Глава 1
9 марта 2022 г., 02:18
Тонет один человек в воде, подплывает корабль. Ему говорят: «Вам помочь?» Он: «Нет, спасибо, Бог поможет». Потом другой корабль: «Вам помочь?» Он: «Бог поможет». Тут он тонет и попадает на небо. Спрашивает: «Господи, что ж ты меня не спас?» А Бог ему: «Дурак! Я же прислал тебе два корабля!»
Анекдот из фильма «В погоне за счастьем»
— Слушай, мы, конечно, всё понимаем... «Голодные студенты», все дела... Но это ни в какие рамки, извини. В общем, всё, Макс. Мне такой втык от начальства был, еле удалось замять хоть как-то. Пиши заявку на увольнение, по-хорошему. А то в кафе невеликом было смолвлено, устами администраторши молодой да прелестной, что облокотилась о стойку с кассами, покамест двигалась очередь шумливая, то совершая заказы фастфуда, то забирая готовые; с сожалением да укором сдержанным смотрела девица на парня некоего, что остановился пред нею растерянно, прежде мимо намереваясь направиться, вдоль стойки да до готовых пакетов с заказами, кои отвезть ему было надобно до заказчиков разных, ибо курьером сей юноша в кафе этом значился да проработал лишь несколько месяцев. Затормозил парень резко, воззрившись на администраторшу молча да глаза округлив, да засим вопросил тихо, сбивчиво: — Что?.. А ведь доселе так старался, дабы гладко всё было да мирно! Дабы никоей не совершить промашки, вцепившись во работу сию будто во круг спасательный посередь океана бушующего!.. Невысокий, стройный, не шибко примечательный с виду, хоть наружностью отнюдь не дурен, одетый небрежно малость, так, как ведётся у молодёжи нынешней, — во толстовку цвету кирпичного поверх футболки рыжей, во джинсы потёртые, не широкие, но и не шибко узкие, в кеды рваные да заношенные, с подошвами пыльными да белизну уже давно утратившими, — ничем особливо не выделял себя Макс средь прочих, да и не старался выделиться, взор очей голубовато-серых да задумчивых поминутно опуская в пол, когда ходил меж сотрудников, таская пакеты с заказами; не особливо робок был, но до высот да успехов не рвался, улыбался открыто, вежливый со всеми да злобы за душою не прячущий; спокойным держал себя, порою в облаках витал, но коли трудился — так ответственно да усердно, и пусть не всякая работа в руках его спорилась, да однако с упорством за неё парень брался, уверяя с улыбкою кроткой, что лишь пуще стараться будет. Доверчивым был Макс, беззлобным, порою рассеянным выглядел, в иной же день уже был пособранней, — и печаль некая сидела извечно в очах его светлых, кои прятал он под козырьком кепки красной поверх влас коротких да русых; а кепка эта каждодневно на голове его зачем-то присутствовала, и в жару, и во хлад, — видать, нравилась шибко. — Ну что «что»? — с досадою ответила администраторша, отозвала в сторонку, рукой поведя; повиновался Макс, за стойку за нею последовал, близ угла остановились они, ото всех подалее, и добавила девица сухо: — Доложили нам, что видели, как за углом ты пиццу из термосумки жрал, которую доставить был должен. Поднял брови Макс, растерявшись пуще, да хотел было ответить нечто, но опустил взгляд засим, руки спрятал в карманы толстовки распахнутой, поджал губы молча. — Вот. Правда, значит. — Заслышал он суровое тотчас. — И вот нафига, ты скажи мне? — Я... — парень вздохнул тяжко, опустил голову. — Есть хотел просто. — Тебя что, дома не кормят? Идиотизм какой-то. Нам тут не нужны такие фокусы. — Я больше не буду... — А больше всё, не надо. Иди, пиши, увольняйся. Так и так увольняем, так хоть по собственному уходи, пока предлагают. — Администраторша помолчала с минуту, глядя на Макса расстроенного, что всё стоял, глядя в пол, да удручённо хмурился; засим смирила тон сердитый, шагнула ближе, за плечо его потрепала участливо, глас понизив да молвив спокойно, чутко: — Бывает, конечно, всякое... До этого ты хорошо работал, да я бы за такое штрафанула просто, но...начальство у нас, сам знаешь, какое. Не грусти, найдёшь другую работу. — Угу, — бросил парень расстроенно, помедлил малость — да и поплёлся писать заявление, ни на кого не глядя. ...Велосипед свой красный прихватив попутно, от кафешки удалялся Макс в чувствах отнюдь не радужных; но виду не подавал боле, спокойным был, размышлял о чём-то, вновь рассеянный да в думы тяжкие канувший. Оседлав велосипед ловко, оттолкнулся парень ногой от поребрика подле тротуара людного да и покатил прочь резво, обращая педали да по сторонам поглядывая, — впрочем, туманны были взгляды эти, обращённые окрест затем, дабы с машиною какой не столкнуться да не сбить ненароком никого из прохожих поблизости; едва видел Макс и прохожих сих, и машины, стремящиеся по части проезжей по руку левую, ибо увольнение внезапное из колеи его напрочь выбило, с толку сбило да озаботило печалью тягостной; машинально во толпе людской он выруливал, да чудом каким-то, ибо не особливо следил за дорогою, по тротуару удалялся прочь, огибая люд городской да снуя меж машин на светофорах мигающих; да всё пуще в думы погружался невольно, будто забыв накрепко, где он ныне да куда спешит. Впрочем, сия невнимательность не могла без беды закончиться, ибо град оживлённый всякий не терпит медлительности: завернув на скорости на перекрёстке некоем, не рассчитал Макс, едва не налетел на очередного прохожего, крутанул посему руль резко да с тротуара высокого на часть проезжую ухнул, прямиком во поток машин, — бортанул тотчас колесо велосипеда переднее грузовик ближний, неспешный, но движением уверенный, завизжали тормоза немедля, когда отшвырнуло Макса растерянного с велосипедом совместно прочь, крутануло в воздухе, на ребро тротуара обрушило; на спину рухнул парень, в пыль дорожную, погребённый под велосипедом тяжёлым, что сверху навалился конструкцией, обращая в воздухе колесо кривое; пал так Макс, руки вскинув, дабы хоть как-то себя защитить, да зажмурился резко от боли оглушительной, лютой, когда ударился затылком об асфальт тротуарный шершавый, со всей дури приложился во падении страшном, так, что сотряслось в голове всё болезненно, загудело, зазвенело тупою болью, да затошнило к тому же разом, замутило гадко. — Тупой, что ли?! — заслышал будто чрез воду плотную Макс засим, глаза раскрыв да чрез прищур в небосвод светлый глядя потерянно; но не обратил на сей возглас внимания напрочь, ибо узрел вдруг, разом вытаращившись, лица чёртиков да мерзавчиков махоньких, что обступили его, на асфальте тротуара лежащего, окружили с любопытством лукавым, нагибаясь к нему да в лик с интересом вглядываясь; но едва уразумели, едва увидели, что на них Макс воззрился с испугом, — тотчас кинулись прочь врассыпную, поскакали меж люда прохожего, затерялись во толпе юрко, виляя хвостами длинными да потрясая перепончатыми крылышками. Опешил Макс, сев резко, за голову тут же схватился, ибо будто раскололо её болью надвое опосля сей резвости; нашарив рукою кепку красную, что при падении с головы свалилась, напялил её парень обратно, выбираясь из-под велосипеда тяжко, — а люд прохожий поглядывал молча, не останавливаясь да не особливо сопереживая несчастному, подростки некие издалека и вовсе заржали грубо, зыркая в сторону Макса с ехидными ликами. Едва на ногах держась, перепачканный во пыли дорожной, повёл парень велосипед за руль прочь, глядя под ноги взором мутным да едва ли сдерживая позывы рвотные, ибо кружилась голова тошнотворно, ломило её неистово, будто разом взрывались там тысячи салютов трескучих, тысячи громких петард; но поминутно оглядывался он окрест, не на прохожий люд равнодушный, не на возможные насмешки да взгляды, — лишь мерзавчиков минувших во толпе высматривал, во догадках теряясь и вовсе да опасаясь одного лишь ныне: что на разум повредился при треклятом падении, что ударом роковым перешибло в голове нечто важное, что, перекошенное, грёзы подкинуло жуткие, — а в дальнейшем подкинет ли вновь?.. ...