Глава 3
9 марта 2022 г., 02:18
— Каждый человек есть художник своей собственной жизни, черпающий силу и вдохновение в себе самом.
© С.Н.Булгаков
Едва лишь настало утро дня следующего, пробудился Макс ото сна беспокойного, не шибко приятного сей сбивчивостью, — видать, взволновали парня изрядно гости ночные рогатые, с коими расправился Гавриил столь умело, не встав и с кресла притом; проснувшись да оборотившись ко креслу известному, узрел Макс, помятый да сонный, глаза продравший с трудом, что дрыхнет Гавриил беззаботно, распластавшись по сиденью да возложив на подлокотник голову, а меч сверкучий да внушительный так и стоит всё в пол прочно воткнутым, аки светильник ночной мерцает приглушённо во свету дневном, свечением верным разогнавший прочь всякий мрак прежде да охраняющий покой надёжно. Сев на кровати да поприходив в себя с минуту-иную, ибо тяжко было опосля беспокойной ночи, не шибко ладным самочувствие было, окликнул Макс Гавриила вскорости, разбудил нерешительно окликом. Очухался архистратиг, глаза раскрыл заспанные, вдохнув глубоко, обернулся на парня немедля, воззрившись на него взглядом мутным. — Чё, в норме всё?.. — осведомился он невнятно да тотчас, заворочавшись да сев устало, отёр шею, ноющую от подлокотника выгнутого. — Ну да, — ответил ровно Макс, удивлённый вопросом заботливым. — Слушай... — добавил он, разглядывая Гавриила сонного, что, видать, не выспался тоже, ибо во кресле почивать неудобным выдалось. — Прогульнёмся? — предложил Макс, глядя, как опёрся архистратиг о колена да отирает лицо руками мрачно, тягостно, зевая шумно. — Чего дома торчать пред работой... Поглядел на него Гавриил очами соловыми, очерченными кругами усталости, да и кивнул рассеянно, отходя ото сна потихоньку. ...Так, по району затеяли гулять товарищи вскорости, без цели особливой; затишье покойное воцарилось на дворовых улочках этак минут с двадцать назад, ибо разъехался люд до работ, положил зачин день трудовой да будний; тепло было, не шибко солнечно, но сухость летняя отчётливою витала в воздухе, лезла в горло удушливой терпкостью, в одночасье и приятной, впрочем, ибо то вкус персональный лета каждого, не ощутить такового ни зимою, ни весной, ни осенью, кои своими вкусом да запахом обладают собственными, неповторимыми да оттого чудесными. И беседовали о чём-то Макс да Гавриил во прогулке совместной, тащась неторопливо да потерянно как-то по одной из дворовых улочек, когда окликнули вдруг архистратига голоса знакомые; обернулся Гавриил немедля, брови чёрные подняв растерянно, да и узрел, как нагнали его Рафаил да Уриил внезапные, во костюмах спортивных вновь, остановились подле; обернулся и Макс да ахнул тихо, глаза вытаращил, увидав крыла обширные за спиною у каждого. — Гавр! — Уриил взглянул на парня удивлённого мельком, склонил голову на бок, переведя взор очей разноцветных на товарища мрачного. — Ты чего тут? — Да вот... зрячий попался. — Ухмыльнулся Гавриил косо, мотнув головою на Макса, позади да левее застывшего. — История долгая. — Ох, напасть, — не одобрил Рафаил, нахмурившись сдержанно да изучая парня взглядом строгим. — Ведаешь же, друг мой, что недопустимо нам с человеком молвить без указу на то. Что ты вновь тут выдумал? — Мне срать на указы, — хмыкнул Гавриил с усмешкой надменною, глядя на друга скептически. — Да это мы помним... — Как зовут-то болезного? — поинтересовался Уриил бодро, кивнув Максу. — Макс я!.. — выпалил тот сбивчиво, воздел руку, указав на архангелов. — А вас... как? — Уриил, — улыбнулся ему лукаво архангел маленький, повёл рукою во сторону. — И Рафаил. — Охренеть, — только и молвил