Пролог
9 марта 2022 г., 02:18
Почему оскал оргазма и агонии совпадают?
© Макс Фрай
Опосля знаменательной битвы супротив нефилимов чудовищных минуть уж успело несколько месяцев; отошла весна прочь, расцвела природа, да в скорости зноем летним исполнилась, тяжестью пыли дорожной, осевшей на листве зелёной городских древ да кусточков, томящихся меж многоэтажек каменных; лето, то бишь, царило нынче в разгаре самом, душным было не шибко, но, всё одно, жаром пылало солнечным, как и надлежит то лету всякому, как ему то предписано. Снял одежды тёплые люд городской, в открытые обрядился, в лёгкие, жёны в платьях воздушных да тоненьких обращали на себя взгляды мужеские, каждодневно детвора во дворы высыпала исправно для игр да веселья ребяческого, ведь тепло да раздольно стало, сырость отошла весенняя; словом, преобразился шибко град человечий, с коего продолжается ныне повествование наше, град тот самый, где квартирка одна притулилась в многоэтажке старой, невеликая, за дверью чёрною.***
Нелюдно было нынче в магазинчике табачном некоем, что расположил свою вывеску тёмную меж пестроты иных, меж магазинов несметных, что вдоль по улице вереницей выстроились, будто очередью столпились нескладною; день пасмурный царил во граде, по работам разошёлся люд, да впрочем, парней парочка по магазинчику сему расхаживала, мужчина рослый на кассе за покупку с продавщицей рассчитывался, что за прилавком стояла единственным, за обширным да длиною внушительным, — прежде стены с товаром пребывал сей прилавок тёмный, цветом под стать убранству прочему. А у прилавка сего, левее мужчины да на расстоянии некоем, Гавриил во стекло витрины вглядывался, хмуря брови надменные чёрные да сложив за спиною крыла. Весь в чёрном был архистратиг мрачный, как обыкновенно то у него водилось; во спортивках привычных да шлёпанцах стоял он, засунув руки в карманы толстовки распахнутой, с полосами белыми, парными, вдоль рукавов; а на футболке ныне череп красовался белый, обширный, ибо почудилось Гавриилу давеча, что шибко невзрачна его футболка обычная, без рисунка всякого, — не по душе она простотою сей ныне. — Гавр! — окликнул вдруг архангела глас знакомый, тоненький; обернулся Гавриил тотчас, отвратил лик от прилавка табачного да на дверь позади поглядел растерянно, мрачно; да и завидел тут же Уриила тщедушного да Рафаила степенного, сдержанного: Уриил вошёл прежде, улыбнувшись другу радушно, и поднял брови Гавриил с удивлением лёгким, узрев, что нет ныне на архангеле маленьком пальто его обширного, что извечно лишь глаза своей громадой мозолило, неуместная да тяжкая ноша; а вместо пальто сего во костюм был облачён Уриил во спортивный, цвету блекло-бордового да с полосами продольными по рукавам да штанинам; засучены были рукава кофты лёгкой, без капюшона, нараспашку оставленной, да и штанины-то были подвёрнуты так, будто шорты из них соделать думали, обнажив взгляду ноги худющие; футболка цветом темнее чуть под кофтою этой пряталась, не облегала стан тощий, великовата была размером. Шаркнув подошвами кедов бодро, встал Уриил пред Гавриилом весело, засунув руки в карманы спортивок, и заприметил архистратиг, сверху вниз на него взирающий, что и власы-то урииловы ныне отнюдь не прилизаны, а топорщатся так, точно в века незапамятные, когда были друзья мальчишками, несведущими в бедах покамест. — Мелкий? — усмехнулся Гавриил невольно, бровь изогнув, да радость сдержанная вдруг промелькнула во гласе грубом при виде таковых изменений. — Смотри! — раскинул руки Уриил тем временем, да Рафаил подошёл вдобавок, за ним встал; и удивился Гавриил лишь пуще, ибо и доктор степенный во костюме пребывал спортивном, в серовато-синем по цвету; а заместо футболки летней во свитере был Рафаил, во привычном, с высоким рифлёным воротом. — А? — Уриил крутанулся на месте, руками взмахнув бодро, засмеялся звонко, прекратив обращаться да слегка пошатнувшись при этом, взъерошил власы рукою, взглянув на Гавриила очами искренними, цвету разного. — Куда шубу дел? — хмыкнул Гавриил с дружелюбной усмешкой во гласе, оборотившись к друзьям окончательно да рук из карманов не вынув. — Не поверишь! — всплеснул руками Уриил улыбчивый. — Сжёг! Сжёг к чёртовой матери! И прыгал по ней столь долго, что закружилась башка! — И не восстанет из пепла, аки феникс живучая? — осведомился Гавриил мирно, наблюдая эти очи радостные, столь счастливые ныне по той причине, что сумело сердце измученное силы найти в себе, волю в себе обнаружить, дабы скинуть с плеч вековую да гадкую ношу, с души сбросить, укутанной наглухо, свободу от духоты сей обресть. — Да какой там феникс? Лишь дохлая курица! — вскинул голову Уриил победно, в ответ глядя в глаза тёмные, чернотою очерченные. — Вот и круто. — Заключил Гавриил с косою ухмылкою, да добавил спокойно, с задумчивостью печальной тайною: — Мёртвым ходу нет до живых. Уриил кивнул тут же, соглашаясь со словами сказанными, да на Рафаила засим обернулся. — А ты-то чё? — воздел на него взгляд архистратиг с любопытством сдержанным. — Помыслил, за компанию следует, — ответил Рафаил, улыбнувшись, да взглянул в ответ очами печальными, светлыми; и в который уж раз дрогнул шрам поперечный да страшный, рассекающий уста собою, всякий раз обращал Гавриил своё внимание, бросая взор неучтиво, невольно, как приходит сей рубец во движение, лишь только молвит Рафаил что-либо али же улыбнётся, как ныне. — А что? Сия одёжа практична, — добавил чернокрылый архангел с улыбкою прежней, наблюдая взгляд друга да разумея во всякий же раз. — Во время, от дел свободное, порою хочется разнообразия всяческого. — Да ты глянь! — встрял Уриил, смеющийся весело, к Гавриилу он подошёл ближе да дёрнул за толстовку расстёгнутую, отверз пуще, футболку показал товарищу под мирным взором архистратига. — Новая? — воздел он взгляд на Гавриила. — Праздничная, — ответил тот с ухмылкой ехидною. — Повеселей захотелось одеться. — «Повеселей»! — и тотчас согнулся Уриил в хохоте громком, руками себя обхватив, покачал головою, растрепав власы тряскою пуще: — Ну ты как обычно, Гавр! Гавриил ничего не ответил на это; смотрел он молча на друга хохочущего, на звонкого архангела маленького, что смеялся весело, трепеща оперенными крылами, да искренним был во смехе том, без актёрства да притворства возможного; а засим и сказал архистратиг, наконец, да не громко, спокойно, вполголоса: — Рад наблюдать тебя прежним. Осёкся Уриил согнувшийся, замолчал, пред собою уставившись, засим выпрямился, поглядел на товарища с растерянностью странной на лике, а после потупился, губы поджал печально, опустил лохматую голову да ничего не сказал. Хмыкнул тогда Гавриил, руку левую из кармана выудил да хлопнул друга по спине тощей, к себе прижал неучтиво да и повёл так неторопливо прочь, из магазинчика сего да наружу. …Покинули друзья втроём магазин табачный, позади оставили, направившись неспешно невесть куда по улочке людной, и поначалу к Гавриилу прижатым Уриил тащился, спотыкаясь неловко, ибо неудобно идти было; а засим отпихнулся задорно, повеселев опять, вперёд вырвался да первее пошёл, оборачиваясь на товарищей да бросая взгляды лукавые. И разговоры бодрые друзья постепенно затеяли, — болтали о чуши всякой, о житие земном человечьем, о том, что занятного есть в городах, что в них глупого, что в них ладного; Гавриил шутил сдержанно, отпускал ехидные колкости, с Рафаилом забавы ради спорил, коль заходила речь о темах научных; Рафаил вещал с видом спокойным, не обижаясь на поддёвки товарищей, да лишь пуще насаждал разумения собственные, откликаясь на сию провокацию; Уриил вокруг скакал бодро, подвижный да юркий, Гавриила задирал порою, и словно мальчишки малые принимались они пихаться друг с другом в шутку, будто лет им не несметные тысячи, будто не архангелы они почтенные Сефирота божеского, а юнцы без забот да тягостей. А забот ныне им и впрямь поубавилось: оказалось, что отпуск этакий Рафаил да Уриил себе выгадали, прежде занятые шибко, да посему на Небесах им объявляться не надобно часто, а так, лишь время от времени; да и Гавриил оповестил затем, что дозволил ему Господь на Земле средь людей быть и далее, ибо разъяснил ему архистратиг