Так, пошатываясь да боле на велосипед не садясь, добрался Макс помятый до квартирки своей во многоэтажке серовато-оранжевой, непримечательной напрочь средь десятков иных таких же; минут этак пять возился парень с подъездною дверью, стараясь затащить велосипед во подъезд, да кое-как совладал с этим, всё же, морщась болезненно от треска в ушах да в затылке; взял засим велосипед свой на руки, ибо на этаж четвёртый доставить его было надобно, — но уразумел тотчас, что навернётся со ступеней вот-вот, а посему бросил коня железного на первом этаже у стены, потащился по лестнице ввысь, опираясь о перила шатающиеся да спотыкаясь время от времени, ибо заплетались ослабшие ноги, будто ватой их какой подменили. А очутившись, наконец, пред дверью квартирки собственной, долго возился Макс с ключами звенящими, обращая их в замке, неподатливом ныне каком-то, не желающим пускать хозяина; но совладав с замком по итогу, ввалился парень измотанный во прихожую невеликую тёмную, побросал с ног кеды, дотащился до дивана жёсткого во единственной комнатке, с ходу рухнул на него да на спину, раскинув руки да закрыв глаза. Невеликой была квартирка сия, старой, скудной убранством советским, от бабушки почившей доставшаяся; подле дивана бежевого столик стоял невеликий квадратный, на коем ноутбук покоился да иные вещи разбросаны были неряшливо; вдоль стены соседней протянулся шкаф-стенка, цветом под стать дивану, но потемнее малость: сервизы всяческие покоились на стеклянных полках, чайники, фигурки фарфоровые, и всё это было Максу ненужным напрочь, но хранил парень многообразие это как память, да и выбросить жалко было бы. Некие тумбочки были тут также, телевизор старенький, пыльный шибко да с выдернутым из розетки проводом, ибо не включали здесь никогда сию технику, пылящуюся со времён давних да с приходом в жизнь человечью ноутбуков с компьютерами; из комнатки вёл коридорчик узкий, углом загибался, от прихожей выводя во кухоньку, — а что во кухоньке? Стол, плита газовая, раковина, холодильник да шкафчики, — словом, обыкновенно всё, также, как во множестве иных кухонек; продукты по полкам нескладно рассованы, макароны да крупы всякие, посуда под краном лежит грудою, да и вроде прибрано тут, не шибко грязно, — но как-то на скорую руку всё, без любви особой. Лежал Макс на диване молчаливо да тихо, голову возложив на подушку да раскинувшись скорбно, засим глаза открыл, ибо лишь пуще голова кружилась с закрытыми, в потолок устремил взор задумчивый, да засим на шкаф-стенку поглядел невольно, скосив взгляд на фото-рамку цветом под злато, что на полке стояла средь прочих да фотографию в себе хранила, — чета улыбчивая глядит, обнимаясь, да смеётся радостно, пред ними же мальчишка малый, за руку матери держащийся, всё в той же кепке красной, покамест великоватой да посему набекрень сидящей на светлой голове мальчишеской. С тех пор, как погибли родители, разбившись на авто во поездке за границу этак год али два назад, всё как-то да наперекосяк пошло в жизни Макса; слабо помнил он день роковой, звонок полиции, потрясение собственное, когда из колледжа да с пар его выдернули, принёсшие известие страшное; будто в тумане и день похорон, могила глубокая, поглощающая два гроба длинных прямиком на глазах у Макса, что стоял во костюме чёрном без эмоции всякой на лике, ибо будто разбилось на осколки нечто во груди его, рухнуло куда-то, мёртвое, да льдом хладным сковало сердце, заморозило, дабы выдержало сердце горе, на него обрушившееся, да чтобы перетерпело хоть так. Засим, колледж предстал вдруг ношей тяжкою да неподъёмною; успеваемость снизилась, конфликты начались, прогулы недельные, да по итогу и вовсе бросил учёбу Макс, ушёл не в отпуск, не на время некое, а напрочь, не внемля упрёкам преподавателей да обещаниям, что пожалеет он потом о содеянном. Лишь товарищей колледжных троица хоть как-то его да поддерживала, — музыкальная группа доселе у них была сколочена, ибо на электрогитаре Макс исполнял шибко складно да и любил сие, и вторили ему барабанщик Геха, Димон-клавишник да Тоха, вокалист недурственный, квартетом этаким во подвале колледжа они репетировали время от времени, но на сцену не выходили покамест, — страшились, видать, али не подвернулось возможности попросту, ибо всяческим торжествам местным иная музыка обыкновенно требовалась, не рок скрипучий. Сообщил товарищам Макс об уходе из колледжа, на лик — разбитый да никакой и вовсе, сказал, что работу искать будет. «Не дури, — поначалу возвестил Тоха, глядя на него внимательно. — Пособие же платят пока. А из шараги свалишь — всё, никакого пособия». «Всё равно турнут за неуспеваемость жёсткую», — возразил ему Геха. «Я не хочу... — подал голос Макс, глядя в пол да руки засунув в карманы толстовки красной, — ...быть тут больше. Не тяну учёбу, каждый раз как будто на казнь с утра поднимаюсь. Наверное, глупо бросать, реально. Но не могу я больше». «Ну, не можешь так не можешь, твоё дело, — раздалось в ответ. — Мы, если чё, поможем. Ну, там, рублём-иным». А более и не было никого у Макса — обе бабки почили давно, дедов своих не знал он и вовсе; квартиры две ему остались — бабкина да родительская, и всё бы ничего в том, но родительскую забрали за долги отца лютые, коих оставил он сыну немерено, — то ли с работою то было связано, то ли дома игорные тому были причиной, не ведал Макс, отдельно давно уже живший, не лез в дела эти. Квартира покрыла лишь часть долгов, на плечи его перелёгших, да посему работу искал парень день ото дня упорно, дабы разделаться с ношей этою да на жизнь свою заиметь хоть грош, — ибо так уж повелось у люда: за жизнь всякий платить ныне вынужден, будто цена на ней аки на колбасе какой в продуктовом, да только выше в разы, — а коль не можешь купить себе жизнь свою, так и лишишься, видать, во скорости; придут да отнимут, разрушат, себе заграбастают, — в неволе страшной живёт человек, хоть иное ему мерещится. Но и с работою не всё было у Макса гладко, будто сглазил кто в одночасье, обиженный люто: ежели и брали его куда без образования законченного, так то лишь обслугой али и вовсе на труд физический; и со всякой работою у парня не шибко и ладилось, то одна какая проблема, то иная, то обман, то афёра, то недостач навешают, то с зарплатой неясное нечто, на подработках и вовсе дурили его, доверчивого, едва ли не всякий раз. Вот и нынешняя должность курьерская в лету канула, да впрочем, тут сам виноват Макс, на пиццу польстившийся, — но лишь потому, что не ел уже день этак третий. Да ничего уж теперь не попишешь, на поиски новые надобно, прохлаждаться да медлить нельзя. Вздохнул Макс, размышляя о жизни тяготах, да засим о грёзе вспомнил недавней, нахмурился, ибо возникли из памяти рожицы нечеловечьи, звериные, то с пятаками, то с иными особливостями, над пострадавшим любопытно склонившиеся, все как один рогатые, чудные, чумазые, — да на вид абсолютно реальные. Да тотчас и иное вспомнилось вслед: глядел в потолок Макс, размышляя над видением странным, да рожицы чертенячьи пред глазами его засим сменились воспоминанием новым, подъездом обшарпанным, старым, хладным; во руке — пакет с пивом да гамбургером, с заказом, то бишь, на адрес некий; проплывают назад ступени лестниц подъездных под шагом каждым, ибо стремится путь до двери чёрной близ угла клетки лестничной, прямиком перед ступенями; крыла белые, обширные, оперенные, раскинулись во проёме дверном отчётливо позади лика угрюмого, хмурого, но пропали тотчас, — да имя мужеское, накрепко во память врезавшееся, всё буквами печатными на бумажке чернеет из памяти: «Гавриил»... — Показалось... — прошептал Макс задумчиво, — ...или взаправду...