серебро

— Прогулки на свежем воздухе полезны для здоровья, — уверенно говорит Оля, закончив завязывать шнурки на Сониных ботинках. Она не то чтобы разбирается в психофарме. Она слово-то такое узнала два месяца назад, когда заказывала в даркнете таблетки для Сони. А надо было разбираться. Надо было в восемнадцать лет пойти в мед, отучиться на психиатра, только чтобы подобрать нормальные лекарства, от которых Соня бы не сошла с ума сильнее. Она не сумасшедшая, поправляет себя Оля. Нет такого слова, люди не теряют рассудок, они болеют. И Соня болеет. И Соне нужна забота, ей нужно понимание, терпение, мягкая инициатива, и уж точно Соне не нужен оценочный ярлык, что бы она ни сделала. Если бы Оля, блять, знала, что эти таблетки не помогали изначально, Соне бы не было так плохо сейчас. Основное, что Оля поняла теперь из судорожного поиска в гугле — если от препаратов, предназначенных для Сони, не хочется спать — это плохие препараты. А Соня не спала, Соня металась по своей полутораспальной кровати в трёх метрах от Оли, засовывала голову в наволочку, расчёсывала руки и шею в кровь, срывалась в ванную. Оля не спала тоже, всё время хотела, но вполне обоснованная тревога держала её в тисках. Она почувствовала себя матерью грудничка — правда, груднички не пытались разбить оконные стёкла. Кроме того, оказалось, что когда человек забывает себя от таблеток — это немного ненормально. Самую малость. Оля честно пыталась напоминать. Она садилась на Сонину кровать, держась на почтенном расстоянии от тела, и рассказывала. Не о Венеции — о Венеции было рано, Оля же не хотела истерики. О Марь Иванне, о Боттичелли, о дворнике, о дурацких стихах, об общаге МГУ и олимпиадах по программированию. О том, что Оля сама знала. На следующий день Соня могла вспомнить целое ничего, как будто у неё не было личности, как будто она была не Соня, а пробел. Иногда Соня думала, что её похитили. Она начинала визжать, бросаться непривинченными предметами, угрожать, что вспорет себе вены зубами, плакать так по-детски, что у Оли разрывалось сердце от ужаса и усталости. Она думала: «Может, выпустить тебя побегать по холоду?» И только на второй месяц этой «терапии» она начала подозревать, что препараты ухудшают положение! Феноменальная тупость! Это были очень плохие полтора месяца, и следующие будут не сахар, но теперь Оля хотя бы знает, что Соне нужно новое, правильное лечение. А ещё ей нужны прогулки на свежем воздухе. Им обеим нужны — ведь прогулка до клиники Рубинштейна не считается, Оле было не до рассматривания красот родного города. Оля сидит на корточках и смотрит на Соню снизу вверх, но всё равно чувствует себя родительской фигурой. Соня бледная, худая и измождённая — еле на ногах стоит, и Оля почти уверена, что обратно её нужно будет тащить на себе волоком. — Мы ездили в лагерь после девятого класса, — тихо говорит Соня, открывая входную дверь и шагая на крыльцо. — Нет, после десятого. После девятого я ездила в спортивный, а ты в лагерь для одарённых детей, — поправляет Оля и давит из себя улыбку, поднимаясь. — Мне казалось, мы были младше. Оля хочет сказать: «Доверься мне, я знаю». Но вместо этого выходит следом за Соней и спрашивает: — А какая разница? Главное, что ездили и ты это помнишь. Соня смотрит, и её глаза блестят (Оля надеется, что из-за фонаря над крыльцом). — Всё смутно в голове. Мы сбегали в лес, кажется? — И вернулись с полными карманами черники. И ты чуть не наступила на ежа. — Оля аккуратно тычет Соне в плечо, подгоняя. Всё ещё держится на расстоянии. — Правда? — Соня удивляется с детской наивностью в голосе. — Я этого ежа потом тащила в кепке! — Теперь Оля улыбается искренне. — Спасибо, — бормочет Соня и замолкает. Они закутаны в шарфы не только в целях конспирации. В Зильсдорфе, сказочно тихой и уютной деревушке на тридцать балочных домов и три узенькие улицы у автобана, впервые за зиму снег не превращается в лужи, только добравшись до земли, а остаётся аккуратным белым пушком на всех горизонтальных поверхностях. Очаровательные, крупные и мягкие снежинки падают на их лица и тут же тают, оставляя мокрые следы. Оля впитывает немецкий пейзаж и краем глаза наблюдает за Соней. На щеках той впервые за долгое время появился румянец, и она ловит снежинки языком. Соня ужасно напоминает саму себя десятилетней давности, будто они отмечают Новый год на площади Восстания, и нет ещё шрамов. — Помнишь глинтвейн? — Помню, — Соня снова улыбается, и Оле хочется, чтобы она улыбалась всегда. — Могу устроить хоть сегодня. — Откуда у нас вино? — Давай пока остановимся на вишневом соке, хорошо? Соня смеётся. Её смех разлетается между стенами домов, падает в колодец, забирается в чью-то каминную трубу. Оля идёт чуть позади, и теперь она решается положить руку на Сонино плечо. «Спасибо, что ты всё это помнишь». «Я не могу это забыть».