доходчиво, что, дескать, люд человечий он так охраняет от бед, наблюдает самолично, то бишь, да курирует наблюдателей прочих. — А войн нынче нет, всё одно, — добавил Гавриил, плечами пожав задумчиво, когда до дворов глухих устремилась компания их, с людных улочек порешив уйти. — Боги с лет стародавних попередохли все… В мирах тишь. Воевать и не с кем. До нас порой бывают отдельные вылазки со стороны Клипот, но то не войны, а так, лишь мелочь. Начала за городами смотрят, чуть что — доложат. В общем… — вздохнул архистратиг, голову пуще поднял, на небеса поглядел облачные, — …скука смертная. — Закончил он мрачно, наблюдая, как плывут облака кучевые по небосводу клоками великими. — А что не скука? — поглядел на него Рафаил. — Кропить кровью земную твердь? — О, в этом точно ни толики скуки. Засим, по дворам бродила троица друзей время некое, по закоулкам, где покамест не наблюдалось люда, — без страху гуляли товарищи, так, будто нет для них опасности никоей, словно бы не таит в себе темень подвалов да подворотен угрозы рогатой всяческой; Гавриил к тому времени уж банку пивную осушить успел, бросил прочь бессовестно, на асфальт дороги дворовой, — да Уриил подоспел, соскочив с поребрика ловко, пнул банку злосчастную весело, так, что устремилась она вперёд с грохотом звонким, поскакала чрез дорожные камушки; да наперебой друзья её гонять засим принялись, толкая друг дружку коварно да шурша оперенными крылами, окромя Рафаила серьёзного, что равнодушен остался к веселью сему сомнительному. А после, с подачи Уриила лукавого, затеяли забаву следующую: обосновались на одной из площадок детских, пустующей ныне да тихой, на карусель невеликую втроём уселись, да, обращая её по кругу, кости игральные ввысь подбросили, что выудил Уриил из кармана; и поначалу осудил Рафаил задумку друзей бессовестных, да засим, вздохнув, рукою махнул да и внял азарту всеобщему; и в том придумка была у товарищей, что по очереди бросали они кубы игорные, и которое число на них выдастся, — в таковое по счёту окно многоэтажки соседней заглянуть игроку надобно, а опосля рассказать, что же там за картина взору представилась. И тот победил, чей рассказ интересней выйдет. Поочерёдно взмывали архангелы ввысь к окнам многоэтажки каменной, бередя воздух взмахами крыл великих, усердно чрез стёкла оконные вглядывались, опираясь о подоконник невольно да пыль летнюю роняя с рам, — а опосля возвращались обратно, на карусель невеликую, да вещали товарищам, каково житие человечье. Да в итоге, на раз этак пятый, Уриил, воротившись к друзьям от окна, возвестил гордо, расплывшись в улыбке загадочной, что соитие ему удалось застать в невеликой спаленке, изощрённое шибко; и опосля рассказа сего, наплевав на честность всяческую, выдумывать как один все принялись: в гаврииловых окнах оказались, невесть каким образом, президент человеческий, распивающий кровь младенческую за столом праздничным, надувной динозавр в рост действительного да, внезапно, гигантский гамбургер; Рафаил же всерьёз утверждал, что узреть удалось ему деву, лезгинку пляшущую, хор цыганского табора да попадью, что гнала самогон; Уриил же друзьям не уступил в искусности, — да засим подрались невольно, во лжи обвиняя друг друга, загремели наземь с карусели детской, скрипом жалобным ответившей вслед. Да помирились вскорости, на скамью, помятые, сели, что близ качелей была в стороне. — Если чё… — пробурчал Гавриил угрюмый, посередь сидящий да пред собою взирающий хмуро, — …бургер был реально огромный. — И вздохнул неимоверно тягостно, взгляд воздев на окно заветное. …Лишь полдень едва минул, когда распрощался Гавриил с друзьями, ибо выяснилось, что дела у архистратига некие, до утра дня грядущего занят он, дескать; и уразумели всё Уриил с Рафаилом, переглянулись с ухмылками мирными, ничего не сказали, лишь руками махнули Гавриилу вослед, провожая товарища взглядами, устремились в иную сторону.***
Прежде в воздух взмывший на крылах сильных, дабы скорее добраться ко времени названному, сошёл Гавриил на твердь дороги асфальтовой, что во дворе протянулась вдаль подле дома знакомого, многоэтажного старого здания, в коем квартирка архистратига таилась издавна, секретная его резиденция, о коей ведали лишь немногие; засунув руки в карманы толстовки, побрёл Гавриил по дороге сей, мимо клумб с пестротою цветов да мимо древ, листвой зеленеющих; во подъезде исчез архангел, за собою прикрыв дверь тяжёлую, — да воротился засим обратно, но бескрылым ныне, а то бишь, зримым людскому глазу. Стянув на ходу толстовку, огляделся Гавриил, во всполох световой её спрятал, да засим на лавке обосновался хмуро, ступив на неё беспардонно да опустившись на корточки; выудив из кармана сигарету мятую, поднёс архистратиг её к губам пухлым, зажигалкою щёлкнул, раскуривать принялся, да покамест раскуривал, — наблюдал задумчиво, как тлеет на конце её бумага серовато-белая, дымок испуская удушливый. Защёлкнув зажигалку звонко, во карман её Гавриил обратно сунул, возложил на колена локти да глядеть пред собою принялся, поминутно затяжки делая да выдыхая дым сизый чрез нос, да любовался попутно на то, как сверкают во лучах солнца яркого, отогнавшего пасмурность, два перстня его: златой, известный, на руке правой, с сигилом-печатью, да новый, стальной, в виде черепа, приобретённый не столь давно да на руку определённый левую, на указательный палец. А спустя минут этак десять, запрокинув голову томно да струйку дыма невесомого призрачного над собою выдохнув, заприметил Гавриил долгожданного, взглядом вперился, голову вновь опустив, да засим засмущался сдержанно, ухмылку выдал косую, неловкую, взгляд отвёл; а по дороге асфальтовой, издалека, видать, Михаил к Гавриилу шествовал, без крыл своих цвету песочного, — и непривычным немыслимо был для глаза наряд его нынешний: вместо прежнего пальто изысканного во толстовке он рыжей был да в футболке коричневой, отыскал где-то джинсы вдобавок, каблуком ботинок при всяком шаге постукивал гулко. Но не с пустыми руками шёл златоглазый архангел ныне: велосипеда два подле себя он катил, улыбаясь сдержанно, — издалека увидал возлюбленного да, как и он, сей улыбки удержать не смог. — Это чё ещё за жесть? — вопросил Гавриил с усмешкою, со скамьи сойдя наземь, сунул руки в карманы спортивок, взглянув на сюрприз обещанный, когда встал напротив Михаил статный, остановив подле себя велосипеды, из коих справа был цвету златого, а слева же — цвету чёрного. — Великая человечья придумка, — улыбнулся ему Михаил, сверху вниз глядя ласково да любуясь любимым ликом. — Машина о двух колёсах да без двигателя. — Я знаю, что это, — хмыкнул Гавриил в ответ, наземь сплюнув окурок из уст да вдавив его ногой в пыль дорожную. — Мне интересно, за коим хреном. — Разумеешь в езде на таком? — склонил голову златоглазый архангел. — Ну малясь, а что? — Узреть я жажду, как его оседлаешь. Скривил уста Гавриил в улыбке неловкой, отвернулся, покраснев тотчас малость от смущения дикого, что во груди опосля слов постыдных ёкнуло; Михаил же усмехнулся нежно, наблюдая сей стыд, столь приятный и глазу и сердцу, да вперёд велосипед чёрный пуще выкатил, молвил: — Этот — твой. Держи. Цвет по нраву? — Чё спрашиваешь, коли сам всё ведаешь? — пробурчал Гавриил в ответ, за руль взялся, не взглянув на архангела, на коня железного поглядел скептично. — Поедем за́ город, — услыхал он засим. — Там природа чудесная. Приглядел я нам место одно, тебе хочу показать. — И с хрена ли долететь не можем? Ещё и без крыл тут таскайся… — С крылами неудобно машиной сей править. Не ворчи, роза нежная, люд человечий отдыхает так издревле. — А мы не люд человечий. За коим то хреном… — Гавриил. Прежде велосипедом чёрным за руль во руке покачивая да на него лишь глядя, воздел Гавриил взгляд резко, не подымая головы, да со взором глаз златых тотчас встретился; с улыбкою смотрел Михаил, снисходительно, да печали тайной не утаилось от Гавриила во взгляде, с него не сошедшем ни разу за весь разговор минувший. Вздохнул Гавриил с досадою, прекратив велосипедом покачивать, да и буркнул хмуро, глаза закатив: — Да пошли уже! Я ж не отказываюсь. И кивнул тогда Михаил, сощурив очи златые с нежностью да серьгами длинными в такт качнув.***