было?.. Ежели вести речь о вещах «сверхъестественных», коим словом определяет их люд, — конкретного разумения насчёт них у Макса не было; да будто и чувствовал, что близ жития людского есть явления некие, что не подвержены миру физическому, стократно более тонкие, незримые для глаза телесного; но ежели б спросили его, верует ли он в подобное, — не смог бы однозначного дать ответа, не встречавший чудес по жизни, но умом задним о них помышляющий. Но постойте! Крыла? Ангельские? У алкаша того неопрятного, за спиною коего бардак да хлам несметный предстал взору отчётливо?! Что за чушь... Вздохнул Макс по новой, в думы погружённый тягостные, сел засим осторожно, медленно, скрестив ноги да кепку на голове поправив, доселе сбившуюся; на иконку невеликую поглядел невольно, что на полке стояла на той же, где фоторамка покоилась, — с иконки сей ангел некий глядел в упор, потемневший на лик от времени, крыла за спиной держал сложенными, нимбом матовым вкруг головы сиял. Не ведал Макс, кто таков сей товарищ, от бабки с прочим добром оставшийся, — но глядел на него с минуту-иную задумчиво, ощутив престранное: будто смотрит в ответ неизвестный этот, очами зрит настоящими. Не по себе стало Максу как-то, неуютно лишь пуще; опустил он взгляд, откинувшись ко спинке диванной, сложил на коленах руки, помолчал ещё малость, пред собою глядя, — а после воздел руки устало, отёр ладонями лицо со вздохом да и молвил тихо, измученно, не отнимая рук: — Бог... Если есть ты реально... Помоги, а? Сил нет больше. Вообще никаких. Ещё и башкой тут не хватало поехать... — отвратил Макс от лица ладони, вновь ненароком на иконку взглянул. — Я не из ваших, ну, не из верунов... — продолжил он мрачно. — Не знаю, слышишь ли ты некрещёных... Хотя, блин, о чём я, я вообще хрен знает, существуешь ли ты... Мне просто, ну правда... — он вздохнул в который раз уж, опустил взор, — ...Да задрало всё. Лечь бы и сдохнуть прям щас. По-моему, я занимаюсь фигнёй сейчас, но реально... — воздел Макс голову, о колена локтями опершись, запрокинул медленно да комнатку невеликую взглядом обвёл измученным. — Если кто-нибудь меня слышит... Ну, кроме фсб, конечно... — он усмехнулся невесело, засим вновь посерьёзнел, и закончил, да будто бы слёзы неявные во гласе его зазвучали вдруг, хрипоты едва слышной добавили: — Помогите. Я не знаю уже, что мне делать. Помогите, если вам меня слышно. Опустил Макс голову, завершив свою речь одинокую, с минуту ещё посидел так, в думы погружённый вновь, — а засим смартфон дешёвый из кармана джинсов выудил да, вай-фай изловив соседский, работу новую по интернету искать устремился, без особого энтузиазма, впрочем.***
А работа очередная да новая отыскалась всё же, в итоге; впрочем, не официальная, а подработка лишь, на коих Макс уже обжигался не раз, но отчего-то продолжал им верить. Договорились, что на территории частной заведения некоего будет парень подметать дорожки да мусор всякий собирать с газонов, окрест здания во дворе невеликом, окружённом забором-сеткою; на пару часов в день услуга сия от него требуется, да коли будет следить за чистотой исправно, — официально оформят вскорости, спустя «срок испытательный». Согласился Макс сходу да уж с неделю таскался пешком до работы сей, — велосипед его с клетки лестничной, как на утро выяснилось, делся куда-то, да так и не смог парень его отыскать, огорчившись немыслимо; а на маршрутки не захотел он тратиться, да и пешим до места назначенного было полчаса от силы. Вот и ныне, днём солнечным, взялся Макс за метлу особую, с черенком длинным да с помелом пластиковым, из прутьев плоских соделанным, во спецовку-безрукавку оранжевую вырядился да и затеял подметать двор частный, поначалу с дорожек убрал сор в тачку строительную(что садовою ещё зовётся), засим на газоны под древами переключился вскорости, косясь на кроны обширные с опаскою некоей, ибо как знать, не свалится ли за ворот оттуда какой-нибудь жук неприятный. И время некое занимался он усердно работою сей, размышляя попутно о всяческом, завернул затем далее, ибо вкруг шёл двор, огибал всё здание; и едва поднял взгляд Макс, дабы рассмотреть, сколь ещё листвы старой да сора мелкого убрать далее надобно, как остолбенел вдруг, опешил, на месте застыл, глаза вытаращив да черенок метлы во руках стиснув: ибо там, на скамье деревянной, оранжевой, что в стороне была чуть да впереди пуще, полубоком этаким, обращённая ко зданию передом, — на скамье той восседал на корточках Гавриил внезапный, а то бишь, «алкаш» тот самый, коим нарёк его Макс мысленно не столь давно; сложив за спиною обширные крыла великие, аки гопник какой сидел архангел, во толстовке ныне поверх футболки с черепом, да, возложив руку левую на колено локтем, в правой бутылку держал пивную, которую в момент данный зубами открыл умело, сплюнув крышечку прочь да приложившись устами к горлышку. Во все глаза смотрел Макс на картину внезапную эту, на лик знакомый, что без труда узнал да вспомнил, ибо забыть таковое ещё постараться надобно; моргнув пару раз, отворотившись да повернувшись обратно, уразумел парень, что вряд ли грезится, ибо не сгинул архангел прочь, голову запрокинувший да глотнувший напитка пенного. О своём размышляя о чём-то да пред собой глядя хмуро, не замечал Гавриил одинокого дворника, присевший на скамью опосля полёта над городом, — наедине захотел побыть, но не в квартирке, как то обыкновенно водилось, на воздух свежий пожелал выбраться, да посему избрал двор глухой этот на одной из улочек, от центра весьма далёких. Попивая пиво из бутылки стеклянной, в мысли собственные погружён был архистратиг угрюмый, а потому и заприметил не сразу, как позади да к нему прямиком крадётся Макс аккуратно, ступая осторожно по траве коротенькой, метлу сжав во руках да приподняв пред собою, не спускает взгляд напряжённый с явления крылатого на скамье оранжевой. Стремясь не шуметь особливо, подсобрался Макс напряжённый, лишь крепче метлу в пальцах стиснув, да едва очутился в близи шибкой от Гавриила сидящего, подле крыл остановившись да дыша едва слышно, — размахнулся вдруг да и ткнул с силою помелом жёстким прямиком архангелу в зад. Немедля опрокинуло Гавриила вперёд с перепугу лютого; брови подняв да вытаращившись пред собою дико, рванулся он прочь, рухнул разом, взмахнув нескладно оперенными крылами, кое-как во падении том от скамьи оттолкнулся руками, да едва вскочил на ноги, — с ликом яростным развернулся к обидчику резко, из кармана спортивок нож перочинный выхватив, руку вскинул уверенно, злобно, вперёд выставил; да и опешил Макс ещё пуще, воздев руки ввысь да метлу из них выронив, ибо в горло его прямиком лезвие меча вострого очутилось смотрящим тотчас, сверкающего во лучах солнца летнего, внушительного размером да тяжестью. Взор, поражённый напрочь, опустил парень на клинок внезапный, без движенья да дрожи лежащий во руке твёрдой; засим, сглотнув невольно, на архангела взгляд перевёл, на лик жуткий, очами взирающий тёмными в упор да со злобой. — Охренеть... — прошептал Макс гласом севшим да ничего не смог вымолвить более. Гавриил же, смирив постепенно гнев, прищурился малость, в лицо знакомое пристальней всматриваясь, ибо, видать, различил черты, доселе уже единожды виданные, но всё вспомнить не мог, кто таков беспредельщик да отчего же знакомым мерещится. — Ты ох*ел, человечье отродье? — сплюнул в итоге Гавриил неучтиво, не отвращая от горла Макса клинок сверкучий да глядя на парня из-под бровей чёрных, мрачных, с угрозою во взгляде том. — Чё те надо да с хрена ль меня видишь? — Это вы!.. — выдохнул парень, не сводя с него взора растерянного, поражённый люто да уразуметь не могущий всё, что же творится такое да отчего грёзы ныне явью становиться удумали, да и явью ли, впрочем... Хотя, зад гавриилов под помелом да на ощупь был весьма реальным. — Вы!.. — продолжил Макс, не опуская рук да разглядывая архистратига угрюмого. — Вы меня не помните?.. Я... я вам заказ приносил ваш! Давно! Я Макс! Курьер я! Ну, бывший... Там бургер был... И пиво баночное... Помните?.. Вас... Вас Гавриил зовут!.. На бумажке!.. — Хм... — склонил Гавриил голову с подозрением в недобром прищуре, воздел голову вновь, свысока взглянув да лишь крепче сжав рукоять меча. — И чё с того? — У вас... крылья!!.. — выдал Макс, коему никак не удавалось предложения связные высказать, ибо перемешались в голове все мысли, в клубок скутились запутанный. — Я в курсе, — раздался смешок в ответ. — Я их видел! Тогда! А потом вдруг опять не видел! А недавно я башкой приложился! Мне черти всю неделю мерещатся, и другая херня непонятная! А теперь — вы!!.. Но вы-то точно реальный!! Но крылья?! Скажите мне, что происходит!! — Макс взмолился искренно, руками всплеснув да мольбою преисполнив очи. Хмыкнул Гавриил скептически, глядя на парня растерянного, ответа отчаянно жаждущего; засим меч опустил, в нож обратил перочинный, в карман спортивок спрятал под поражённым взором несчастного, да молвил спокойно, засунув руки в карманы толстовки: — Башкой приложился, значит? А черти твои эти... видели, что ты наблюдать их можешь? — Э-э... — Макс растерялся лишь пуще, нагнулся неловко, подымая метлу с травы, вновь выпрямился, глядя на архистратига внимательно. — Мне кажется, да. А что? — Коли зришь на незримых, — ответил Гавриил, развернувшись да на скамью усевшись, ко спинке жёсткой откинулся, распластав подле себя обширные крыла белые, — ...