Макс, покачав головою. — Я, походу, ещё не проснулся... Ночью, блин, вообще дичь какая-то в дверь лезла! — Это он про рогатых, — пояснил Гавриил ровно. — Ну а мне что? Без делу стоять надо было? — Хм, — Рафаил призадумался, уразумев всё, пожал плечами, глаза прикрыв. — Что ж, позже о том мы помыслим. Ныне день, и коль во тьму твой товарищ не пойдёт намеренно, так ничего и не случится. Мы за тобой неспроста, друг мой. — О, а я думал, соскучились, — хмыкнул Гавриил язвительно, да беззлобно, всё же. — Ну ко-неч-но! — заверил его Уриил, руками всплеснув да за плечо участливо тронув. — Конечно соскучились! Но вдобавок... — посерьёзнел он разом, — ...Михаил Сефирот сбирает. Наказал за тобой прийти. — Сефирот? На кой? — нахмурился Гавриил встревоженно, внимательно глядя на архангела маленького, не ожидавший таковой новости. — Синклит, — пояснил Рафаил сдержанно. — А-а, — уразумел архистратиг, кивнув, объяснил Максу нахмурившемуся: — Совет чиновничий, то бишь. — Ты уходишь?.. — обеспокоился Макс, взглянув на товарища. — На сколько?.. Ты вернёшься?.. Не ответил Гавриил покамест, лишь руку воздел, дескать, обожди малясь, — а сам запустил вдруг длань во карман спортивок, порылся, будто не карман то тесный, а сума целая, — да и выудил вдруг из недр сих пейджер чёрный, видать, али устройство внезапное, с ним шибко схожее; да и шикнул Гавриил кратко, ибо на экранчике призрачном отчётливым висело сообщение о соборе нынешнем, кое он, архистратиг, видать, благополучно проспал. — Это что? — заинтересовался Макс немедля, шагнув ближе. — Приёмник, — ответил Гавриил небрежно, взирая хмуро на строку печатную. — Хрень полная, молитвами людскими забит под завязку. Как оно у вас там зовётся? Спамом. — Хорош же отзыв о мольбах искренних... — воздел на архангела Макс взор смятённый. — Да когда б об искренних. Короче, — оборотился Гавриил к нему уверенно, пейджер едва ли не в лицо пихнув, возвестил недовольно малость: — Коль чего, так и быть, звони на эту хрень мне. Чтоб не терять друг друга. — А номер!.. — немедля спохватился Макс, смартфон свой из кармана толстовки выхватил, застучав по экрану пальцем, дабы записать столь важное. Хмыкнул Гавриил, огляделся зачем-то, будто всерьёз ожидая, что подслушать кто может; засим и вовсе взял по-хозяйски смартфон из максовых рук, самолично набрал череду цифр неких, сохранил под именем собственным. — Никому о том, ясно? — наказал он сурово, вручив телефон парню обратно. — И по пустякам не зови. — Ок! — кивнул Макс поспешно, сжав смартфон во руках обеих так, словно бы отныне преисполнился ценности во стократ аппарат сей. — Вернусь скоро, — добавил Гавриил, смерив парня взором внимательным. — Домой иди. Сказал так — да и взмахнул вдруг великими крылами, взбередил воздух взмахом сим мощным, исчез тотчас во вспышке света яростного; Рафаил да Уриил следом сгинули, расправив крыла внушительные да воссияв не менее. А Макс остался стоять как и был, смартфон светлый ко груди прижав, глядел он время некое пред собою потерянно, туда, где исчезли во сиянии общем три архангела, известных во мире целом, но столь отличных от представленья людского.***
«... Жестокие и гнусные желания — не отклонение, а базовые, основополагающие элементы человеческой природы. Более того, построения разума, столь уважаемые философами Просвещения, есть лишь побочный продукт глубоко укоренившихся низменных желаний: эти желания правят людьми в гораздо большей степени, чем любые рациональные мотивы. Благородство лицемерно, а жестокость естественна, потому единственная мораль — это отсутствие морали, а порок — единственная добродетель.»