Зной палящий воцарился над твердью земною, да солнце летнее светило неистово, одаряя теплом да светом простор природный за градом людским; щебетали по кустикам птички махонькие, порхая меж стволов древесных, да шелестели листвою мирно древа леса некоего, чрез который протянулась дорога просёлочная, кое-где каменистая, пыльная; машины проезжие наблюдались здесь редко, ибо далече было отсель до города, лишь домишки деревянные встречались порой на пути, покосившиеся, древние, но с огородами опрятными, ухоженными, ограждёнными заборами ветхими. По сей дороге просёлочной и стремились нынче велосипеда два, златой да чёрный; вздымая пыль из-под колёс рельефных да огибая дорожные камушки, Михаил уверенно ехал, умело правил конём железным, но разгонялся не шибко: позади Гавриил тащился, руль сжимая в руках крепче нужного да бранясь на чём свет стоит, когда трясти начинало на камушках; с усилием педали вдавливая да кое-как держа равновесие, мрачнее тучи был архистратиг злобный, угрюмо хмурящий брови чёрные, ибо к отдыху таковому, активному, не питал светлых чувств никоих. Поминутно равняясь с Гавриилом страдающим, улыбался Михаил невольно, ход замедляя да наблюдая за мрачным возлюбленным: за тем, как напрягаются мышцы отчётливо во руках его при очередном повороте руля, как дыхание тяжкое срывается с уст приоткрытых пухлых, как вздрагивает на подлых камушках округлость живота упругого, мягкого, объятого тканью футболки; на прочие прелести любовался Михаил не менее, улыбаясь лишь пуще, когда пружинило седло велосипеда чёрного на дорожных ямках да кочках, одаряя толчком гавриилов зад да содрогая сим чресла стройные. А Гавриил, дыша тяжко от натуги шибкой да проклиная мысленно всё на свете, замечал эти взгляды, косился на архангела молча, — да из-за взглядов-то сих и не бросал затею эту тягостную, смущаясь люто да взор отводя. — Не устал? — заслышал он вскоре спокойное, чуткое, вновь взглянул на Михаила слева, что смотрел на него с улыбкою. — Чёрта с два, — бросил Гавриил сердито, до скрипа сжав рукояти руля да на дорогу воззрившись хмуро. — Всё бранишься, — покачал головой Михаил. — Да взгляни же, сколь щедрым для нас вышло Светило великое ныне, теплом благостным одарило поход наш, будто нарочно. — Да, нарочно, чтоб мне было ху*вее. — Отчего же? — Мне… не нравится. Люблю, когда пасмурно. А под солнцем слепящим неуютно и дурно. — А сколь красивы местные бабочки? Наблюдаешь попутно? — Мне тут не до бабочек сраных… Сучьи камни!.. Как же я ненавижу быть зримым посередь природы… Сразу лезть начинают то мухи, то комары, то другая х*йня… — О, дурно ты молвишь, спесивец, о творениях нашего Господа. — А на кой х*й он эту срань напридумывал? Чтоб мучать спецом, походу… А коли клещ мне прилет в еб*ло? Такая мерзкая мразь, как вцепится!.. Михаил усмехнулся, покачал головой, наблюдая угрюмость Гавриила сердитого, что чрез камни усердно выруливал. — Куда ни пойди, всё сожрать тебя хочет, — продолжил архистратиг тем временем, то вперёд глядя, то на дорогу просёлочную. — Хороша же природа великая… Под древом ни встань — кто-нить кусит… На бревно ни сядь — муравей в зад залезет… В озеро ни войди — пиявка сосать привяжется… Чё за жесть… Это всё вот нах*я вообще надо?.. — Это мира система слаженная, — молвил Михаил в ответ, — Где всякий — звено весомое. Взглянул на него Гавриил, педали устало вращающий, поглядел так с минуту задумчиво, мрачно, невесть с какой и эмоцией, засим вновь на дорогу воззрился. — Ну-ну. — Буркнул он тихо. — Всякий раз ему оправданье находишь. Михаил не ответил, взгляд отвёл лишь, да улыбка с уст сошла постепенно, покуда думал архангел о чём-то, что не счёл нужным озвучить ныне; но засим, взглянув вперёд, возвестил вдруг мирно: — Ну вот и на месте мы. А добралась сия парочка нынче до посёлка глухого некоего, по руку левую он протянулся, зачинаясь домишками древними; чуть подалее, вглубь, наблюдались уж дома и каменные, многоэтажные, старые, лес смирил свою гущу, поредел да ушёл во сторону, и дорога просёлочная улицей предстала местною, пролегла меж домишек. Ускорил ход велосипеда златого Михаил, да не шибко, так, дабы Гавриил успевал за ним, и миновали они вскорости вереницу домов ближних, очутились близ брега озёрного. Поднял голову Гавриил уставший, из сил напрочь выбившийся да потому недовольный люто, узрел, педали обращая тягостно да седлом велосипедным поскрипывая, брег сей свободный, что протянулся вширь, поросший травой высоченною, — камышом да манником, колосками пушистыми, что на ветру приглушённо шуршали; по левую сторону, за дорогой просёлочной, домишки пестрели по-прежнему, отстояли от брега на расстоянии весьма внушительном, как и дорога, впрочем; не шибко ухоженным был брег озёрный, но, видать, частенько местных у себя привечал, ибо тропки различались отчётливо во траве невеликой, постепенно песком сменяющейся, коли ближе к воде устремиться; по сим тропкам и повёл за собой Михаил, свернул ловко, правя велосипед златой к камышовым внушительным зарослям; Гавриил же ругнулся сердито, остановил кое-как коня своего железного, заскрежетав ручным тормозом, свалился с седла неумело, едва ли на ногах удержавшись, да и повёз за руль по тропинке, хмурясь мрачно, за Михаилом устремился пешком. А тот уже ждал его у озера самого, посередь камышей да на бреге; продрался чрез заросли сии высокие Гавриил угрюмый, поднял взгляд, доселе под ноги глядя, да и узрел, что, велосипед златой на подножку поставив, отошёл Михаил подалее, обернувшись с улыбкою, а позади него от брега кустистого выдаётся вперёд, во гладь водную, помост деревянный, — мостки, то бишь, из досок тёмных сколоченные, простёрлись над водой озёрною, стремятся вдаль, на глубину, шибко длинные, площадкой пошире оканчиваются. — Я туда не пойду. — Немедля изрёк Гавриил, нахмурившись. — Страшно? — улыбнулся Михаил снисходительно, засунув руки в карманы толстовки рыжей. — Всерьёз? Ты полководец да воин великий, а страшишься воды озёрной? — Не страшусь я, — буркнул Гавриил, взгляд отведя да возложив велосипед во траву. Усмехнулся Михаил, склонив голову, отвернулся засим да и прошёл неспешно на мостки деревянные, что заскрипели ненадёжно под шагом; вздохнул Гавриил, наблюдая за архангелом да руки на груди скрестив, огляделся зачем-то, потоптался на месте растерянно, — да и сплюнул сердито, устремился к помосту вослед. С тревогою сдержанной в скрип да треск досок вслушиваясь, до конца самого Гавриил по итогу добрался, осторожно ступая да шаркая чёрными шлёпанцами; с опаской поглядывая на плеск воды подле мостков да окрест, поравнялся архистратиг с Михаилом, что стоял на площадке широкой да вдаль смотрел, на горизонт лесной, — да засим вместе сели они, опустились на помост во молчании да наблюдали время некое спокойную гладь озёрную, едва взволнованную ветром слабым. — Лепо тут, — подал голос, наконец, Михаил; Гавриил, о колена облокотившись да дыша тягостно опосля поездки минувшей, поглядел на него задумчиво. — Покойно да тихо, — добавил Михаил, на горизонт по-прежнему глядя да щурясь от солнца яркого, что сверкало златыми серьгами его, покачивающимися при движении всяком да под ветерком, едва различимым, власы длинные волнующим вслед; сиял неистово и обод на голове архангела, бликом мощным отражал лучи да слепил ненароком Гавриила уставшего, что глядел всё на архистратига спокойного, на лик точёный его, красивый мужескостью, на стан крепкий да на очи глубокие, злато коих на солнце обрело в себе грани янтарные, переливами света исполнилось. — Лишь звуки жития природного слух тревожат, — продолжил Михаил, рассматривая гладь озёрную да шуршащий вдалеке камыш. — Чудесны места таковые. Будто разом не стало человека в мире, да будто вернулась Земля во времена позабытые, когда, первозданная да необжитая, первобытная, грубая, зачинала она жизнь свою. И пусть скоро пришёл на неё человек — не забыть мне красоту земной тверди, не ведающей ни греха, ни крови. Защемило мышцу сердечную лишь пуще во груди Гавриила, наблюдающего речь архангела; сдвинул брови архистратиг растерянно, малость щурясь на солнце ярком, да опустил взгляд невольно, лишь только стоило Михаилу