Интерес их навлечёшь на себя в итоге. Для взгляда незримый сознательно не одобряет, когда взгляд тот на него направлен оказывается. — В смысле?.. — не уразумел Макс, присаживаясь робко подле архангела да черенок метлы сжимая руками обеими, покамест глядел на собеседника странного да на крыла его великие, так и влекущие взор на себя. — Тайное явным становиться не любит, — усмехнулся Гавриил сдержанно, переведя на него взор мрачный в ответ. — Да пожелает тайным остаться и далее. А как тайну сохранить секретом? Устранить свидетеля. — Ч-что?.. — опешил Макс, да будто водою его окатило хладной от ужаса. — Как знать... — пожал плечами Гавриил безучастно. — Но у люда да мира нашего пути разнятся. Негоже им пересекаться всячески. Я и вовсе обязан память подрихтовать тебе ныне. Ну так, малясь. Дабы напрочь забыл и меня, и чертей своих. — Не дамся! — воскликнул вдруг Макс уверенно, твёрдо, вскочив со скамьи да метлу во руках стиснув, будто оружие какое и вовсе, взглянул на архангела хмуро. — Хе, — выдал Гавриил, поглядев на него с интересом спокойным. — Не скачи, пацан. Мне лень чьи-то бошки править. Этим пусть... Закон чтущие маются. А мне... — он поглядел на бутылку пивную, что подле скамьи во траве лежала, да взмахнул засим рукою беспечно, явил из всполоха светового новую, — ...до фени. — Закончил архистратиг да глазом открывать вдруг крышечку пивную принялся под растерянным взором Макса. Поднял брови Макс, опустив метлу да наблюдая с удивлением искренним, как, изловчившись, откупорил Гавриил крышечку колкую, уронив пред собою, да глотнул напитка хмельного засим, запрокинув голову пуще. Помедлив малость, присел Макс подле архистратига снова да и вопросил сбивчиво, робко: — А вы ангел, да?.. Закон чтущие... Вы и правда Гавриил тот самый? Или другой какой-то? Хмыкнул Гавриил, отвратил горлышко бутылки от уст пухлых, да, не глядя на любопытного парня, изрёк серьёзно, пред собой подняв гордый взор: — Архистратиг над небесным воинством, Хайот, один из тетрады Даат, Сефирот, управитель Махона, «Сила Божия», Гавриил. — Вау!.. — впечатлился Макс, не шибко-то и уразумев услышанное, но сообразив, что, видать, то какие-то титулы. — Архистратиг... это как? — Полководец. Опосля Михаила вторый. — Охренеть!!.. — выдал вдруг Макс, вновь опешив; Гавриил покосился на него недовольно да вновь приложился к бутылке. — Так, выходит, и Бог есть?! — вытаращился на архангела парень, разглядывая очами круглыми лик угрюмый да то, как посверкивает стеклом зелёным пивная бутыль подле уст. — Один да тот же вопрос, — усмехнулся Гавриил надменно опосля глотка, опустил руку. — Произнесённый голосами несметными. Сколь веков... а неизменен он из уст человека, меня узревшего. Да, есть, — перевёл он на собеседника взгляд насмешливый. — Но за тебя не подметёт он дорожки. — Ой! — спохватился Макс тотчас, вскочил немедля да мести траву подле принялся, сор мелкий по сторонам нескладно раскидывая, ибо дрожали руки, не слушались, ведь до работы ли нынче? До листвы ли несчастной да старой? На кой и вовсе ему, Максу, сдались деньги дурацкие, когда над миром и впрямь царит Бог?!.. — На кой хрен ты делаешь это, болезный? — заслышал он вопрос вскорости, поднял взгляд, на Гавриила поглядел растерянно, что по-прежнему сидел на скамье оранжевой, на спинку вальяжно откинувшись да руки спрятав во карманы толстовки, да следил за метлою метущей. — Что именно?.. — не уразумел Макс, не прекращая скрести помелом по траве коротенькой. — На кой убираешь листья, — пояснил Гавриил, кивнув на газон неухоженный. — Когда то — ход природы естественный. Лист наземь падает, дабы земле предаться, напитать своей плотью почву, чтоб взрастила она древа следующие да траву, зеленее прошлой. — Ну... — Макс поджал губы задумчиво, плечами пожал. — Мне сказали мести, я и мету... Мне деньги нужны. — Да-а, прискорбно житие человечье, — усмехнулся архистратиг, отвратив взгляд. — Я видал, как грызутся за злато. Так смешно и... так грустно. А над убогими грешно смеяться. Кто б помыслить мог, что выдумка способна рушить жизни всерьёз. — А можно... на «ты»? Гавриил лишь рукою махнул, возложив локти на спинку скамьи. — Ты... не поможешь мне? — нашёл в себе смелости вопросить Макс, ибо страсть как надоело ему занятие его бессмысленное. — Для тебя это, наверное, легко ведь? — Я воин, а не уборщица, — хмыкнул Гавриил в ответ. — Так а... магия, все дела?.. — Человек!.. — раздался смешок презрительный. — Начитались сказок. — Ну... ладно. Только это... — Макс опустил голову, сметая листву рваную в кучку. — Не улетай пока, ок? — посмотрел он вновь на архистратига с печалью странною. — Мне очень хочется расспросить о всяком. — Не скажу многого, — оглянулся на него Гавриил ехидно. — Почему? — А как знанием этим ты распорядиться думаешь? Поведаю — а дальше что? — Ну... Я не знаю пока... Но ведь, говорят же, не случайны случайности. Хмыкнул Гавриил задумчиво, отворотившийся прежде, вновь на парня взглянул, обернувшись кратко. — И встречи все не случайны, — добавил тот, подметая дорожку да на то глядя, как взлетают листочки сухие под всяким взмахом помела пластмассового. — Я... с Богом говорил недавно. Ухмылку выдав косую да многозначительную да бровь изогнув, вновь отвернулся Гавриил от Макса, покосившись на парня да с интересом сию речь ныне слушая. — О помощи его просил, — продолжил Макс тем временем. — Его... и тех, кто слышит. А сегодня вот... тебя увидел. Если честно, не знаю даже, что думать. Но если это и правда неспроста всё да не случайно... Не улетай, пожалуйста. — Вновь воздел парень взгляд на архангела, на шевелюру короткую белую, едва трепещущую на ветерку летнем. — Я хочу разобраться. Склонил Гавриил голову на бок, кулаком подпёр, облокотившись о спинку скамьи, ничего не ответил на это. А Макс поглядел на него ещё этак с минуту, засим губы поджал растерянно да и продолжил своё дело безрадостное, взмахнув метлою по новой. ...А спустя минут этак десять оклик внезапный заслышал Макс издали; подняв голову да прекратив мести, увидал он, что идёт к нему от здания администратор местный, мужчинка юркий да молодой наружностью, облачённый в костюм классический. — Слушай, Максим! — остановился сотрудник подле, глядя на парня приветливо. — Да ты не напрягайся так, чего испугался? Работаешь ты добросовестно. Поэтому... работёнка для тебя есть дополнительная. За отдельную плату, конечно. Ты как, спортивный? — Ну, нормальный такой... — пожал парень плечами растерянно. — Разгрузить машинку надо, да не одну, думаю. Перетаскать вещи внутрь. Справишься? — Да почему бы и нет, — кивнул Макс, покосившись на Гавриила невольно, что растянулся ныне на скамье оранжевой, лёг, локоть определив под голову, да курил, струйки дыма призрачного чрез нос испуская ввысь. — Отлично! Закончишь здесь — подойди, объясню всё!.. ...Минуло минут этак тридцать, когда ощутил Гавриил, доселе дремавший беспечно, как бухнулся на скамью в ногах некто, видать, обессиливший напрочь. Открыл глаза архистратиг, поглядел спокойно на Макса; а тот, запыхавшийся, взмокший, привалился ко спинке, пред собою потерянно глядя, кепку красную на затылок надвинул пуще, отерев пот со лба, вдохнул шумно, запрокинув устало голову. — Всё, — молвил он кратко, на выдохе. — Работу завершил? — осведомился Гавриил с ухмылкой. — Сдох, — кивнул Макс измученно, облокотившись о колена тощие. — Ещё до дому переться, Господи... — Могу подбросить на крылах, — оповестил архистратиг великодушно. — Как?.. — удивился Макс, перевёл на него взгляд уставший. — Ты чё!.. Я боюсь!.. — Тогда пешими? — А ты... со мной?... — поднял брови парень, надеждой преисполнившись некоей. — Коль сожрут по дороге, вина моя в том будет. Давай уже, подымайся. Сам ведь общество моё выпрашивал.***