© Маркиз де Сад
Во доспехе внушительном, статном, обширном своею громадой да при шаге каждом гремящем размеренно, тяжко, шёл Гавриил гордый, архистратиг над Небесным воинством, в сопровождении Рафаила да Уриила, что ныне в тогах были роскошных, сим видом молвящих о статусе да чине архангелов, — держа руку на рукояти меча, в ножны на поясе вложенного, да покачивая на ходу серо-синею мантией, шагал Гавриил серьёзный по коридору дворца, что в Аравот, на седьмом, наивысшем, Небе; светлы были цвета убранства дворцового, но хладны, тяжки, да серый преобладал в них пуще, наряду с блеском неким то ли мрамора, во стены вделанного, то ли каменьев драгоценных там же; и отверзла пред идущими стража, по сторонам во конце коридора стоящая, двери обширные, деревянные да кованые, раскрыла почтительно, склонив во поклоне головы. А за дверьми сими арочными комната оказалась некая, не шибко обширная, но и не малая, скупая на мебель, — лишь стол серый да круглый стоял посередь, вдаль да вширь во размере великий; а за столом тем — одиннадцать мест, но одиннадцатое пустует привычно, ибо то был стул для Метатрона, архангела сефиры Кетер, что венец творения да начало начал: некогда, во времена незапамятные, допотопные, не было ещё Метатрона, но был Енох, муж человеческий, епископ праведный; да за заслуги свои пред Святостью был вознесён он на Небеса, да крыла ему даровал На Престоле Сидящий, из человека переменил в ангела, в архангела над всеми ангелами, поставленного во главе Сефирота, что, в свою очередь, царит над Небесами главенствующим. Но не присутствует никогда Метатрон на соборах Сефирота великого, ибо в иных он делах, в иных заботах, шибко ближний к Господу да обитающий в Брие. Посему, завидел Гавриил, прошедший во двери отверзнутые, семерых архангелов: сидели за столом круглым пятеро, трое — по руку левую, трое — по руку правую; и слева были ныне Рациил, Ханиил, Камаил, а справа -Цафкиил, Цадкиил, Сандальфон. А впереди да за столом тем же стоял ныне Михаил статный, серьёзный ликом, во доспехе златом, укутанным кирпично-красною мантией. Ухмыльнулся Гавриил косо, завидев Михаила чинного, отвёл взгляд со смущением сдержанным; архистратиг златоглазый и вовсе не изменился в лике, увидав возлюбленного, лишь уста его дрогнули в улыбке, едва ли заметной, да в очах злато покачнулось хладное, потеплев чуть. — Приветствуем тебя, Йесод, — молвил Михаил Гавриилу, покамест садился тот на стул со стороны, что близ входу. — И вас, Тиферет да один из Даат, — склонил архистратиг голову почтительно, взглянув на Рафаила да Уриила, что сели по сторонам от Гавриила мрачного, поклонившись слегка в ответ. — И тебе не хворать, Ход, — хмыкнул Гавриил фамильярно, не шибко любящий сии формальности. Смешок сдержанный услышал он тотчас справа, перевёл взор тяжёлый, да спокойный, однако, на источник усмешки; а то Сандальфон выдал, крепкий, сильный, полноватый да хитрый товарищ, отчего-то, видать, полысевший на макушке некогда да таковым и живущий поныне; опершись локтем о стол сидел он, ухмыляясь коварно, на Гавриила поначалу глядел, но засим отвёл взгляд во сторону, на иных молчаливо поглядывая, в тоге белой был, обыкновенно, да с накидкою красной, на коей эполеты сидели сребряные, обрамлённые бахромой плетёною; а крыла его пёстрыми были, не шибко, но весьма отчётливо, белые с отливом кремовым да с коричневатою пегостью. За ним, далее, Цафкиил да Цадкиил обменялись задумчивыми взорами очей растерянных, близнецы-братья, молодые на лик, со светлыми крылами да с власами тёмными под златыми ободами, у первого — до плеч длиною, у второго — короткие; да засим налево перевёл взгляд свой Гавриил надменный, узрел тотчас Камаил гордую, жену строгую с точёными скулами да с носом горбатым на благородном лике; во доспехе была Камаил, не уступающем во стати да тяжести, и темнее был металл, нежели у доспеха Гавриила, украшен вензелями