Избавь меня от боли

Первое что он помнил — жуткая головная боль, разрывающая череп и перемалывающая в крошку мозги. Она мерно пульсировала, словно кто-то пытался надуть его голову, как воздушный шарик. Он попытался открыть глаза и коротко захрипел, когда в лицо ударил яркий белый свет, такой пронзительный, что практически выкалывал глаза, неестественное электрическое сияние усилило головную боль. Из горла снова вырвался жалостный хрип, он понадеялся, что его никто не слышит. Того грязного, двоившегося в глазах переулка, что он запомнил в наркотическом бреду, явно не было. Вернее, его самого там не было. Может, он наконец-то умер? Стоп. В голове снова звякнул металлический шарик непрошенной мысли, незваной и до рези пробуждающей дежавю. «Почему я хотел умереть?» — мелькнула неожиданная мысль, словно искра в темноте, и он ухватился за нее, как за спасительную соломинку, слишком тонкую, чтобы вынести его к твердому берегу из пугающе стремящейся волнами неизвестности происходящего. Раздался нечеткий строй расплывчатых голосов, отдающихся эхом в затуманенном сознании. Кто-то встревоженно повысил голос прямо над его ухом, второй неизвестный раздраженно и нетерпеливо что-то доказывал, с каждым разом все слабее возражая первому голосу. — …равление, передоз наркот… — …хватит пытаться спасать тех… — …не хотят умирать! Ты просто… Он пронзительно захрипел, откидывая голову как можно выше. Раздался звук шагов, его подхватили под спину и помогли сесть повыше. Ну как, помогли? Посадили повыше. Что-то твердое настойчиво толкнулось между зубов, чьи-то грубые пальцы потянули его за нижнюю челюсть, заставляя распахнуть рот, и закинули на сухой, едва ворочающийся язык безвкусную, крошащуюся на зубах таблетку. Он шмыгнул носом, в горле всплыл нарастающий рвотный рефлекс. Об зубы неприятно стукнулось стекло, в рот хлынула живительным потоком горьковатая вода, он жадно глотал ее, не замечая таблетку, пока обессиленно не откинулся обратно на подушку. Рука похлопала его по спине и снова заставила привстать, в ушах четко, почти по слогам прозвучала отвратительная фраза с резким неприятным акцентом: — Открывай глаза, живчик! Тебя сейчас снова вывернет… Снова взорвался комок в горле, выплеснув содержимое в больничный серовато-синий пластмассовый тазик. На глаза брызнули слезы, он едва не захлебнулся, грудь сдавило тяжестью незаслуженной жизни, незаслуженной заботы и внимания. Все смешалось в перекати-поле из толстых иголок, но в нетрезвой голове, кажется, отвалился кусок гнили от насквозь ядовитого нутра. Маленький, но отвалился.

***

Он плохо помнил, все было как в тумане, что происходило за это время. может это были дни, может недели, а может минуты. Он много спал, а просыпаться не любил: едва мысли приходили в ясность, как отвратительный ультрамариново-кислотный свет ламп бил даже сквозь веки, ему давали таблетки, воду, иногда — безвкусный бульон. Он не видел снов, каждый раз проваливаясь во все более глубокую и непреодолимо вязкую, черную беспамятность. Эта густая, как кисель, тьма накрывала его с головой, неохотно и крайне редко уступая место режуще-острому ультрамариновому электрическому свету. Ему было слишком сложно решать с кем остаться, за кого уцепиться безвольной бледной рукой… И он сдался. Этот мир сделал выбор за него. Обидно, но он сам отказался. Он отказался от имени, от звания, от рода, от шанса. От шанса выкарабкаться из того полного отчаяния болота, в котором он похоже увяз навечно. Ультрамариновый свет резанул по глазам, окончательно отрезая единственное, что у меня ещё оставалось: его самого.

