удалось лишь полоснуть по бедру. Но хватило и этого — над головой раздался громкий визг, переходящий в крик боли, и когти разжались.       Всё это произошло в доли секунды и птица-монстр с получеловеческими чертами не успела поднять его на высоту больше одного-двух шагов, поэтому приземление вышло на удивление удачным, но перед глазами даже без тумана всё поплыло от удара. Ввысь, в направлении невидимого врага, получившего нежданный отпор и оставшегося без добычи, летит дротик - от одного из офицеров, сопровождавшего его, но очевидно, не достигает цели, исчезнув в лиловой пустоте. Его раненая похитительница уже растворилась в высоте, в клубах непроглядного лилового марева, но её болезненный, всхлипывающий, почти плачущий крик ещё раздавался где-то очень высоко над его головой. Не успел Луций толком опомниться, найти и подобрать выроненный при падении и приземлении гладиус, как уже за его спиной раздался отчётливо озлобленный, яростный клич, стремительно приближавшийся к нему. Центурион только и успел, что прыжком, на одних рефлексах, отскочить в сторону с траектории нёсшейся на него неведомой птицы-химеры, упав на землю вновь, и та промчалась мимо.       За долю секунды, что она вынырнула из клубов тумана и скрылась дальше, перед его глазами отчётливо запечатлелся силуэт доселе скрытого и невидимого врага. Это совершенно точно был гибкий, не просто человеческий, а девичий силуэт, полуобнажённый, но с огромными чёрными крыльями вместо рук и огромными же чёрными птичьими лапами вместо ног. Чёрно-белая молния промчалась мимо него и исчезла в тумане. Через секунду с того направления, где она исчезла раздался грохот и треск рвущейся ткани. Луций, выхватив кинжал взамен меча, бросился туда. Видимо, химера-гарпия, по инерции не успевшая изменить траекторию, в густом тумане, врезалась в крайнюю из палаток ряда.       Только успел он добежать до рухнувшей палатки, которая, как он надеялся, хоть ненадолго станет западнёй для птицеобразного чудовища, как буквально перед ним раздался испуганно-яростный вопль, вновь стремительно уносившийся куда-то вверх. Луций успел даже рассмотреть на долю секунды два силуэта — птица-монстр и подхваченный её огромными лапами за подмышки человек. Очевидно, тварь то ли оказалась шустрее и успела высвободиться раньше, или же скорее вовсе просто сбила палатку на лету, и, не останавливаясь, утащила с собой другую подвернувшуюся ей дезориентированную жертву. Центуриону не хватило считанного мгновения.       - Всем перестроиться «черепахой»! - проревел он. - Они атакуют сверху! Если схватят — сразу бейте по ногам!       Команду подхватили центурионы и командиры младшего звена, быстро сообразив проверенную тактику борьбы против атакующего сверху неведомого противника. Луженые глотки командиров с их хрипящим рёвом оказались отличным сигналом в этой густой и обволакивавшей непроглядной мгле. Отрезанные, в большинстве своём, друг от друга восьмёрки-контубернии, не теряя времени, выстраивались боевым порядком на возвышенности вала и на улицах между рядами палаток, пригнувшись к земле и окружившись стеной щитов. Даже перед лицом совершенно незнакомой и потусторонней угрозы, при практически нулевой видимости, подразделение армии Рима, пусть и частично состоявшее из почти что новобранцев, сумело продемонстрировать свою дисциплину и сплочённость.       Прижавшиеся к сырой и холодной земле стальные полусферы из сомкнувшихся высоких щитов действительно оказались наиболее действенной тактикой. Достаточно было одной спикировавшей на такую, состоявшую из двух контуберний конструкцию, пернатой химеры. Та, не иначе лишь как благодаря чуду или животному инстинкту, в последнюю секунду умудрилась не напороться растопыренными для захвата лапами на острия дротиков, внезапно высунувшихся на месте двух разомкнувшихся щитов и взмыла стрелой обратно вверх с испуганным визгом. И ситуация переменилась. До солдат доносилось едва слышное хлопанье крыльев и отдалённое эхо человеческих, отчётливо женских голосов этих созданий, опустившихся чуть ниже, но всё ещё зависших над ними где-то в мутной пелене тумана - слишком высоко для прицельного броска пилума. Птицы-химеры о чём-то кричали на неизвестном никому языке, впрочем ничуть не напоминавшем птичий клёкот или что-то подобное ему. Было неясно - перекрикивались ли они между собой или кричали что-то находившимся внизу легионерам.       Нельзя было понять, сколько продлилось это напряжённое выжидание новой атаки с воздуха - у занявших оборону легионеров просто не было возможности следить за временем. Но новых попыток атаковать готовых встретить врага солдат гарпии так и не предприняли. И в какой-то момент и эхо галдящих, перекликающихся между собой криков неведомых монстров-птиц, и хлопанье их крыльев стали удаляться, становясь всё тише, всё дальше. И вскоре над лагерем повисла лишь напряжённая тишина, перемежаемая лишь негромкими, вполголоса фразами солдат и офицеров друг к другу, да лязгом железа плотно сомкнутых щитов. Никто не был уверен - покинули ли птицеподобные химеры окрестности холма, опасаясь серьёзной схватки на земле и удовлетворившись имеющейся добычей, или же только притаились в затянутой мороком высоте, ослабляя бдительность людей? Лишь на рассвете, когда сквозь клубы тумана сначала стали пробиваться лучи солнца, а затем и само густое, лиловатое марево стало быстро рассеиваться, открывая утреннее, неприветливо-свинцовое небо и окружающий людей лагерь с потухшими кострами, была возможность выдохнуть с облегчением. Подразделения вексилляции всё ещё пребывали в состоянии полной боевой готовности — но щиты «черепах» наконец разомкнулись.