злато-бронзовыми, испещрённый царапинами; прямою держала архангел спину, высокая, сильная, да притом, всё одно, утончённая, и власы светлые, русые, во хвост были убраны скупо, а взгляд, под стать доспеху, тяжёлый, сей тяжестью давящий, да и уста аккуратные, казалось, улыбки никогда не ведали, а крыла за спиною коричневато-охристые, пёстрые, держались строго не менее, замершие на весу почтенно. За нею, далее, Ханиил сидела невеликая, наружностью с подростком схожая, но мудрая очами светлыми, да рядом с ней — Рациил чинный, темновласый, строгий, ликом точёный, со скулами выраженными да на вид таковой, будто убьёт вот-вот, хоть комплекцией отнюдь не массивен. Всех в Сефироте ведал Гавриил превосходно, однако дружбы тесной ни с кем из названных не водил, разумеется, о каждом нелестно мыслящий, ибо было, на взгляд архистратига угрюмого, за что не любить сих спесивцев: Сандальфон да Камаил — закоренелые воины, и, казалось бы, на том и сойтись бы троим им в товариществе надёжном да прочном, но нет, не уживались характерами, командуя да друг друга не слушая; Цафкиил да Цадкиил — святоши, книгочеи, с чудинкой, впрочем, и из-за святости той да скромности порой жестокость мелькает безумная; Ханиил — благородную из себя вечно строит, аристократкой себя величая, и пусть мудра, да характером скверна порою; Рациил — и говорить тут нечего, ему бы лишь всё по правилам да по единственно верной схеме, — туда ни плюнь, то не скажи, всё делай по Закону-завету да с роботической точностью, на то не глядя, что из плоти да крови притом. Словом, нетерпим был Гавриил ко ближним, разумеющий, что и сам не подарок, но не могущий узреть в сих особливостях ни черта хорошего, по неизвестной какой-то причине. — Что ж, все в сборе, — молвил Михаил серьёзный, окинув присутствующих взором очей златых, поблескивающих златом сим во свету местном. — Мыслю, и без предисловий всяческих ведаете вы, собратья, беду наставшую. Покивали Сандальфон да Камаил, остальные переглянулись спокойно, да Гавриил нахмурился, не уразумев, о чём речь идёт, наблюдающий пристально архистратига строгого; но засим, однако, объяснил Михаил смолвленное, речь продолжил. — Не столь давно нефилимов разбили мы уверенно. Под главенством Йесода успешным был супротив их восстанию. Однако... — воздел архистратиг голову пуще, гордый станом да ликом мрачный, и качнулись в такт движенью тому крыла, за спиною сложенные. — Умозаключения в связи с тем не благие отнюдь. Нефилим, вы ведаете, то плод соития человека с ангелом. Жён-отступниц людских покарал Закон... Но остаётся главным вопрос. Что за ангел, аль и вовсе ангелы, во тайне посмели сойти ради преступного действа? Взять жён-отступниц да обременить их чудовищем? Несметным было число нефилимов тех, что пали во схватке с нами, отпору не выдержав. Где преступники из числа нашего, расплодившие сию угрозу? Они до сих пор не найдены. Знать, плодить соберутся и далее. Нахмурился Гавриил лишь пуще, услыхав таковое известие, призадумался, плен вспоминая минувший во чертоге страшном за вратами Бар-Шахат золочёными; но так и не сумел упомнить, видал ли кого из крылатых хоть мельком в коридорах тех, ибо мутным всё было во памяти, не запомнила голова тогда толком, туманом дурмана объятая. — Времени-то немало с той схватки минуло, — подал голос Сандальфон, сквозь прищур скептический на Михаила глядя да постукивая по столешнице пальцами. — Хоть и грош по вселенским меркам, однако самое то, дабы обмыслить преступление грядущее. Отчего не собрались раньше? — Не отдал прежде на то приказу Вседержитель, брат мой, — молвил ему Михаил с достоинством. — Хоть ему я о том говорил. А ныне — указ изловить угрозу, покамест войны не настали новые. За тем и собрал я вас, Сефирот, воедино, и говорю вам: отныне силы приложите усердно, патрули зачните по Асии, разведайте, где преступник прячется, да на рожон, однако, не лезьте, не рвитесь до чертогов чиноначальников Падших, ибо войну сим развяжете точно. — Хороша же задачка... — хмыкнул Сандальфон, сие выслушав, подпёр кулаком щеку, отведя взор задумчиво. — Но как, в чертоги их не ступая, изловить искомого? Но как? Как? — попеременно выдали Цафкиил да Цадкиил, на месте заёрзав. — Полагаю, размышлением умным, — поправил пенсне на носу Рациил сухо, и кивнула Ханиил в поддержку, промолчав покамест. — О, прикажи лишь, Великий... — молвила Камаил сдержанно, взирая на Михаила гордо, — ...