Но не пешими добрались до квартирки максовой, — на такси усадил Гавриил уставшего парня, три стольника бумажных из кармана выудив да вручив настойчиво, да сел с ним рядом и сам на сиденье заднее, кое-как разместив там великие во размахе крыла. Домчало резво такси юркое, за минуты считанные, и во прихожую тесную ввалился Макс вскорости, пропустил Гавриила, закрыл за ним дверь. — Разуйся, пожалуйста... — бросил парень языком заплетающимся, покосившись на шлёпанцы гаврииловы чёрные, прямиком на носки надетые, да сам кеды скинул небрежно, во комнатку скорей поплёлся. Нахмурился чуть Гавриил, но сланцы во прихожей оставил, прошёлся следом, засунув руки во карманы спортивок. — О-ох, какой ужас!.. — протянул Макс да и рухнул сходу на диван, во подушку лицом, разлёгся так, раскинув руки бессильно да ноги вытянув, в коих гудело от усталости нечто да ломило неприятно, отчётливо, как и в руках, впрочем. — Ты садись пока... — молвил он Гавриилу, коему приглашение и не нужно было особливо: на край дивана он сел, облокотился о колена молча, глядя на парня измученного с интересом сдержанным. — Я отдохну малость... — добавил Макс, не шибко отчётливо чрез ткань подушки. — И тогда поговорим о многом... Ща, минут пять-десять... Не мог бы ты... воду пока вскипятить?.. В кастрюле... Я макарон туда закину скоро... Жрать хочу, не могу... Ужасно желудок крутит... Ща, ща... пять... минут... Да засим и затих Макс невольно, лежащий с глазами закрытыми, засопел размеренно, ровно, — и ухмыльнулся Гавриил мрачно, уразумев, что заснул парень попросту, изнурённый трудом нелёгким. Посидев так ещё с минуту, поднялся архистратиг с дивана неспешно, стянул толстовку с плеч да на диване кинул, а сам осматриваться с любопытством принялся, по комнате бродить затеял, засунув руки в карманы спортивок. Окинув взором равнодушным столик с ноутбуком захлопнутым, иные вещи какие-то на стульях да подле стен, ко шкафу-стенке засим он прошёлся, разглядывая сервизы да статуэтки фарфоровые, изображающие дев в платьях пышных да купидонов с невеликими крылышками; ухмыльнувшись косо при виде купидончиков пухлых, взгляд на полку срединную перевёл Гавриил, на иконку да мелочь всякую, а засим, без ухмылки уже, остановил свой взор на фоторамке золочёной квадратной; чуть ближе ещё подойдя, поглядел Гавриил задумчиво на чету улыбчивую да на мальчишку малого в кепочке красной, и стоял так с минуту где-то, обернувшись засим на Макса, что на диване едва слышно похрапывал. А после устремился архистратиг неторопливо из комнатки прочь, на весу держа крыла великие, в коридорчик вернулся да завернул засим на кухоньку светлую, квадратную во своём периметре. Очутившись на кухне, опрятной, но захламленной малость, огляделся Гавриил спокойно, туда да сюда прошёлся, полки пооткрывал по-хозяйски, изучая, что из еды тут имеется; засим кастрюлю обнаружил в раковине, в груде посуды немытой, — выудил кастрюльку из груды сей, повертел в руках, размером среднюю да замызганную жиром с копотью, пригляделся к ней повнимательнее, будто прикинув нечто да уразуметь постаравшись, — да после и порешил беспечно, воды из-под крана налил во кастрюльку немытую, газ зажёг кое-как на плите да водрузил на него посудину. Наблюдал Гавриил с минуту, как потрескивает громко на огоньке газовом жир с пригаринками, налипший на дно кастрюли, а засим к полке на стене приблизился, на пачки каш да макарон поглядел внимательно. Доселе пищу людскую он сам не готовил ни разу. Скрестив руки на груди да нахмурившись, поразмышлял так Гавриил время некое, засим упаковку спагетти взял с полки, покрутил во руках, как и кастрюльку доселе, — затем раскрыл пакет плотный с шуршанием, воротившись к плите, да и определил во кастрюльку прямиком всю пачку, не помыслив о том, что многовато будет. Воззрившись на то, как раскрылись во кастрюле спагетти жёсткие веером этаким, почесал Гавриил затылок, не разумея, так ли оно быть должно, да спохватился тотчас, брови подняв, ибо на газу, на полную включенном, закипела в одночасье вода в кастрюле, вспенилась люто да и подыматься начала стремительно, с угрозою прочь излиться. Глаза округлив, схватил Гавриил вилку ближнюю, вновь из раковины да из посуды грязной, да спагетти, почерневшие кончиками над газом шибким, запихивать во кастрюльку принялся, не разумея напрочь, по причине коей вода так неистово вспенилась; да понял, на шаг отойдя прочь, что явственно не так что-то делает, ибо изверглась вода кипящая из кастрюли наружу, на плиту прямиком, залила собою огонёк газовый, затушила напрочь с шипением яростным. Нахмурился тогда Гавриил, взялся за спагетти помятые, из кастрюли их вынул скопом, да не вилкою, а руками и вовсе; не особливо ощущая, что обжигает его кипяток, на макаронах оставшийся, с суровым ликом скрутил Гавриил кое-как спагетти в узел этакий, дабы гнездом своеобразным да компактным они предстали, загрузил во кастрюлю обратно, вновь водой залил, но поменьше ныне в разы, ибо помыслил, что так оно вернее точно. Возобновив огонёк газовый, воззрился Гавриил на спагетти в кастрюльке замызганной, руки скрестив на груди, да узрел когда, что вспенилась вода кипящая, но покамест не проливается вроде бы, — успокоился да отдохнуть присел на табурет за столик, облокотился о столешницу, о чём-то своём задумался. А очнулся от мыслей тогда лишь, когда ощутил вдруг отчётливый запах горелого; обернулся Гавриил резко, брови чёрные подняв, встал засим, ко плите шагнул да во кастрюльку воззрился растерянно; а вода, что была во объёме малом, к тому времени уж начисто выкипела, и спагетти замученные, не сполна и готовые-то, ныне жарились попросту, приобретя цвет коричневый да прилипнув ко дну. Провернул Гавриил тогда ручку плиты поспешно, вилку взял с борта раковины да отколупывать «гнездо» сие мрачно принялся, обжигаясь о кастрюльку горячую, но прихваткою не догадавшись взять. ...Услыхав сквозь сон грохот посуды да брань засим грубую, пробудился Макс спустя время некое, глаза открыл сонно, ни разу во сне том не ворочавшись да так и пролежав лицом во подушке мятой; вдохнув глубоко да глаза потирая, сел парень медленно, на боку, отёр устало лицо рукою, — да и узрел вдруг, взгляд невольно во проём дверной бросив, Гавриила внезапного, что прошёлся во комнатку с ликом угрюмым, держа во руке тарелку; удивлённо наблюдал Макс растерянный, как подходит архистратиг ко столику, со стуком гулким тарелку сию на столешницу ставит, да и не пусто ведь блюдо, макароны отварные на нём покоятся. И уразумел Макс, рот раскрыл невольно, глядя на Гавриила хмурого, что сел на край дивана тем временем, жуя печенье чёрствое, что держал во руке иной. — Это мне?! — выдохнул парень, указав на тарелку. — Угу, — буркнул в ответ архангел, не взглянув в ответ. — Спасибо тебе! Офигеть! Спасибо огромное!.. — тотчас схватил Макс тарелку липкую со стола, сев лишь пуще, взглянул на содержимое радостно, — да и осёкся тут же, унял восторг, ибо узрел пред собою спагетти горелые, жёсткие, маслом подсолнечным поверх залитые да приправою некоей присыпанные, видать, дабы покраше было. — А... Что... — хотел было вопросить обескураженный Макс, переведя взгляд на Гавриила мрачного. — Заткнись и жри. — Ответил тот неучтиво, пред собою угрюмо глядя да роняя нещадно крошки с печенья на пол. Растерялся Макс ещё пуще, замолчал, не сводя взгляд с архистратига сердитого, — но затем вдруг и улыбнулся мирно, наблюдая лик безрадостный, недовольный тем, что не удалось блюдо напрочь, соделанное в порыве искренном; да ничего не сказал парень, вилку взял да и вкушать дар любезный принялся, — но смолвил в итоге, всё же: — Спасибо тебе, чел. Я... ещё хуже готовлю, расслабься. Хмыкнул Гавриил, заслышав словеса ободрительные, ничего не ответил, хрустя печеньем, — да только брови его надменные перестали столь люто хмуриться.***