на него перевести свой взор. — Ну? — заслышал Гавриил засим улыбку во гласе глубоком. — Почто же свои очи прячешь? — Михаил глядел на него снисходительно, ласково, наблюдая, как власы короткие белые на ветерку летнем легко трепещут. — Да уж, думается… — ответил Гавриил хмуро, перстень златой теребя в пальцах невольно да поглядывая на воду сверкучую, — …не будут они так сиять на свету солнечном, как, вон, твои. — Оттого, что тёмные? — усмехнулся Михаил сдержанно, покачал головою мирно. — А ты взгляни, так и скажу, что вижу. Нахмурился Гавриил лишь пуще, опустив голову, да засим совладал кое-как с робостью подлою, поднял голову медленно да и воздел взгляд на Михаила статного, чуть жалобно как-то, будто вина на нём, Гаврииле, лежит некая за черноту глаз треклятых, словно нарочно столь тёмных да нарочно же тенями очерченных. А Михаил улыбнулся пуще, глядя нежно в эти очи печальные, да и завидел, как лучи солнечные озарили их собою тотчас, в глубину самую проникли светом тёплым, растеклись там махровым коричневым, изнутри подсветив черноту да всю глубь явив взору стороннему. — Ну? — вопросил спустя минуту-иную Гавриил угрюмо, ибо и впрямь ожидал ответа. А Михаил ничего не смолвил, всё смотрел да смотрел в его очи, любимые да столь дорогие, столь важные со времён незапамятных, и терзали эти очи сердце во груди нещадно, бередили да волновали до боли. Да посему и подался в итоге Михаил к Гавриилу ближе, не резко, медленно, не спуская с него взора пристального, пронзительного своим златом ярким, насторожил сим действием архистратига бедного, оробевшего разом да дыхание затаившего тотчас, воздел руку плавно, запустил пальцы во власы возлюбленного, запрокинув ему голову медленно, да и приник поцелуем к устам приоткрытым, пухлым, смежил веки, услаждаясь мягкостью уст; ёкнуло сердце во груди Гавриила, дрогнуло гулко, да сходу принял он поцелуй сей чуткий, закрыл глаза скорбно, коснувшись рукою слабою плеча архангела, за ткань толстовки стиснул, — и целовались архистратиги так время некое, услаждаясь друг другом под шорох камышовых зарослей да под размеренный плеск воды о мостки деревянные. Да засим отстранился Михаил, пыл смирил, улыбаясь нежно да глядя на Гавриила смущённого; а тот выпустил резко ткань толстовки его из пальцев слабых, покраснел как-то разом да отвернулся тут же, руками закрылся, подтянув к себе колена да лицо в них спрятав, и с минуту-иную сидели архангелы молча, Михаил любовался красотами местными, на возлюбленного с улыбкой поглядывая, а Гавриил от стыда сгорал люто, лик пряча да совладать силясь с чувствами во груди несметными, раздирающими грудную клетку. — Такой ответ тебя устроил? — заслышал архистратиг вскорости, да сжался лишь пуще. — У тебя — невероятные очи. — Добавил Михаил, глядя на горизонт солнечный, и твёрдость звучала во гласе его, известная, что к возражениям глуха да не потерпит разумений иных. — Одни в целом свете такие. Потому что твои. — Ну хватит соплей этих!.. — услыхал архангел в ответ бурчание мрачное, с досадою жгучей высказанное, улыбнулся, взгляд отвратив от природы, на Гавриила посмотрел благосклонно. Тот справился кое-как со смущением, голову поднял, власы рукою пригладив небрежно, но не взглянул на Михаила, отвернулся хмуро. — Я причинил тебе неудобство? — вопросил златоглазый архангел сдержанно. — Не держи зла. Я не с дурными намерениями. — Да знаю я, — дёрнул Гавриил плечом недовольно. — В норме всё. Мне… всё нравится. Улыбнулся Михаил на это, ничего не сказал. — Долго тут торчать-то будем? — добавил архистратиг угрюмый. — Без крыл солнце жарит погано, башка плывёт. — Жарит? Но ныне не так уж и душно. Впрочем, — Михаил кивнул, — Ведаю. Тогда изволь. — И со словами этим поднялся неспешно на ноги. Гавриил следом встал, руками о доски опёршись, футболку одёрнул хмуро, развернулся да направился к брегу, под ноги глядя, дабы не навернуться нечаянно, — и коль не в воду рухнешь, так, всё одно, осрамишься пред Михаилом статным, что позади идёт ныне, наблюдая всякий шаг возлюбленного да сим даруя лишь бо́льшую скованность; посему хмурился Гавриил люто, руками в такт шагам размахивая, да прожигал тяжёлым взором скрипучие доски помоста, что, казалось, вот-вот обрушатся, коль нескладно на них наступить; а мостки тем временем качаться зачинали лишь пуще, ведь растревожил их ход архангелов, вразнобой совершающих шаг; а посему остановился Гавриил в итоге посередь помоста, замер резко с опаскою, согнув ноги в коленах да руками раскинув пуще, да и ругнулся несдержанно: — Бл*ть, не тряси ты! Усмехнулся Михаил, покачал головой со вздохом, глядя на архистратига застывшего да позади него встав: — Ох, Гавриил… Помнится, водил ты войска за собою, и в мирах иных чрез страшучие пропасти без страху всякого ты проходил, по мостам верёвочным, что качались под шагами несметными стократ пуще, чем мостки эти малые. — Ну и что! — Отчего же страшишься-то ныне? — Да я… Да тут… Да ни от чего!.. — Ну, коли так… — и со словами этими подхватил вдруг Михаил Гавриила на руки, нагнулся резко, на руках поднял сильных да и понёс так отныне до брега; опешил Гавриил, воззрился на архангела дико, на лик улыбчивый, вблизи оказавшийся шибко, да засим и воспротивился вдруг, забрыкался, рявкнул, отпихиваясь: — Ты ох*ел?! Пусти меня! Я те чё?! Я сам могу! — Мы и впрямь ныне рухнем, коль будешь ты так бесноваться! — засмеялся Михаил сдержанно, лишь сильнее прижав Гавриила к себе да ощущая под руками приятные мягкость тела да напряжение мышц подвижных, ибо не прекратил архистратиг вырываться, изгибаясь отчаянно да бранясь на чём свет стоит. — Мне не надо, чтоб меня тут таскали! Я не увечный, чтоб просить о помощи! — Да что же ты злишься-то так? — поглядел на него Михаил, не сбавляя шага. — Ведь не абы кто тебя держит, а я. Отпихнувшись руками от плеч архангела, замер Гавриил опосля слов последних, растерялся как-то, на возлюбленного посмотрел во смятении; но да тотчас и возобновил сопротивление пуще прежнего, рявкнув: «Хватит!», да и повалил сим Михаила с ног. Но благо добрались они тем временем до брега, не в воду пали, лишь во траву зелёную, колкую: Гавриил первым рухнул, на спину, ударившись больно да затылком приложившись вдобавок; зазвенело в голове да ушах опосля такового удара, стон краткий да злобный вызвав из уст архангела, и зажмурился на миг Гавриил, вскинув руки, но не успел ничего соделать более: Михаил сверху пал на него, вниз ликом, придавил собою неслабо да на руках приподнялся тотчас, упёршись в шершавую землю. И воззрились они друг на друга растерянно, замерли странно в тесноте этой, во глаза обоюдно глядя, затаили дыхание; смотрел Гавриил на Михаила, что навис над ним сверху, на лик его мужеский, прекрасный несносно, на то, как смотрят в ответ глаза златые пристально, как покачиваются власы длинные да серьги вслед, мерцая бликами во лучах солнца летнего; слышал, как срывается с уст тёмных да приоткрытых дыхание краткое, отяжелевшее вмиг, да отнюдь не от возможной усталости; и у самого во груди в одночасье всё сжалось, перехватило дыхание, отяжелело в теле нечто, преисполнившись желания подлого, да и прошептал тогда Гавриил, коснувшись рук михаиловых робко да дыша под ним тягостно, хрипло: — Не здесь… Прошу… Опомнился Михаил после слов сих тотчас, моргнув пару раз растерянно, вдохнул глубоко, нахмурив чуть брови строгие, покачал головой: — Ты что… И в мыслях не было. Сокровенно деяние, не для глаз чужих. Кивнул Гавриил кратко, сбивчиво, совладать силясь с жаждою жгучей, с желанием, дабы и впрямь овладел им Михаил в тот же миг, прямиком на брегу озёрном да под великим пресветлым небом; когда поднялся с него златоглазый архангел да рядом встал, оправляя одёжу молча, отвернулся от него Гавриил, на бок лёг, сжался странно комочком эдаким, руками себя обхватив, да и уткнулся лицом во траву, неприятно колкую, закрыл глаза с ликом скорбным, усмиряя дыхание тяжкое. — Прости меня. — Заслышал он вскоре рассеянное, глас глубокий, смятением печальным исполненный; то Михаил, не разумея, что и делать-то надобно, всё стоял да глядел на Гавриила сжавшегося, уразуметь силясь, в чём ошибку соделал да как же ныне исправить вину эту, как