***

— Назовите свое имя! — агент Каутер хлопнул ладонью по абсолютно белой поверхности стола. Сидящий напротив него мужчина без возраста даже не вздрогнул, лишь продолжил смотреть куда-то сквозь агента немигающим взглядом, в котором, как ни странно, не было ни решимости, ни воли, ни страха. — У меня нет имени. Этот ответ прозвучал уже в пятый раз, агенты ГИДРЫ голову ломали над найденный в переулке наркоманом, который принял единственный раз в своей жизни десять грамм героина и остался жив, пролежал в специализированном диспансере от силы неделю. В дверь допросной постучали и вошли, не дожидаясь разрешения или отказа. По глянцево-черному полу цокнули каблуки матово-бархатных туфель Стефании Беннет. — Ты не устал, Марк? — У тебя информация. Перебив друг друга агенты на пару секунд замолчали, установив ментальный контакт и Стефания продолжила, повернувшись на этот раз в допрашиваемому мужчине. — Это было несложно для меня, Локи Одинсон. Буду звать тебя по имени, поскольку большего ты не заслуживаешь, а твоего титула я, увы, узнать не снизошла, — вкратчиво проговорила агент, присаживаясь напротив него. Локи вздрогнул всем телом, его пальцы, на прикованных к столу наручниками руках, затрепетали в судороге и дернулись, пытаясь выпутаться из сплетения платиновых колец. — У меня больше нет права на имя! — вдруг истерично выкрикнул он, вскакивая со своего стула и опрокидывая на Стефанию все ещё прикованный к его рукам стол. Та недовольно сделала шаг назад и одним рывком поставила стол на место, заставив Локи потерять равновесие и упасть. Раздался омерзительный двойной хруст, и Каутер, не вытерпев, отстегнул наручники, деактивировав магнитный замок нажатием на кнопку на прикрепленном к его часам брелоке. Локи тяжело дыша, словно загнанный на заклание зверь, вжался в стенку, вцепившись в сломанную в двух местах руку. Кисть неестественно изогнулась, как и обязанная быть прямой кость пониже запястья. Марк усмехнулся, заставив себя подавить насмешливое фырканье: это перед ним тот самый захватчик Нью-Йорка, так вдохновенно вещавший о славной миссии своей: освободить «жалких мидгадцев» от свободы. — Зачем ты освободил его? — Стефания резко развернулась на каблуках к Марку и стальными клешнями серых глаз вцепилась в него. Агент сглотнул, открыл рот и беспомощно захлопнул его, не в силах придумать оправдание. — Он бы раздробил себе кость… — прошептал Каутер, указывая на пленника. Тот зло оскалился и с трудом поднялся на ослабевшие от агонии ноги. — Нам это неважно! — рявкнула Бэннет. — Ты свободен! — и, повернувшись к зеркальной стене, проговорила, едва сдерживая нетерпение. — Позовите Пирса. Ключ от наручников Локи перекочевал из рук Марка в карман агентессы. Вошедшие агенты грубо вздернули пленника за плечи и усадили обратно за стол, снова прикрепив к нему наручником на здоровую руку. Автоматические двери снова распахнулись и в допросную прошествовал мужчина в белой рубашке. Остальные агенты покинули помещение по взмаху его руки. Начальник на секунду задумался, а потом повернулся к Локи, сочувствующе оглядывая его с ног до головы. — Итак, полагаю, тебе не очень нравится находиться сейчас здесь в таком положении, — вкрадчиво заметил он. Локи фыркнул, пряча за остатками гордости боль и страх. — Итак, полагаю, вы — человек, предпочитающий сразу переходить к делу, — отмеренная с ювелирной точностью доля сарказма и уважения легла ширмой в голос бывшего бога, вызывая усмешку и удивление в глазах собеседника. Тот кивнул и присел напротив Локи. — Так к чему эти риторические вопросы? Я в крайне невыгодном положении, будем называть вещи своими именами, у вас в плену. Но я жив, а значит, либо интересен Вам, либо нужен. — Попади не в бровь, а в глаз, — усмехнулся мужчина, явно цитируя кого-то. — Итак, Локи... — Нет. — Что? — удивлённо переспросил мужчина. — Не называйте меня так. Я потерял это имя, когда потерял честь и достоинство, — сквозь зубы процедил пленение, утыкаясь взглядом в белую поверхность стола. Несколько минут они сидели в полной тишине, которая, как ни странно, казалась правильной. Она нужна была для следующего шага в разговоре. Удивительно, но, разговаривая с Локи, Александр Пирс будто дрейфовал в шторме, понятия не имея, куда повернется разговор в следующую секунду. Обычные вопросы с целью вербовки проходили по стандартной схеме, по определенному шаблону. Но Локи искрошил все шаблоны, а потом потоптался на них с особым рвением и ненавистью. — Как же прикажешь тебя звать? — мужчина приподнял бровь и оглядел полубога с ног до головы. Тот до побеления сжал губы и скрипнул зубами не то от гнева, не то от бессилия. — Мне все равно, — последовал равнодушный и почти отчаянный ответ. Голос Локи едва подрагивал, словно Пирс насильно вытягивал из него слова. — Потом разберёмся с твоей честью и именем, — отрезал Александр и в упор посмотрел на Локи. Он отпустил глаза, задерживая дыхание. Что же, похоже возражений не принималось, да и не было. — Я полагаю, ты оказался в крайне незавидном положении, — уже тихо и вкрадчиво продолжил глава ГИДРы. — Ты проиграл, лишился войска, явно взятого взаймы у кого-то посильнее нас вместе взятых, — что-то дрогнуло на лице пленника и Пирс довольно ухмыльнулся. Это был весьма сомнительный и ненадежный ход, но похоже лёд тронулся. — Ты никому не нужен ни на Земле, ни в Асгарде. Теперь ты для всех досадная обуза, а казнь или смерть в бою была бы для тебя предпочтительней унизительного недозаключения. Но даже в этом тебе было отказано, и ты выбрал весьма сомнительный способ утопиться в аду: передоз наркотиком. — А вы, разумеется, можете предложить мне что-то получше? — издевательски выплюнул Локи, закатывая глаза. — Как насчёт, все забыть? Стать кем-то другим и приносить пользу миру? Внутри от слов непонятного мужчины заворочался странный червячок. Все забыть? Слишком заманчиво, чтобы быть правдой, слишком гладко. — Ну так что? — поторопил его с ответом Пирс, поглядывая на часы. — Д-да, — голос непроизвольно дрогнул. — Я согласен.