Не доел Макс всё же блюдо гавриилова авторства, отставил спустя время во сторону, на столик обратно, наблюдая за тем, как исчезает одно за другим печенье, коего и вовсе оказалась пачка целая, — отыскал её Гавриил на кухоньке, в закромах каких-то, да подъедал теперь потихоньку уверенно, на краю дивана сидящий. Поглядел Макс засим на крыла его обширные, что, за спиною сложенные, над диваном простёрлись величественно, белизною аки снег январьский, да с перьями густыми, крупными. — Скажи... — подал Макс голос задумчиво, ноги скрестив да возложив на них руки; Гавриил покосился в его сторону, жуя печеньице. — А какой он?.. — посмотрел на архистратига парень. — Ну... Бог. Усмехнулся Гавриил невесело, кроша печеньем нещадно, а Макс пояснил вдобавок: — Вообще, то есть. И как выглядит... и что он такое. Мне бабушка, бывало, рассказывала... — он улыбнулся тепло, печально, взгляд опустив. — Она верующая была, в церковь-то меня не таскала, но вместо Колобков да Теремков всяких мне из Библии читала отрывки. Мама на неё ругалась за это. Типа, мозги лишь промывать, якобы. Не знаю, мне просто интересно было. Я оттуда про Ковчег узнал, про Иисуса... Ну, про разное. Но порою, закрывала она Библию... А та в обложке была в такой, чёрной, и крест на ней был золотой, я всегда на него смотрел... Закрывала, значит, и отвечала мне: «Нет, Бога я никогда не видела. Да только в сердце его я чувствую. Столько прошло лет даже с Рождества Христова... Столько от нас скрывают. Вот читаю я тебе книгу священную... Но разве вера есть ей?» «А чему есть вера?» — спрашивал я. «Вот этому», — она отвечала да ко груди подносила руку. «А Бог и правда такой хороший?» — спросил тогда я наивно. Подумала бабушка малость, а затем и ответила: «Эх, Максимка... Если бы Бог был хорошим... тогда б и в мире всё хорошо было бы». Я навсегда её слова запомнил. Доел Гавриил печенье тем временем, слушая рассказ сей внимательно, кивнул невольно да кратко, отирая ладонью рот. — Так и вот... — вновь воздел на него взгляд Макс внимательно. — Расскажи мне, пожалуйста. Если можно, конечно. Он правда, ну, нехороший? Помедлил Гавриил с ответом, а засим усмехнулся да молвил: — Смотря про коего из Богов ты спрашиваешь. — Что?.. — опешил Макс люто, глаза округлив. — Над миром Ассии, от Кетер до Малкут, управителей сотни, — продолжил Гавриил тем временем, пред собою глядя угрюмо. — И коли тот, что в Кетер, интересует тебя, то отвечу, что породил он собою и Зло, и Добро в совокупности. А тот, что Йецире да Брие сидит над всеми, диктат над миром воцарил уж издревле. Ни черта не уразумел Макс из сказанного, рот раскрывший да видом жалобный ныне, растерянный; но ничего не успел сказать, ибо смартфон загудел вдруг в кармане, сигнал издал пронзительный, звонкий. Покосился Гавриил на раздражитель этакий, а Макс же спохватился тотчас, на окна обернулся быстро, гаджет из кармана выуживая. — Это напоминалка сработала, — пояснил парень, отключая сигнал. — Уже вечер поздний! Мне на репу надо! — Чё? — вопросил Гавриил, нахмурившись. — На репетицию! — пояснил Макс, с дивана поспешно вскакивая. — Я ж играю! Ну, в группе! — В группе?.. — воздел на него взгляд архистратиг с интересом сдержанным, да будто тоска вдруг внезапная некая промелькнула во глазах его тёмных. — На электрухе! Видал? — и со словами этими вытащил Макс из-за дивана, обогнув Гавриила, гитару электронную красную, с вкраплениями цвета белого, показал архистратигу с гордостью, качнув ремнём на весу. Поглядел Гавриил на инструмент красивый да складный, хмыкнул сдержанно, кивнул, оценив, затем поднялся с дивана тяжко, толстовку надев сквозь крыла, поведал сухо: — А я на трубе умею. — Ух ты! Реально? Это правда, значит? — удивился Макс искренно. — А сыграешь с нами?! — Простой ты! — усмехнулся Гавриил, засунув руки в карманы спортивок да взглянув на парня с насмешкою. — Я в шайке твоей ни к селу ни к городу. — Ну... Ладно, пошли со мной! Не здесь же тебе сидеть! — и со словами этими, рукою махнув пригласительно, устремился Макс до прихожей, стиснув гитару подмышкой, дабы в чехол её определить затем, что в ином месте где-то валялся. Помедлил Гавриил малость, голову склонив на бок да размышляя о своём о чём-то, да после и внял приглашению, направился за парнем следом.***
— Опаздываешь! — встретил Макса Тоха упрёком сходу; во подвале колледжа то было, Геха да Димон инструменты свои музыкальные настраивали, покамест сам вокалист с микрофоном возился, водружая на подставку специальную да провода размещая удобнее. — У меня велик угнали, — ответил Макс ровно, обернувшись на Гавриила невольно, что за ним следом прошёлся в помещение сие полумрачное, не шибко опрятное, толкнув дверь плечом да глядя на парней скептически. — Охренеть, подстава какая! — посочувствовал Геха, за барабаны усевшись да взглянув на товарища. — И чё, всё? С концами? — Ну да, — пожал плечами Макс, подходя к усилителю да гитару из чехла вынимая. — Писец, — прокомментировал Димон, установив синтезатор на подставку особую. — А с работой как? Чё вообще нового? Давно ведь тебя не видно. — С работой пока порядок. А нового... — Макс, подключая усилитель да ремень гитары чрез плечо перекинув, покосился невольно на Гавриила мрачного, что прошествовал ко стене тем временем да и уселся прямиком на пол хладный, прислонившись ко стене спиною, ноги в коленах согнув да возложив на них руки небрежно. — Нового ничего особо. — Молвил в итоге Макс, отвернувшись от архистратига задумчиво да порешив не говорить друзьям о нём, ибо как знать, вдруг это всё же плод разума, падением перекошенного? А коли даже и не глюк, разве друзья поверят? Поверят в то, чего и не видят даже? А как незримое показать суметь? Да и надо ли оно им, впрочем?.. — Не хандри, — ободрил его Тоха, обернувшись. — Вот станем знаменитыми, так все проблемы твои с баблом решим! — он ухмыльнулся, рукою взмахнув уверенно да погрозив пальцем в воздухе. — Миллионы сшибать будем, вот время-то настанет!.. — Да конечно, миллионы!.. — усмехнулся Макс, взглянув на товарища да покачав головой. — А чё, нет? — поднял брови вокалист под одобрительный смех прочих. — Да мы!.. Да мы ж ваще! Верно говорю? — оборотился он к Димону да Гехе, разведя руками. — А то! — поддержал Димон, закивав уверенно. — Ещё как ваще! — Да тёлки очередями в койки нам прыгать будут! — уверил Геха с ухмылкой, за барабаны сев да о колено опершись. — И засыпать в обнимку с фотками нашими! А то, вы сечёте? Вчера Натаха отказала! — Да ладно? — поглядел на друга Тоха растерянно, микрофон поправляя. — Гонишь! — Если бы! — с досадой протянул барабанщик, глаза закатив, передразнил пискляво, гадко: — «Не для тебя моя роза цвела!» Ага, роза... Начиталась цитат умных... Эту розу кто только не опылял уже, хы! Не роза, ёп, а гербарий сушёный! Я её зажал в углу, ну под юбку ей лезу, а она как начала отпихиваться! Ей, оказывается, романтика нужна! А чё, не романтично было? Спецом тот угол выбрал, где цветы стоят в горшках, ну те, огромные, в колледже! Вырвалась, всё-таки, ещё так больно мне в шею двинула... — Ну и пошла она! Целку строит, выделывается! У тебя Натах таких вагон будет, когда прославимся, — Тоха хмыкнул равнодушно, интерес к рассказу утратив, вновь на Макса поглядел, что подле усилителя стоял задумчиво, потирая гриф гитарный неловко да пальцами водя по колкам. — Чё притих? — осведомился вокалист спокойно. — Готов зажечь? — Готов, — пожал Макс плечами скромно. — Тогда вдарим!! — рявкнул Тоха, взмахнув рукою. И по сигналу сему двинул в барабаны Геха, задребезжали тарелки бронзовые, да тотчас вторил ему Макс расторопно, по струнам ударил поспешно, вспоминая