подступиться и вовсе. — Коли обидел… — добавил Михаил, вновь серьёзный да сдержанный. — Я не со зла. Прости, коль лишнего себе я дозволил. — Не надо… — еле слышно прохрипел Гавриил, рукою закрывшись, ибо сжалось во груди всё лишь пуще опосля извинений сих, до боли да до муки страшной, да вдобавок задрожали руки, словно бы истерика подступит вот-вот, без причин весомых, казалось бы. — Всё в норме. Я просто… — архистратиг замолчал неловко, вздохнул тягостно. — Я просто, видать… не в уме. — Ну полно. — Михаил подошёл к нему ближе, помедлил малость, а после нагнулся чутко, протянул к архангелу руку да за плечо его аккуратно тронул. Вздрогнул Гавриил немедля, глаза открыл, а засим обернулся, поглядел на Михаила горестно. — Подымайся, роза нежная, — улыбнулся златоглазый архангел, с печалью тягостной в очи тёмные глядя. — Вечереет уже. — Угу… — буркнул Гавриил тихо, поднялся засим с травы кое-как, отряхнулся небрежно да воспротивился слабо, когда помог ему в том Михаил, со спины его травинки приставшие рукою смахивая. — Или, может, ещё куда податься желаешь? — вопросил Михаил затем, прекратив Гавриила отряхивать да посмотрев на него внимательно. Взглянул на архангела Гавриил несмело, призадумался, а после и выдал мрачно: — Хочу выпить. …А приобресть выпивку возжелал Гавриил в посёлке местном, ибо до города не захотел терпеть, категорически ждать отказался; велосипеды оседлав по новой, покатили архистратиги по дороге просёлочной, свернули на жилую улочку да магазин возможный искать принялись, изучая взглядами местность. А покамест колесили они по посёлку глухому, люд местный на пути их попадаться начал, — на окраине-то не видать людей было, а вот ныне то бабульки на лавочках подле домов встретятся, то ребятишки малые из-за угла выбегут, иные прохожие мужи да жёны ходили по улицам, кто с работы, кто до знакомых, кто по делам прочим. А вскоре и заприметили архангелы магазин искомый, — пивнушка местная предстала взору на одной из улочек, неопрятное невеликое зданьице, под выцветшей вывеской коего толпились господа неприглядные некие, этак пятеро, попивающие пиво из банок да гогочущие бескультурно, что называется, на всю ивановскую. Пустынной была сия улочка, серою, поминутно автомобили проезжали мимо, вздымая ввысь из-под колёс пыль дорожную, собаки гавкали где-то издали, из дворов да на крыши конур забравшись, да остановка автобусная стояла подле пивнушки, справа, покосившаяся да с боком сломанным, вдавленным, будто влетели в неё на полной скорости некогда да так и оставили, никому не нужную. К остановке сей и подкатили архистратиги велосипеды свои, и в одиночку Михаил Гавриила не пустил до пивнушки, отвернулся да выудил из кармана толстовки два замка велосипедных гибких, — впрочем, заметил Гавриил с ухмылкою, что из всполоха светового под шумок достал их архангел, не поместившихся бы в карман. Определив на замки к остановке велосипеды свои, устремились архистратиги в магазинчик пивной неопрятный, миновали спокойно компанию неприглядную громкую, ощутив на себе взгляды недобрые тотчас, исчезли за скрипучей дверью. В помещении скудном да тесном очутились они затем, слева да впереди витрины протянулись узкие да холодильник квадратный с мороженым, да посередь прилавка слева стойка с кассой была, к тому же, за коей дама стояла немолодая, полная, с недовольством на усталом лике, — облокотившись о стойку небрежно, на посетителей она взгляд воздела, от кроссворда отвратив внимание, что пред нею лежал на столешнице; а Гавриил, не обращая внимания за взор этот тяжкий, любопытства да досады исполненный, подальше прошёлся, изучая полки вдоль стен, за прилавками, ибо на полках сих пестрели этикетками да стеклом цветным бутыли алкоголя всяческого. — Подсказать что-то, молодые люди? — проскрипела продавщица протяжно да гласом прокуренным, разглядывая гостей необычных с неприязнью сдержанной, ибо наружностью были архангелы весьма отличными от люда прочего, особливо в такой глуши. — О, них*я, — усмехнулся Гавриил мрачно, заприметив «Марше Россо», красное-полусладкое, что было не из дешёвых явственно, указал на него рукой. — Паль местная, что ли? — Настоящее. — Хмыкнула дама презрительно. — Ладно, верю, — взглянул на неё архистратиг с косою ухмылкой. — Давай сюда. — Оно дорогое. — Протянула продавщица противно, глаза прикрыв. — А мы и не бедные, — съязвил Гавриил в ответ. Со вздохом, неимоверно тяжким, оторвалась продавщица от столешницы, выудила бутыль с полки устало, опустила на прилавок со стуком, из рук не выпустив, выдала, слова растягивая: — Пять тысяч рублей. — Врёшь, — хмыкнул Гавриил, подойдя ближе к кассе да на ценник кивнув. — Три пятьсот. Оборотилась дама на ценник медленно, поглядела с минуту, вздохнула, с досадою закатив глаза, обратно повернулась к клиентам да и мотнула головою, глаза прикрыв, дескать, бабки гони, надоел. Порылся Гавриил в кармане спортивок, монету златую древнюю оттуда выудил, о чём-то своём призадумавшись, на блюдце для мелочи небрежно бросил. — Это чё? — взглянула продавщица на денарий древнеримский, не уразумев ценности, на Гавриила воздела взор. Цыкнул архистратиг, завидев, что не та валюта, рукою взмахнул, пальцами щёлкнув, да ответил ровно: — Внимательней смотри уже. Опустила дама взгляд недовольно да и узрела растерянно, что не монета серебряная крупная лежит на блюдечке, а четыре купюры бумажных. Нахмурившись да не уразумев ни черта и вовсе, отдала продавщица бутыль, сгребла деньги нескладно да в кассу укладывать принялась. Сжав бутыль во руке за горлышко да руку левую засунув в карман спортивок, устремился Гавриил до выхода, увлекая за собой Михаила, что всё то время позади стоял молча, наблюдая за всяким жестом возлюбленного; да тем временем раскрылась дверь входная со крипом тяжким, столь схожим с гласом кассирши местной, да компания неприглядная вереницей устремилась в пивнушку с улицы, вразнобой, пошатываясь да не шибко поспешая с проходу. Напряглись чуть брови Гавриила хмурого, но никак более напряжения внутреннего он не выдал, прошёлся угрюмо да уверенно мимо идущих навстречу, с последним лишь плечом задели друг друга, но разминулись без проблем особливых. И внезапно, у двери уже самой, услыхал Гавриил вослед насмешливое, мерзкое: — Пидорас бл*ть, с серьгами как баба! — Гавриил, — окликнул возлюбленного Михаил с тревогою сдержанной, на ходу невольно обогнавший архистратига прежде, обернулся на него, взглянув внимательно, дабы мудрым был архангел да не обращал на юродивых внимания. Но было поздно. Злоба лютая, неимоверная, дикая отразилась на лике Гавриила тотчас, когда обернулся он угрожающе, медленно, глаза тёмные вытаращив от ядовитого гнева, объявшего мышцу сердечную, да уста скривив яростно, ведь уразумел, что то о Михаиле ублюдок высказался, Михаила оскорбил столь дерзко. — Чё сказал, падаль?!.. — процедил архистратиг с такою угрозою лютой во гласе грубом, воззрившись на компанию выпивох местных, да такою злобою страшной от вида его обдало, что поначалу никто не ответил, смешавшись малость; но засим заржала компания, да особливо смелый вперёд вышел, бросил чрез гогот общий: — Них*я у тя еб*ло! Нах*й глаза накрасил, педик? Неформалы х*евы! Ну, раз так, гони-ка сюда бухло своё! Мажоры, бл*ть, городские! И «девку» свою забирай, пока её тут не отодрали в зад!.. Но не успел договорить свою речь выпивоха поганый, ибо сорвался Гавриил дикий с места, исказив уста оскалом и вовсе да тараща глаза бешено, налетел на опешившего под смолкший смех да возросшую панику, с размаху кулаком зарядил по пропитой харе; на пол полетели вдвоём они тотчас, сцепившись в драке неистовой, остальные же не стали медлить: двое кинулись прочь трусливо, двое прочих же налетели на Гавриила сверху. Но немедля побросал их во стороны Михаил быстрый, едва завидел опасность для своего возлюбленного, вперёд кинулся, без труда одного схватил за шкирку да вон отбросил, второго кулаком наградил в лицо, на архангела воззрился встревоженно под визги хриплые продавщицы слева. — Заткни свою пасть поганую! А лучше я тебе её заткну! Бухло моё хошь?! Так на! — прорычал Гавриил тем временем, с фингалом под глазом, что, оставленный мгновеньем