и войска мои разгромят чертог всякий. Что мыслить, когда нужно действовать? — То мои войска, — заслышала она немедля, обернулась — да с Гавриилом мрачным столкнулась взором тотчас; глядел на неё архистратиг чрез надменный прищур, откинувшись на спинку стула каменного, и во гласе ровном, грубом, язва едкая прозвучала отчётливо. — Прошу простить, Йесод. — Тотчас молвила Камаил, отвернувшись, никак не изменилась в лике, высокомерная точёным профилем. — Не забывайте, кто первый, кто вторый. — Добавил Гавриил с ухмылкою, наблюдая архангела с неприязнью сдержанной. — Вот коль над нами первый... — заметил Сандальфон, воздев назидательно палец. — Так и распорядись, в самом деле! Что попусту языком молоть, покрошить бы Клипот давно! А мы всё с ними цацкаемся! — Указу на то нет, — осадил его Михаил строго. — Значит, есть причины у Вседержителя не указывать этого. — Так что рот свой закрой, — процедил Гавриил сквозь зубы, обратив на Сандальфона взор тяжкий с угрозою опасной в очах тёмных из-под бровей злобных да чёрных. — Не тебе учить меня делу воинскому. Воздел Сандальфон руки поспешно, разведя дланями, поднял брови, глаза закатив, покачал головой, отвернулся, — дескать, да больно надобно. — Ссора не приведёт к благому, братья мои, — молвил им Рафаил, наблюдая за спесивцами пристально, покамест тронул Уриил за плечо Гавриила, взглянув на товарища с тревогою в очах цвету разного. — Рациил прав: поразмыслить нужно. Да добавлю: мыслителю — мысль, деятелю — дело, но друг без друга у них не выйдет толку. Патрули в открытую насторожат Клипот, а, сколь полагать возможно, преступник наш с Клипот связан. Знать, операция тайною быть обязана, таковой, что никого не встревожит. — Хе! — выдал Сандальфон, оживившись вдруг, окинул взглядом азартным собравшихся, руками по столу прихлопнув. — Значит, первым я изловлю лиходея этого! — О, вряд ли, — подала голос Камаил, взглянув на него надменно. — Ведь то буду я. — Нет, он! Он! — выдали Цафкиил да Цадкиил, ухмыляясь коварно да указуя наперебой во сторону Сандальфона гордого. — Нет, Кама! — возразила Ханиил, покачав головой да глядя на двойняшек с угрозою. — Сомневаюсь... — протянул Рациил, отведя взгляд с досадою, но в чём же то было сомние, уточнить не счёл нужным и вовсе. — Хрен там плавал! — воодушевился Уриил вдруг, Гавриила мрачного по плечу хлопнул, рукою взмахнув уверенно. — Мы первее то сделаем! Верно, Гавр? Покажем, что значит Хайот! — О, чудесно! Блестяще! Вот и посмотрим, кто достойнее! Да, Йесод? — усмехнулся Сандальфон язвительно, смерив Гавриила угрюмого взглядом насмешливым да из-за стола поднявшись решительно. — А тут и смотреть, Малкут, нечего, — ухмыльнулся Гавриил, воздев голову гордо да одарив его взором тяжким. — И так очевидно... что я. Хмыкнул Сандальфон презрительно, взгляд сей выдержав, хотел было ответить нелестное, бранное, в рифму, но смолчал, на Михаила глянув, да ко дверям направился, взметнув сердито обширною мантией. Издал смешок Гавриил, не обернувшись да шаги гулкие слушая, воздел взгляд засим, на Михаила поглядел с насмешкою во прищуре очей язвительных тёмных. Вздохнул архистратиг златоглазый, покачав головою, да молвил ровно, с досадою сдержанной: — Синклит окончен. Вы вольны идти. ...