ноты заученные; Димон на синтезаторе своём присоединился вскорости, умело выводя по клавишам пальцами, — и зазвучала композиция слаженная, ритмом быстрая, порывистая, как и положено то быть року свободному, яростному; а едва отзвучало вступление, подскочил к микрофону Тоха, схватив его руками обеими, да и завопил текст рифмованный некий, напевно да с надрывом громким. Но во слова песни звучащей не вслушивался Гавриил ныне, не счёл нужным вникнуть во смысл строк песенных; у стены он сидел по-прежнему, запрокинув голову да касаясь затылком стены хладной, глядел на квартет сей задумчиво, а крыла белые его да великие на полу лежали покойно, распростёртые обширно во стороны, по грязи да пыли пола неубранного; возложив на колена руки, смотрел архистратиг на Тоху тощего, юркого, самоуверенного обыкновенно, что, в микрофон вцепившись, надрывался отчаянно, — фальшивил весьма ощутимо, явственно для слуха архангела, что сходу различил фальшь гласа громкого, не владеющего вокальным навыком; на Геху глядел Гавриил, на полноватого парня прыщавого, от коего куревом несло да пивом, да коему власы короткие да чёрные ополоснуть не помешало бы точно, ибо лоснились они неприятно для взгляда стороннего, — неистово колотил он по барабанам да тарелкам дрожащим, и неплох был в искусстве том, обучавшийся, видать, толково, — да только вот сбивался часто, будто напрочь не слышал ритма; за Димоном наблюдал Гавриил, за плечистым да крепким юношей, умело скользил он по клавишам синтезатора пальцами, но равнодушно как-то, будто скучно ему было немыслимо. Да на Макса перевёл Гавриил взгляд в итоге, и всё смотрел, как с упоением касается парень струн гитары красной во руках уверенных, наигрывая умело мелодию мощную да услаждаясь звучанием, всерьёз жаждущий созидать прекрасное, влюблённый в музыку искренно; смотрел Гавриил задумчивый, как поблёскивает в тусклом свете гитара гладкая яркими бликами, повинуясь движению рук по грифу да струнам, как улыбается Макс невольно, закрывая глаза поминутно с печалью лёгкою на мирном лике, красотою звучания мучимый, — и опустил в итоге взгляд Гавриил, с тоскою сдержанной в очах тёмных пред собою воззрился, на пару с Максом влюблённый в звучание рока свободного, но любви сей не дозволяющий себе наружу из сердца оказывать; засим и вовсе глаза закрыл, чуть хмуря брови напряжённые чёрные, да так и сидел отныне, с мукой жгучей в мышце сердечной, до тех пор, покамест не закончилась репетиция во подвальчике невеликом да скудном, да покамест не сунул Макс гитару свою в футляр, взглянув на архангела молча, ибо и товарищи прочие уже собирались до дому. Взгляд ощутив сей, открыл глаза Гавриил, поглядев на парня спокойно, да поднялся затем с пола тяжко, зашуршав оперенными крылами. — Огонь, — прокомментировал Тоха исполнение минувшее общее, набросив сумку на плечо небрежно. — Я, бл* буду, отвечаю: мы порвём эстраду. Бабло и тёлочки, берегитесь! Мы идём к вам! — и со словами этими прошествовал он торжественно к выходу, вышагивая нарочито гордо да руками в такт шагам размахивая. Геха заржал довольно, направляясь вослед, Димон вторил друзьям похихикиванием тихим, — и лишь Макс молчаливым остался, позади всех плетясь ко двери входной да опустив взгляд задумчивый.***
До дому добирался Макс на маршрутке, на ПАЗике так называемом, что, древний, замызганный грязью да шумный, катил средь машин по городу, содрогаясь неистовой тряской; средь пассажиров несметных прочих стоял Макс, зажатый во толпе, меж сиденьями, за поручень держался гладкий, под потолком, да глядел в окно, о своём о чём-то раздумывая да, не обращая на толчею внимания, на то смотрел завороженно, как летит в высоте Гавриил, над суетою града вечернего, — взмахами мощными крыл великих, обширных в размахе внушительном, тревожил архистратиг воздух тяжкий, на автобус внизу поминутно поглядывая, мрачен ликом был, как обычно, да окрест смотрел ненароком, будто выискивал взглядом что-то, что, вероятное да возможное, скрывалось меж жития человеческого. — Выставил сумку свою, не пройти нихрена!.. — донеслось до Макса позади откуда-то; видать, помешал кому-то футляр с гитарою на плече его, что при себе держал парень тесно. Но не обратил на это Макс внимания, сотрясающийся с толпою совместно от езды неистовой да на ногах удержаться пытающийся; смотреть продолжал лишь, взор воздев, на полёт архангела, незримого глазу окрестных, что, уставшие, измотанные, осунувшиеся, неслись в ПАЗике с работ по домам, да ни о чём не думали ни нынче, ни по жизни и вовсе, ибо сил не оставалось на мысли, все силы эти аки вампир кровь выпивала рутина, обязанности, от коих, навязанных, совсем некуда было деться; несётся вперёд житие городское, и поспевать за ним горожанину надобно, — вот только на кой оно надобно-то, горожанин порою и сам не ведает. Ему бы в себе самом разобраться прежде, заглянуть в сердце собственное да прислушаться, а так ли жить он в самом деле хочет? На что достаток ему внушительный, когда, домой возвращаясь, ничего он не хочет и вовсе, окромя постели уютной да мягкой, в которую лечь бы да и вовек не проснуться отныне?.. Воротился домой Макс затемно, поздно, до ночи было уж рукою подать. Прошёл во прихожую, отставил чехол с гитарой ко стене, во сторону, разуваться принялся, да когда взгляд поднял на дверь входную, — узрел удивлённо, что смотрит на него Гавриил из проёма дверного, засунув руки в карманы спортивок да опираясь плечом о косяк. — Как незаметно пришёл ты, — Макс выпрямился, глядя на архистратига с улыбкою. — А я подумал уж, что тебе пора. Не решился настаивать. Хмыкнул Гавриил, наблюдая за парнем кротким, опечаленным нынче явственно по неизвестной какой-то причине. — Складно играешь, — сказал он с ухмылкою сдержанной, да кивнул на гитару засим. — О... Спасибо! — Макс растерялся малость, но улыбнулся вновь, взгляд потупив, помялся чуть, да опомнился, пригласил жестом в комнатку, устремившись к дивану неспешно да свет воцарив попутно. — Я с детства музыку люблю, — добавил парень, на диван забрался, сел к подушке; Гавриил на краю обосновался, как прежде, облокотился о колена, в замок сцепив руки, посмотрел на товарища мирно. — И учился тоже с детства, — продолжил Макс, глядя на него в ответ. — Как и я, — ухмыльнулся Гавриил мрачно. — А что играешь обычно? — поинтересовался с любопытством парень. Хмыкнул архистратиг вновь, взгляд опустил, ответил после: — Марши военные. — Да вновь на Макса воздел взгляд гордый, с насмешкой печальною некоей. — Наивысшее в мире искусство. Нахмурился Макс, призадумался, вопросил: — Почему... наивысшее? — Что может быть страстнее, мощнее, искренней... — глядел на него Гавриил с ухмылкою сдержанной, темнея очами внимательными, — Чем клинок, рассекающий плоть? Поджал губы Макс, коему не по себе стало как-то под взором сим тяжёлым, жутким, снисходительным да, одномоментно, едким, — но не отвёл взгляда, сказал засим: — Искусство — это когда создаёшь. А что войною создать можно? Ухмыльнулся Гавриил лишь пуще, прищурив очи, да и ответил: — Мир. Опустил парень голову, подумал малость, проговорил неуверенно, тихо: — Что же за мир такой это будет? Мир, на смертях и боли выстроенный. Отвернулся Гавриил неспешно, пред собою взгляд устремив, и глядел на архангела Макс робко, но внимательно вместе с тем, на очи смотрел уставшие, очерченные кругами чёрными, на очи, наблюдавшие самолично ход эпох несметных, сменявших одна другую; видевшие тысячи жизней, тысячи смертей засим, рассветы да закаты цивилизаций древних, горести неисчислимые, радости, реки кровавые, по тверди земной проистекавшие, да иссыхавшие вскорости... И Бога истинного... — Ты странный, — молвил в итоге Макс. Очнулся Гавриил от размышлений тягостных, взглянул на него мрачно. — Не обижайся только, — добавил парень с ухмылкой мирной. — Ты просто совсем не такой, каким тебя я на иконах видел. Да это понятное дело... Просто как будто не ангел, а больше похож на... демона. По моим представленьям, конечно. Ёкнуло во груди Гавриила в одночасье