назад, наливался синевой да кровью; огрев обидчика по роже ещё этак пару раз, бутыль вина схватил архангел с полу, обезумевший от злобы дикой, да и всадил вперёд горлышком прямиком выпивохе в глотку, вбил кулаком, до конца, до пузырей кровавых, что полились из горла несчастного, бьющегося под Гавриилом испуганно. Захрипел побеждённый, задёргался, хватаясь за горло пробитое, да схватил его Гавриил за власы короткие, размахнулся головой его да и приложил со всей силы об пол; закатил глаза выпивоха, дёрнулся ещё пару раз да и затих навеки, испустил дух с бутылью в горле, захлебнувшийся кровью собственной. — А-а-а! Помогите! Помогите!.. — завизжала лишь пуще кассирша да забилась куда-то под кассу, затаилась там, рот зажав, будто мысля всерьёз, что так её не найдут, коль найти задумают. — Гавриил… — вздохнул Михаил с укором, строго глядя на ученика своего бывшего, перепачканного кровью чужою да с синяком под глазом; поднялся Гавриил с колен, пошатываясь, сплюнул злобно, ладонью прикрыв фингал, да нагнулся засим, бутыль из горла убиенного выдернул, отёр об его одёжу. — Пошли быстрей! — поторопил его Михаил, за плечо тронув; обернулся на него Гавриил, дыша тяжко, уразумел, вслед за ним поспешил из пивнушки. Похватав велосипеды да с замков сдёрнув, покатили их архангелы прочь, бегом, затерялись средь улочек вскорости, в кустах залегли обширных за древами, за огородом неким, велосипеды сокрыв во траве. — О, треклятый спесивец… — поглядел с досадою Михаил на возлюбленного; за листвою кустов они схоронились, прилегли к витиеватым веткам, Михаил на бок лёг, опираясь о локоть, Гавриил же на спине растянулся, прижимая к себе бутылку. — Убийство — грех, — продолжил златоглазый архангел нотацию. — Тяжкий да непростительный. Зачем ты, юродивый, человека убил? — Человека? — усмехнулся Гавриил ехидно, прищурив глаз подбитый да посмотрев на Михаила в ответ. — Человека не убивал я, не надо! Лишь червя раздавил помойного, что возомнил себя Богом. Вздохнул Михаил, глядя на архистратига с укором, ничего не сказал. — Они тебя оскорбили, — помрачнел Гавриил тем временем, взор тяжёлый перевёл на листву древесную, что над главами их ветерком лёгким шуршала во кроне. — Сучья падаль… Вот и пусть отправляется к чёрту. Ничтожество, посмевшее вякнуть… — осёкся он вдруг, шикнув кратко, ибо коснулись фингала его под глазом левым чуткие михаиловы пальцы; перевёл Гавриил взгляд на архангела, замолчав да насторожившись малость, а тот вопросил сочувственно: — Болит шибко? — Ху*ня, пройдёт чрез минуту-иную, знаешь же, — ответил Гавриил с недовольством сдержанным да откупорил вдруг бутыль окровавленную, за пробку пальцами взявшись да прочь выдернув резко; привстав, спиною он к кустам прислонился плотным, сел так, окинув бутыль винную взором скептическим, а после, под взглядом Михаила внимательного, запрокинул голову да и глотнул полусладкого красного, коснувшись устами капризными стекла хладного. Усмехнулся Михаил нежно, наблюдая, как подскакивает кадык Гавриила при глотке каждом да как капелька красная стекает от уст до шеи, заломленной томно; засим сказал: — Поторопись, спесивец, нам в город возвращаться надобно. Уже темнеет. А расстояние отсель немалое. Поперхнулся Гавриил невольно, опустил голову, бутыль от уст отвратив да закашлявшись хрипло, вопросил, взглянув на архангела: — Чего? Мы чё, обратно тоже на великах?.. — Разумеется, — кивнул Михаил непреклонно. — Выносливость в себе нужно взращивать, могучесть тягость преодолеть любую. — Я могу. — Развёл Гавриил руками, глаза прикрыв. — Когда хочу того. А коль не хочу — так нахрена мне? Уймись, чокнутый, я не желаю больше! — Надо. — Покачал головой Михаил, выпрямляясь да подымаясь на ноги. — Кому?! — поднял брови Гавриил растерянно, всплеснув руками с досадою. — Я сказал, надо. — Поглядел на него сверху вниз златоглазый архангел, тоном строгий да возражений не терпящий. — Ха! — выдал Гавриил надменно, насмешливо, лёг лишь пуще, руку свободную закинув за голову да возложив ногу на ногу. — Тогда заставь, златоглазка! Хмыкнул Михаил, улыбнувшись сдержанно да наблюдая сию наглость вящую, наглость, распаляющую во груди всякий раз жажду жгучую схватить спесивца да принудить силой, заставить, наказать, коли будет надобно; да и впрямь уж шагнул Михаил к Гавриилу ближе, невесть что намереваясь соделать, когда услыхали вдруг оба они сирену машин полицейских, издалека завывшую. — Хм, и впрямь ныне лучше иначе назад добраться, — молвил Михаил, оглядевшись чинно. Гавриил лишь руками развёл, глаза прикрыв да подняв брови, — дескать, что я и говорил тебе только что! Улыбнулся златоглазый архангел, наблюдая сию непосредственность, да засим распахнул вдруг крыла, доселе незримые, взмахнул ими мощно, не подымаясь ввысь, объял светом ярким себя да Гавриила дерзкого, — да и исчезли оба они в сей вспышке тотчас, велосипеды прихватить не запамятовав.***
Стемнело уже ощутимо, когда в квартирку Гавриила воротились архангелы, отныне опять крылатые; спрятав коней железных в световой всполох, прошёл Михаил во комнатку, узрел беспорядок привычный тотчас, нахмурился малость, опустился на диван не застеленный, одеяло откинув во сторону, на спинку откинулся чинно, на Гавриила взглянул да молвил, руки в замок сцепив да возложив на пояс: — Не стыдно тебе предо мною? — А чё? — вопросил Гавриил, от фингала уже избавившийся да прошедший следом, напротив остановившись, у креслица, что было подле телевизора старенького на квадратной тумбочке. — Ну как же, — указал Михаил кивком окрест. — Чин имеющий живёт, будто бродяга какой на свалке! — Да делать мне больше нечего! — уразумел архистратиг белокрылый да усмехнулся презрительно, засунув руки в карманы спортивок. — На уборку мне намекаешь? Знаем, слышали уж эту песню! Во дворце моём, что в Махоне, порядок и впрямь, а тут мне нах*й? — Что вкруг себя ты сеешь, то и в душе своей взращиваешь, — ответил Михаил спокойно. — Ха! — вскинул Гавриил голову, глаза закатив да отведя взор с показною надменностью. Михаил улыбнулся сдержанно, наблюдая за сей провокацией, а после молвил мирно: — Гавриил. Приберись, будь добр. Иначе… не покажу тебе сюрприз, подарок, что для тебя я приготовил заранее. Нахмурился Гавриил тотчас, повернул голову, на архангела взглянув растерянно, мрачно, — да видно было, что заинтриговали его словеса таковые, таковое известие о подарке нежданном некоем. Помявшись ещё малость некоторую под лукавым взором Михаила статного, вздохнул Гавриил с досадою, огляделся зачем-то, с минуту ещё помедлил, а после развёл руками, подняв брови чёрные да осмотрев хлам некий, на полу разбросанный, походил влево да вправо, не разумея, за что и взяться-то сперва, взъерошил власы рукою левой, остановившись рассеянно да правою в бок упёршись. — Ну хотя бы прибери вещи с пола, — подал голос Михаил, наблюдающий за ним с улыбкою. — И куда их деть? — вопросил Гавриил хмуро, нагнувшись да сгребая фантики с одеждой в кучу. — Вон, там ещё, за креслом, — указал Михаил непринуждённо. Повиновался архистратиг угрюмый, взглянув на него мельком, оборотился к указанному, спиною к архангелу встав, да засим вновь нагнулся, выгребая из-под кресла обёртки от шоколадок всяческих. И улыбнулся Михаил лишь пуще, лукавый ликом, сощурил очи златые довольно, наблюдая гавриилов зад, объятый гладкою тканью спортивок. Уразумел Гавриил тотчас, спохватился, выпрямился резко, в руках сжимая гору тряпок да мусора, на Михаила обернулся разом, покраснев смущённо, засим нахмурился да на балкон поспешил удалиться, дабы там всю эту груду оставить. …Когда покончено было с уборкою более-менее, отряхнул Гавриил руки небрежно, к дивану неспешно приблизившись, на Михаила поглядел с интересом сдержанным. Уразумел тот, склонил снисходительно голову, да после взмахнул рукою — да и явил на свет божий из всполоха светового яркого огроменную коробку плоскую, раскрыл немедля, демонстрируя дар возлюбленному; и узрел Гавриил удивлённо, что пицца обширная лежит во коробке той, начинённая шибко, богатая своей наружностью. — Разумею ведь, что любишь ты яства земные подобные, — усмехнулся Михаил с нежностью, наблюдая удивление это. — Выбирал долго. Не искушён ведь сам, не