Вышел Гавриил спустя минуту-иную из дверей великих да кованых, доспехом тяжёлым бряцая да пред собою глядя угрюмо, не остановился ни на миг более, не желая задерживаться, прочь устремился уверенно, увлекая за собой Уриила да Рафаила, — да и не заметил поначалу, в думы погружённый тягостные, что из-за угла ближнего коридора сего, из-за стены пред иным коридором, вышел неспешно вдруг архангел худощавый некий, прежде затаившийся за углом тем, прислушавшись хитро, да поджидавший, когда объявится архистратиг в поле зрения; ухмыльнувшись коварно, шагнул архангел плавно из-за угла сего, вздрогнув кудрями влас коричневато-чёрных, длиною этак до средины лика, а лик тот — хитёр, недобр, взглянувший очами цвету аметиста, крупными, очерченными кругами тёмными, из-под бровей тяжёлых, но тонких. Расплылись в улыбке многозначительной уста лукавые, когда узрел ангел Гавриила сурового, остановившись вблизи да сходу, — да и заслышал архистратиг оклик настойчивый, вкрадчивый: — Здравствуй, о Великий! Опомнившись от раздумий тягостных, замедлил ход Гавриил, нахмурился, остановившись в итоге, да взор растерянный поднял, взглянув вправо, во сторону гласа; а нежданный же поклонился почтительно, придерживая рукою накидку чёрную чрез плечо да поверх тоги белой, длиною чуть выше колена, склонил голову чинно, не спуская с архистратига взгляду да держа на весу, сложенными, крыла тёмно-коричневые, пёстрые. — Баракиил... — хмыкнул Гавриил задумчиво, воззрившись неприветливо на лукавца высокого, — на полголовы был тот выше архангела мрачного, но комплекцией меньше. — Чё надо? — неучтиво вопросил архистратиг под взорами Уриила с Рафаилом, что остановились позади, поглядев на явление молча. — Сила твоя непоколебима да внушительна, о, Гав-риил!.. — протянул Баракиил, неспешно выпрямившись да окинув взглядом очей хитрых Гавриила хмурого, полубоком к нему стоящего во доспехе представительном, статном, возложив длань на рукоять меча на поясе. — Не сочти за дерзость визит мой, о Сефирот! — продолжил лукавец речь свою, щурясь, и приторным звучал глас его елейный, нарочито почтительным. — Душа моя болит за Небеса наши, и пришёл я со своей Ракии, дабы спросить не убояться, осведомиться о том, что обсуждали вы на синклите вашем. — Не оборзел ли? — осведомился Гавриил ровно, смерив управителя одного из Небес взором мрачным. — О, мудрость твоя границ не ведает! — склонил чуть голову Баракиил коварный, не оскорбившись, казалось. — Но коль беда, сам знаешь, не желаю сидеть сложа руки! Я помочь хочу. — Помощь нам от тебя не требуется. — Ответил Гавриил сухо, отвернувшись да вперёд недовольно воззрившись. — Не ведаю, как допустили тебя да Аравот, но убирайся вон, покамест сам я тебя не вышвырнул. — Да опосля слов сих, рукою меч придерживая, устремился архистратиг по коридору прочь, шагая гулко да позвякивая сандалиями коваными; а Рафаил да Уриил поглядели на Баракиила мельком да так ничего и не смолвили, направились вослед за товарищем. Хмыкнул Баракиил, на углу том стоять оставшийся да глядящий сей троице вслед, — да сошла постепенно улыбка елейная с уст, взгляд озлобился тяжко, неприязни преисполнился жгучей, да и процедил архангел тихо сквозь зубы, прищурившись, промолвил странное с ядовитостью страшной: — «Гав-гав», Гав-риил, шавка Божия!.. — да добавил, наблюдая, как удаляются степенно по коридору прочь белоснежные крыла сложенные, покачивающиеся на ходу размеренно: — Жаль, упустил тебя Красноокий!.. Тебе подле ног его место самое! Мелькнув взглядом угрюмым по дверям кованым слева, развернулся Баракиил немедля да и прочь пошёл быстро, мантию на груди рукою одною придерживая да пред собою глядя недовольно, злобно; взмахнул в одночасье великими крылами тёмными, исчез во вспышке световой ослепительной, да, путь от Неба надвышнего, от Аравот, преодолев воскорости, в зал дворца своего, что в Ракии, на Небе втором, вошёл стремительно, отверзнув двери единым жестом рук раскинутых да сверкая гневом в очах выразительных. А наряд его, тога с с сандалиями, то