опосля такового сравнения, но никак он того не выдал, подумал малость, а после хмыкнул задумчиво: — Странный... А они ли не странные? — Кто? — Дружки твои. — Они... — Макс замялся как-то, пожал плечами растерянно, хмурясь малость. — Ну а чего с ними? Они единственные, кто у меня есть. — И их у тебя нет тоже. — Молвил Гавриил на это, помолчал засим с минуту под взором Макса растерянного, взволнованного таковыми словами; а после продолжил: — Будто не ведаю я, как оно будет в итоге. Вообрази, вот заимели вы славу. Вокалист ваш себе грести бабло всё будет, крысить, ибо и ныне видна в нём алчность гадкая, с гордыней на пару. Грезит о славе да деньгах великих — себя прежде вас поставит в желаниях собственных. А тот, прыщавый? Ему лишь бухло да девки, за грош лишний с вами также удавится, загуляет засим, так, что не дозваться будет. Клавишник? И вовсе квартет покинет. Ему оно не впёрлось напрочь, без охоты шибкой он во кругу вашем, за компанию только лишь. Перегрызётесь, перелаетесь, ибо нет средь вас дружбы истинной, лишь помыслы эгоистичные таятся в действиях, покамест не шибко явные, да приумножатся стократ при славе, ибо известность да желанность голову неслабо вскружат, особливо дурную напрочь. Нахмурился Макс растерянный, выслушав рассказ сей внимательно, помолчал малость, да возразил неуверенно, глядя на архистратига мрачного да покачав головою: — Все люди разные... Хмыкнул Гавриил, выудил из кармана сигарету с зажигалкой совместно, закурил затем, затянулся, чрез нос дым сизый выдохнул, опираясь о колена локтями да пред собою держа сигарету тлеющую, да и ответил: — Да, разные. Но общего в этих «разных» немерено. Ибо на одни да те же грабли напарывается душа живая, коей глупость ума верховодит иль грехов соблазн. Ничего покамест Макс не ответил на это, всё сидел да наблюдал за тем, как курит Гавриил задумчиво, пред собою да в мысли глядя, как подносит к устам капризным сигарету дымящуюся, вдыхая дым терпкий спокойно да выдыхая засим; а после сказал: — Я думал, ангелы не курят. Усмехнулся Гавриил невесело, заслышав слова такие, ответил не сразу, с печалью сдержанной во глазах продолжая глядеть пред собою, молвил в итоге с насмешкою горькой, неявной, глядя, как тлеет сигарета в пальцах: — Когда живёшь на этом свете долго слишком... поубивать себя порою хочется. Объять дымом гадким всё нутро чувствующее... чтобы задохнулось насмерть. Но засим... — ухмыльнулся Гавриил косо под удивлённом взором Макса. — Пусть воскреснет. Чтоб задохнуться вновь. И пусть конца самоубийству этому не придёт и вовеки вечные. Не по себе стало Максу как-то опосля откровения этого; тяжесть некая во груди поселилась, защемило тоскливо мышцу сердечную. — У тебя... всё нормально? — вопросил парень неловко, робко. — Когда ты ненормален сам, что может быть у тебя нормально? — ответил Гавриил вопросом, поглядев на товарища очами насмешливыми, но не над Максом отнюдь была насмешка сия тягостная, а будто бы над самим собою. — А в чём... ненормальность измеряется эта? — поджал Макс губы, в ответ на него глядя. — Что нормально на самом деле? Опустил взор Гавриил, держа пред собой сигарету тлеющую, отвернулся засим, вновь пред собою смотреть принялся, — да и ответил тихо, задумчиво, с тоскою во гласе грубом: — Всё. Опустил Макс взгляд, ибо мурашки некие по спине пробежали тотчас; затем на окна обернулся, в коих темень ночная вовсю чернела, — да и молвил сдержанно: — Мне спать пора. — Валяй, — ответил Гавриил беспечно, дымя сигаретой. — А ты? — посмотрел на него парень. — А я тут посижу. — И со словами этими поднялся архистратиг с дивана да ко креслицу прошёлся невеликому, что от дивана стояло справа, у стены; уселся Гавриил во креслице, раскинув крыла обширные да кулаком подперев голову, на Макса покосился молча, что наблюдал за ним озадаченно. — Почему?.. — вырвалось у парня невольно. — Что? — Почему ты... всё со мной до сих пор? — Макс сдвинул брови с недоумением искренним, да потому лишь вопросил это, что не разумел напрочь, чем заслужил таковое внимание от персоны столь важной, — ежели только персона сия не глюк, разумеется. — Ну чё те надо? Заткнись и спи. — Ответил Гавриил неучтиво, сигарету продолжая покуривать да свет погасив щелчком пальцев звонким. Кольнуло обидою краткой во груди Макса тут же, да сгинуло затем огорчение это едва ли не тотчас; улыбнулся парень мирно, разумея, что неспроста остался с ним архистратиг нынче, что-то да за сим таится, такое, чего, видать, ему, Максу, знать не особо положено. — Спокойной ночи, чел, — заслышал Гавриил дружелюбное; скосил он взгляд по новой, узрел, что расстелил одеяло Макс, стянул толстовку с себя да джинсы, кепку красную возложил на столик да и улёгся немедля, в одеяло закутавшись, на боку свернулся калачиком. — Угу, — услыхал парень в ответ угрюмое, тихое, да улыбнулся вновь, пред собою во комнату глядя да локоть под голову сунув. ...Задумался о чём-то Гавриил основательно, докурил сигарету тем временем, бычок малый себе под ноги кинув да носком вдавив в пол; засим опомнился, на Макса поглядел спокойно: тот спал давно, тихонько посапывая, на боку так и лежал всё, одеялом до подбородка укрывшись. Отвернулся от него архангел, подпирая кулаком щеку, посидел так ещё с минуту-иную, на часы настенные взгляд воздел, прищурившись малость, ибо не шибко в темноте было видно: а ныне минуло за полночь. Да засим шуршание некое странное услыхал Гавриил впереди да справа, из коридорчика малого, то бишь, из прихожей, где мрак непроглядный был ныне; устремил архистратиг в коридорчик взор свой внимательно, как прежде сидя да никоего не испытав волнения, — а в темноте зашевелилось нечто, заходили силуэты странные, да засим и выглянули из-за угла рожи некие, очами воззрились горящими в комнатку, на Макса, на диванчике мирно посапывающего; вышли пуще, крадучись, себя целиком не оказывая, шеи тощие изогнули, покачивая рогами страшными, скользнули пальцами когтистыми по стене да полу. Но да тотчас услыхали вдруг слева презрительное, с претензией выданное: — Кхе-кхем. Разом шеи нечисть жуткая выгнула, лики длинные развернула на звук, насторожившись явственно, — да и узрели рогатые Гавриила уверенного, во креслице сидел он вальяжно, взирая на пришедших скептически да подпирая щеку кулаком. Хмыкнул архистратиг с насмешкою, узрев испуг отчётливый в огнях очей немигающих множественных, — а засим нож перочинный из кармана вдруг выхватил, раскрыл быстро, в меч обратив во внушительный, да и вонзил клинок разом, с размаху, в пол. И тотчас воссиял свет яркий, раздался от меча во стороны, обдал сиянием нечисть чудовищную, зашипевшую глухо. Проснулся немедля Макс, глаза открыл сонные, разбуженный светом ярким, но не вскочил, не поднялся, лежать продолжил, взгляд ко свету скосив поначалу, засим и голову чуть повернув; да и узрел поражённо, как от клинка, в пол вонзённого, шарахнулась сила нечистая, отшатнулась в черноту прихожей, с тьмою воедино слившись да погасив засим очи пронзительные, прочь сгинула, напуганная Светом Пречистым, что не погас, не унял неистовости, а горел отныне размеренно, ровно, исходя от клинка внушительного. Затаил Макс дыхание, едва ли не ахнув прежде, отвернулся вновь, в одеяло пошибче закутался, пред собою глядя смятённо да наблюдая за тенями чёрными, что от предметов простёрлись прочь. А Гавриил тем временем ко спинке откинулся вновь, возложив на подлокотники руки да голову запрокинув устало. Не осведомившись, разбужен ли Макс али спит, сидел так архистратиг во свету хладном да ровном время некоторое, о своём о чём-то раздумывая, — а после из всполоха светового достал вдруг тетрадь записную внезапную, с обложки коей скелет яростный черепом скалился, наигрывая на электрогитаре неистово; раскрыл Гавриил тетрадь эту, ручку шариковую из нутра её выудил, поразмышлял малость, пролистав от началу страниц количество не шибко малое, — да засим и строчить нечто принялся, подтянув ко груди колена да водрузив на них тетрадку загадочную, сокровенную да хранимую тайной.