особливо ведаю. Но, мыслится мне, не прогадал, не так ли? — Да чё… за фигня… — засмущался Гавриил внезапно, уста скривил с неловкостью странною, взгляд отведя да руки на груди скрестив; да засим пояснил, ухмыляясь косо, пробурчал вполголоса, сдержанно: — Не прогадал. Нормальная пицца. Улыбнулся Михаил ласково, разумея, что удался подарок, да вопросил затем: — Ну? Что за фильм ты нам выбрал? — Ну… — Гавриил замялся, взглянул на архангела снова. — Не фильм. Сериал. Не уверен, что тебе он по нраву придётся… Но ты просил на мой вкус! — развёл он руками, подняв брови да плечами пожав беспечно. …А сериал, что избрал Гавриил для просмотра совместного, и впрямь оказался с романтикой несовместимым напрочь: на ментовскую тематику был сериал тот, про пса породы овчарка, что с хозяином новым, бывшим сотрудником органов, расследовал отныне преступления всяческие; погонь был исполнен сюжет, перестрелок да драк, и с интересом Гавриил в экран телевизора вперился, на то несмотря, что глядел сей сериал уже раз этак пять доселе. Михаил же не возразил нисколь, разумея, что по нраву архистратигу таковые сюжеты; вместе сели они на диване, рядом, но в близи не шибкой, да коробку с пиццей на колена себе поставили, трапезничать вскорости принялись; да в полумраке сидели, озаряемые мерцанием пёстрым от телевизора шумного, глядели кино, порой друг на друга поглядывая. А когда покончено было с пиццею, отложил Михаил коробку во сторону, наблюдая, как отирает рукою уста Гавриил, глядя сериал задумчиво, — полюбовался архангел златоглазый так время некое, а после поближе подсел да и молвил тихо: — Гляди. Оторвался Гавриил от просмотра, повернулся к нему растерянно — да и узрел тотчас, что протягивает ему Михаил улыбающийся чупа-чупс настоящий самый. Поднял брови Гавриил, на леденец удивлённо воззрившись, а Михаил добавил мирно: — Отведай при мне. Он клубничный. Воздел на архангела взгляд Гавриил, засим нахмурился, отвернулся, — но чупа-чупс забрал, стиснув в пальцах неловко, и, насупившись, распечатывать нескладно принялся, зашуршав мятым фантиком. А когда распечатал — помедлил малость, ощущая на себе взгляд Михаила внимательного, покраснел слегка, отвёл взор во сторону, да засим и сунул в рот леденец душистый, сомкнул уста, держась за палочку, да вкушать яство принялся с видом угрюмым, мрачным, пред собою глядя да хмуря надменные брови. Усмехнулся Михаил ласково, взгляда не спуская с возлюбленного, да за всяким жестом его следил внимательно, жадно, за всяким движением уст, за тем, как движется во рту его леденец округлый. Но не выдержал Гавриил в итоге, буркнул злобно: — Ну хватит! — Ладно, — уразумел Михаил, сжалился, отвратил от него свой взор да сериал глядеть принялся, более не смущая вниманием. Засим, минуло этак минут сорок с лишним; закончилась первая серия фильма многосерийного, второю сменилась, да стянул с себя толстовку Михаил тем временем, отложил во сторону, в футболке остался в коричневой; сцепив руки в замок да возложив на поясе, сидел он чинно, откинувшись на спинку диванную, и спокоен был ликом, глядя сериал с Гавриилом, — но ныне отнюдь не о сюжете думал, не следил за экрана мерцанием; на Гавриила он всё чаще поглядывал, что рядом, справа, сидел, да напряжённым каким-то выглядел опосля первой серии фильма, хмурил брови надменные, в экран уставившись взором невидящим, о своём размышлял о чём-то. Подвинулся тогда Михаил к нему ближе, руку правую завёл на дивана спинку, возложил ненароком, по-прежнему в экран телевизора глядя нарочно; и заприметил Гавриил сей жест, да тотчас ёкнуло во груди болезненно, перехватило дыхание люто да от волнения нутро свело. Перевёл златоглазый архангел на возлюбленного взгляд внимательный, чуть туманный какой-то ныне, власы белые на макушке тронул пальцами чуткими, огладил аккуратно, бережно, мурашки сим действием вызвав; да засим подался медленно ближе, нагнулся плавно, любуясь на то, насколь отчётливо отяжелело дыхание архистратига взволнованного, по-прежнему сериал наблюдающего, — да и приник Михаил устами к его шее уверенно, сбоку, рукою левою скользнув по бедру упругому; но да тотчас воспротивился Гавриил встревоженно, дыша тяжко, отпихнулся в панике сдержанной, поднялся с дивана поспешно, молвив сбивчиво да устремившись к телевизору яркому: — Час уж поздний… А сериал долгий… Уж за раз мы его не осилим, на потом давай… Подошёл он ко квадратной тумбочке, на коей стоял телевизор, воздел руку к DVD-проигрывателю, что на телевизоре том покоился да мерцал буквами на экранчике махоньком; остановил Гавриил калейдоскоп сериала шумного, на кнопку паузы нажал пальцем дрогнувшим, но боле ничего не успел соделать, ибо шаги быстрые позади заслышал; обернулся архангел резко, встрепенув оперенные крыла, — да и нагрянул на него Михаил сходу, подоспел, распалившийся жаждою, обхватил за талию руками сильными, оторвал от пола; выдохнул Гавриил резко, судорожно, в воздух взмыв в сих объятиях да воззрившись на Михаила жалобно, во плечи его широкие вцепился пальцами, ощутив, как ослабли колена да как в жар душный тотчас бросило. А диван позади, оказалось, разложен уж словесным методом, простынёю застелен наскоро, да подушки в изголовье брошены; да на ложе сие и повалил Михаил Гавриила, одеялом на ходу накрылся небрежно, прижал собою возлюбленного, обвивая руками стан его плотный под футболкою чёрной, поцелуем жадным впился в шею его заломленную, ощущая под дланями мягкость тела полного, приятного сей податливостью. Стон дрожащий издал Гавриил невольно, изгибаясь во руках Михаила да обняв его плечи сильные, естеством всем вжимался в архангела, распластав по ложу крыла белые да наблюдая с восхищением горестным, как разверзлись над ним крыла Михаила обширные, о потолок да о стену шуршащие перьями длинными. А Михаил гладил бёдра его да колена, покорно разведённые в стороны под его, Михаила, напором, стянул футболку с себя поспешно да гавриилову задрал вослед, приник устами к животу обнажённому, целовал в упоении, с усладой неимоверной слушая, как стоны тихие срываются с приоткрытых уст архангела жалобного; да вскоре снял одёжу с него Михаил окончательно, футболку сдёрнул, спортивки стащил умело да и трусы засим, хоть и противился Гавриил по причине смущения лютого; а после отстранился златоглазый архангел, на коленах выпрямился, станом мужеским стройный да статный разом, за собой и Гавриила увлёк за руку, на колена заставил подняться, нагого полностью. — А ну, давай-ка… — молвил Михаил чутко, огладив архистратига смущённого по щеке мягко, ласково. — Сделай сие сам… — да со словами этими, за запястье взяв Гавриила сжавшегося, поднёс длань его к чреслам собственным, к пуговице джинсов плотных. Оробел Гавриил лишь пуще, ощутив под рукою шершавость джинсы́ потёртой, втянул голову в плечи, зажмурившись, на Михаила взор воздел несмело; тот улыбнулся в ответ снисходительно, обвил рукой его за талию нежно да к себе прижал, зарываясь носом во власы растрёпанные да глаза от услады прикрыв. Уткнулся лбом во грудь его Гавриил жалобный, рукою левой по плечу огладив, да, силясь дрожь во руках смирить, расстегнул кое-как джинсов пуговицу, молнию отверз засим. — Доставай, — повелел глас Михаила уверенного; зажмурился Гавриил вновь, едва ли живой от чувств всевозможных, объявших мышцу сердечную, да и впрямь руку вглубь запустил, ощутил вожделенное с дрожью во слабых пальцах; да засим и вызволил из джинсов сбивчиво орган детородный мужеский, крепкий, сильный да изящный одномоментно. Переведя дух малость да в Михаила отчаянно вжавшись, что оглаживал возлюбленного по волосам да талии чутко, нагнулся Гавриил и вовсе, повинуясь желанию жгучему, стянул джинсы с михаиловых чресел пуще, целуя живот его стройный устами пухлыми да всё ниже стремясь поцелуями сими жадными, — да и выдохнул Михаил шумно, чувственно, запрокинув голову да веки смежив на миг, ибо приник устами Гавриил к его детородному органу, дыханием одарил горячим да принял в рот неловко, смущённо, сбивчиво, руками слабыми стиснув бёдра архангела. Спустя минуту-иную сих ласк постыдных не смог Михаил боле страсть жаркую сдерживать далее, отвратил Гавриила нежно, в объятия его заключая крепкие