***

      На спешном утреннем снятии лагеря и подготовке к выходу, когда командирам удалось полностью восстановить дисциплину в строю и окончательно прояснить произошедшее, был произведён подсчёт потерь. Всего пропало без вести семеро легионеров, четверо из которых находились в патруле на валу и, очевидно были застигнуты врасплох в полудрёме ещё в самом начале нападения. Ни пропавших солдат, ни какой-либо из птицеподобных тварей не было найдено ни в лагере ни в окрестностях — ни в живом ни в мёртвом виде. Десяток солдат получил травмы в возникшей посреди непроглядной мглы давке и суматохе, а один лежал со сломанной ногой и, вероятно, отбитыми рёбрами. Впрочем, он оказался даже в немалой степени счастливчиком — когда крылатая химера подняла его в воздух, он исхитрился полусвободной рукой быстро выхватить кинжал и ткнуть им в пернатую голень не очень-то надёжно ухватившей его похитительницы. Та с диким воплем разжала когти и солдату повезло упасть не на землю или кому-то на голову, а на одну из пустых палаток с высоты не меньше четырёх шагов и даже не свернуть себе шею.       Как выяснилось, немалая часть солдат и офицеров даже не поняли поначалу, кто на них напал, слыша с другого конца лагеря лишь отдалённые крики товарищей. В суматохе решили, что какое-то из местных варварских племён сумело подкрасться и пошло на штурм лагеря под прикрытием тумана. И здесь вновь оставалось отдать должное офицерам, которые в обстановке полной дезориентации сохранили контроль и порядок над своими подразделениями.       Худшим последствием неведомой ночной напасти было нынешнее смятение, посеянное в рядах солдат, особенно среди новобранцев. Быстрый сбор лагеря и приготовление к дальнейшему выступлению должны были занять легионеров и отвлечь их от ненужных, а то и упаднических мыслей. Кроме отбоя, солдат всегда должен быть занят делом — это было самой очевидной истиной римской армии. Но тем не менее, даже во время сбора, уже в первые часы после рассвета слухи успели распространиться среди солдат с чудовищной скоростью и приобрели совершенно немыслимые формы. Так, одни рассказывали, будто бы место на котором они стояли, проклято и что местные племена рассказывали какие-то байки о «злом тумане» из этого леса, окутывавшем холм, и в котором, во времена их предков бесследно исчезали люди. Другие же наоборот, склонялись к версии о том, что это происки и чёрное колдовство проклятых германцев. Какой-то из новобранцев, очевидно, весьма суеверный медиоланский галл и вовсе вполголоса говорил, что «адские птицы» это дурной знак богов, предвещающий им всем скорую и страшную гибель.       Луций, подчинённые ему центурионы и деканы контуберний прикладывали все силы, дабы пресечь всяческую нелепую болтовню и паникёрство, справедливо расценивая это едва ли не как подрыв боевого духа легионеров. Луций по поводу пущенного слуха о дурном предвестии кончины лишь усмехнулся, но в этом не было ничего смешного — такое стоило жёстко пресечь на корню. Вся эта колдовская мерзость теперь накладывалась на глупые суеверия варваров, пусть и союзных. Уж чего, а смерти в бою легионер великого Рима страшиться точно не должен. Но центурион понимал и то, что не так-то просто одолеть самого коварного врага — того, который развеялся с лучами солнца, но продолжал сидеть в голове.       С другой стороны одна мысль после прошедшей ночи всё же немного его радовала. Может быть этот странный туман с таящимися в нём гигантскими птицами и есть неведомое чёрное колдовство таинственных заклинателей — из племён маркоманов, или херусков, или иных варваров. Может и так. Если это те самые гарпии, вызванные из недр подземного мира и утащившие семерых его солдат в царство мёртвых, к Плутону или на сьедение своим плотоядным питомцам… страшная участь, которую побывавшему не в одной битве ветерану не хотелось представлять. Но стало ясно и то, что здесь они, видимо не шибко-то и сильны и даже трусоваты, если предпочли действовать под покровом непроглядного тумана и отступить при первом же мало-мальском сопротивлении.       Но самым главным было то, что смогли доказать как он, так и незадачливый когорталис со сломанной ногой. То, что демонстрировали и алая кровь на лезвии его гладиуса и кольчужном панцире; и пара больших, почти в локоть длиной, угольно-чёрных перьев, найденных посреди опрокинутой палатки, за которую гарпия, очевидно, зацепилась крылом. Этих созданий, будь они хоть из подземного царства Плутона, хоть ещё откуда бы то ни было, можно ранить, как и простых смертных. Они боятся острий пилумов. Они вовсе не бесплотные, зловещие духи под покровом ночи и мглы - они из плоти и крови. И истекают кровью, как и люди. А значит, умирают они, как и люди. Но не нужно терять бдительность — пусть сейчас и нет того самого отвратильного лилового тумана, было ясно и ещё одно - теперь стоило ожидать атаки врага даже с неба.

***

      Центурии вексилляции маршировали на север. Луций старался отогнать подальше назойливые мысли и отпечатавшиеся хаотичными обрывками воспоминания о странной, потусторонней мерзости и хотя бы ненадолго сосредоточиться на насущных делах. Сонные, мрачные солдаты, то и дело нет-нет, да поднимавшие взгляд к пасмурному небу, старались держать темп, а дождь стал немного сильнее. Но даже таким темпом, по соображению Луция, уже к середине следующего дня они прибудут на место и объединятся с частями XVIII легиона. В конце шестого месяца августа 762 года от сотворения Города пропретор Германии Публий Квинтилий Вар спешно объединял все силы, находившиеся под его командованием для подавления нового восстания...