да целуя в обнажённые плечи; а засим оборотиться спиною заставил, обнял вновь, всего оглаживая, сходящего с ума под сими ласками, во подушки вновь вжал собою, вниз ликом, стянув джинсы с себя окончательно; вцепившись пальцами во подушки мятые, ощутил Гавриил на себе тяжесть стати Михаила мужественного, уткнулся ликом во подушку отчаянно, вне себя от желания тягостного да постанывая тихо под касаниями рук архангела, да засим, повинуясь длани его, огладившей горло, запрокинул голову чувственно, поцелуй принимая во щёку да от жажды едва ли не плача, с усладою горькой почувствовал касание до ягодиц уверенное, — и прошептал, обернувшись чуть да глаза прикрыв: — Это… — Что такое?.. — немедля Михаил откликнулся, нависший над ним да вплотную, взглянул на лик возлюбленного очами златыми внимательно. — Давай без… этой… — Гавриил замялся, дыша тяжко, от смущения слово нужное произнесть не могущий. — Без… смазки? — уразумел Михаил, глядя на него по-прежнему. — Угу… — буркнул архистратиг, голову опустив да отвернувшись стыдливо. — Так ведь… больнее… — заслышал он беспокойство чуткое да ощутил, как рука мужеская по волосам его нежно оглаживает, до мурашек немедленных. — Н-нет… — прошептал Гавриил хрипло, тихо, услаждаясь оглаживанием да изнывая под Михаилом томно. — Н-нормально… Нормально б-будет… У нас иначе малясь ведь… чем у люда… Помедлил Михаил ещё малость, наблюдая за ним да размышляя над сказанным, — да после согласился молча, внял просьбе странной, лишь пуще вжал собой Гавриила в ложе скудное, жёсткое, рукою левой во подушку упёршись; да и раскрыл глаза Гавриил резко, стон издав тревожный, краткий, лишь пуще ткань подушек стиснул, зажмурился засим по новой, застонав горестно, сдавленно, — ибо плавно, осторожно, медленно вошёл в него Михаил уверенный, воцарился единым с возлюбленным, рукою крепкой огладив его по чреслам дрожащим, по талии мягкой да плотной, по напряжённой спине крылатой, объял рукой поперёк груди, второю огладив горло да голову архистратигу запрокинув плавно, ощущая под пальцами трепет шеи напряжённой, гладкой. — Не больно?.. — вопросил Михаил встревоженно, зачиная движение в Гаврииле скорбном, изгибающемся во руках его да стонущем надрывно, горько. — Н-нет… — простонал архистратиг, дыша тяжко да изнывая от жара удушливого; солгал, разумеется, но терпел упорно. — Не молчи, коли что не так… — наказал Михаил серьёзно, не спуская с него взгляда внимательного. Да и продолжил движение плавное, поначалу аккуратное, медленное, дабы привык к нему Гавриил страдающий, дабы боль отошла да сгинула; а после, вновь распаляясь от страсти с минутою каждой да ощущая собою нутро влажное, жаркое, приятное сим немыслимо, ускорил темп Михаил, осторожности в жестах сбавил, — да и воцарилась по новой страсть обоюдная, лютая, в коей места нет аккуратности да раздумий особливых: стонал Гавриил отчаянно, хрипло, под Михаилом сильным да под толчком мощным всяким, то во подушку ликом падал устало, выгибая дрожащую спину, то по велению руки мужеской запрокидывал голову вновь, поцелуи в уста принимая жадно; да во всякой позе последующей отдавался Гавриил безмерно, позабыв о смущении всяческом, вожделел Михаила, сам льнул к нему, руками слабыми гладил, в себе сполна его чувствуя; на спину уложил его Михаил вскорости, вновь нагрянул, совокупность продолжил, взором жадным в лик горестный вперившись да содрогая Гавриила стонущего толчками сильными, частыми, — всего его, нагого да чувственного, Михаил разглядывал, вцепившегося пальцами в руки архангела, коими упёрся он по бокам, во подушки: на шею глядел заломленную, темнеющую алыми пятнами, оставленными под поцелуями жаркими; на плечи крепкие, на обнажённую грудь да на живот округлый, дрожащий постыдно под толчком каждым; на бёдра гладкие, на орган мужеский, живота касающийся, рельефный да крепкий удалью; на всё любовался Михаил, едва ли в уме от страсти, ибо пуще хотелось с возлюбленным слиться ныне, стократ глубже себя вогнать, шибче, пуще предела действительного, дозволенного им телесно. И ёкнуло сердце вдруг во груди Михаила гулко, ибо, со смущением неимоверным совладав кое-как, открыл глаза Гавриил скорбный, доселе зажмурившийся, пред собой поначалу взглянул, во сторону, но засим, стонов не усмиряя чувственных, на Михаила поглядел чрез стыдливый прищур, во глаза прямиком посмотрел; да и участилось дыхание архангела златоглазого пуще, взором, жажды исполненным, на взгляд сей несмелый ответил он, не сбавляя силы движения, нагнулся ближе, упёрся локтем во твердь диванную, рукою правой под колено архистратига придерживая; а тот огладил его плечи чутко, дыша часто да тяжко сквозь стоны отчаянные, да во глаза всё глядел Михаилу, во злато пронзительное, посверкивающее во свету от экрана телевизора слева, застывшего картинкой цветастой, — и притягателен был немыслимо, на вид измученный, скорбный, растрёпанный, но оттого ещё пуще желанный, распаляющий чувства немыслимые, привлекательный жутко да жаждущий, дабы брали его да владели им, покоряя себе без остатка. — О, совершенство… — выдохнул Михаил вожделенно, поцелуем в уста пухлые впился, в шею засим напряжённую, вдыхая шумно аромат возлюбленный, во власы белые носом зарылся жадно. — Красивый… Красивый немыслимо!.. — О-ох… М-мих-хаил… — закатил Гавриил глаза, вне себя от сих ласк сокровенных, обнимающий архистратига за плечи да раскрасневшийся от жара соития. — Да… Да… — будто утешая и вовсе, прошептал Михаил горячо, лишь ускорив темп толчков безжалостных да приподнявшись над архангелом вновь. — Не сдерживайся… — добавил он, во все глаза глядя на то, как закатывает Гавриил очи тёмные, уста лишь пуще раскрыв да вцепляясь в его руки отчаянно ослабшими дрожащими пальцами. — О, Господи!.. О, Михаил!.. — простонал Гавриил надрывно, изогнувшись под Михаилом неистово да запрокинув голову горестно; и уразумел златоглазый архангел, лишь пуще стиснул его во руках, за бёдра дрожащие, вдавил себя глубже, сильнее, вновь вжал архистратига собою, локтем во подушку упёршись; да и выдохнул Гавриил судорожно, стон протяжный издал гласом севшим, ибо услада наивысшая да конечная объяла его жаром душным, удовольствием ярким, немыслимым; да и Михаил завершил соитие, закончил одномоментно с возлюбленным, в объятиях его сжавший крепко да в лик жалобный глядя внимательно. Замерли они обоюдно в совокупности этой, дыша тяжко; обвил Гавриил руками ослабшими плечи Михаила сильного, отдышаться силясь да пред собою измученно глядя; а засим поднял взгляд вдруг да и вздрогнул, оробел разом: близ дивана балкон располагался открытый да окна во двор выходили, и, видать, автомобиль некий огнями задними, красными, заалел вдруг со двора, паркуясь; отразились на стене напротив, пред прихожей, огни эти, в темноте отчётливые да раздробившиеся призмою стёкол, — да и предстали взору Гавриила внезапно очами красными множественными, будто ныне стоят в темноте силуэты рогатые, знакомые, страшные, да смотрят сими очами в упор, тянут руки когтистые. Зажмурился Гавриил тотчас, вдохнув резко, спрятал лик во плечо михаилово, вжался в архангела жалобно. А Михаил, Гавриила оглаживая, ощутил неладное, пред собою устремив взгляд растерянный да взволнованно сдвинув брови строгие, вопросил, дыша тяжко: — Всё… нормально?.. — Да… — ответил Гавриил тихо, хрипло, дрожь во плечах да коленах сдержав усилием, тревогу взвившуюся запирая в сердце, дабы никоим образом её не выдать, не испортить момент сокровенный. — Точно?.. — настоял Михаил серьёзно. — Точно… — прошептал архистратиг, уткнувшись ликом архангелу в шею. Но не поверил Михаил, чуткий к своему возлюбленному, да, однако, более вопрошать не решился; ещё с минуту-иную он Гавриила оглаживал, собою в диван его вжав да жалея будто, — а засим и услыхал Гавриил спокойное, ровное: — Я люблю тебя. Лишь пуще сжался архистратиг опосля слов заветных, поджал губы, к Михаилу прильнув в тесноте сей, будто спрятавшись так от силуэтов рогатых да чёрных, коих не было в темноте сей комнаты, да вот только в памяти стояли они по-прежнему, уже множество лет напролёт; да и ответил Гавриил затем, совладав с дрожью в голосе да глядя пред собою потерянно: — Я тоже… тебя люблю.