бишь, переменились разом на кафтан иной, чёрный от верху до низу: сюртук, видать, то был некий, короткий, приталенный, со стоячим воротом, с рукавами длинными да в облипку; брюки тому под стать, узенькие, облегающие ноги стройные, да туфли некие мужеские, каблуками стучащие звонко; на плечах же тощих наплечники сидели вострые, не шибко обширные, восходящие остротою кверху, да от наплечников сих и мантия простиралась до полу, вилась следом за шагом быстрым, с изнанки исчерна-фиолетовая цветом. Встревожив стражников да обслугу местную появлением яростным, прошёл Баракиил злой прямиком до трону, что на ином конце зала протяжённого высился на возвышении из ступеней узких; из камня тёмного был тот трон, из мрамора, да спинкой длинной к потолку восходил. Взойдя по ступеням узким, уселся Баракиил на престол свой, развернувшись разом да взметнув мантию тёмную, возложил локти вальяжно на подлокотники хладные — да воззрился пред собою угрюмо. — Ненавижу... — прошептал он с неприязнью лютою. — Ненавижу страшно... А с Гавриилом, тем временем, знаком был Баракиил с той самой нежданной схватки, что случилась множество веков назад, тогда, когда замыслил Гавриил-солдат без чина особливого дойти до Неба надвышнего; наслышан был Баракиил тогда о рвении престранного воина, чьи очи точно две пропасти, из тьмы взирающие, — но не придавал тому значенья важного, насмехаясь тихонько да почивая на лаврах титула. Но не до смеху стало, когда нагрянул Гавриил с дуэлью: всерьёз решивший покорить Небеса да достигнуть чина, завладел уж воитель отчаянный Вилоном Сидриила-архангела, царить его там оставив, да на Ракию взошёл бесстрашно, взбаламутив восхожденьем люд ангельский на Небе втором. Встревожился и Баракиил тогда, на троне прежде попивающий напиток терпкий из бокала златого, едва ль не подавился, глотнув, когда возвестила о Гаврииле стража; да делать нечего, закон таков: коль на дуэль вызывает некто, знать, ответить надобно; к тому же, соблазнило Баракиила условие, Гавриилом высказанное: дескать, коль падёт он, Гавриил, во битве, так отдаст Баракиилу Вилон захваченный. Так, на глазах у люда ангельского, пред дворцом баракииловым тёмным, шпилями башен вострых стремящимся ввысь, затеяли Гавриил да Баракиил на мечах биться под взорами да гомоном зрителей; и насмешлив был Баракиил надменный, высокомерно глядел на противника, на лик угрюмый, мрачный, злобой страшной исполненный, — мыслил уверенно, что одолеет солдата безмозглого, безродного, без чина да имени, возомнившегося правомочным да сильным, — да на место поставить спесивца надобно! Как смеет он, простолюдин ничтожный, покушаться на престол высокий? На его, Баракиила, титул?! Да раздавить, размозжить блоху оземь — и точка!.. Да только, увы, сам оземь разбитым пал: под ударом меча сверкучего не удержал Баракиил своего клинка тёмного, мастерством не оказался проворнее, сильней да умелей; пал разом, едва ли уйдя от взмаха, рухнул в ноги Гавриила сильного, уразумел поражение, вскинул руки испуганно: — Всё!!.. Всё, твоя взяла!!.. Отныне Ракиа твоя, воитель!!.. Усмехнулся Гавриил тогда, опустив клинок да глядя на поверженного сверху вниз надменно, молвил ровно под взорами сотен, распорядился, то бишь: — Остаёшься управителем местным. Я дальше пойду, отныне ты под моим началом. Покивал Баракиил, не подымая взгляду, да заслышал засим, как удаляются прочь шаги гулкие, позвякивающие сандалиями коваными под шелест великих крыл; и столь страшная обида взяла в одночасье жестокое баракиилово сердце, когда взглянул архангел вослед воину смелому, безжалостному во своём алкании: уразумел Баракиил поверженный, распластавший по земле крыла тёмные, что глядят на него очи множественные толпы окрест, поражение сие узревшие, на его, Баракиила, ничтожность смотрят, ибо кто и вовсе мог во схватке не выстоять? О, лишь ничтожество, лишь червь подножный!.. — Вон!! — рявкнул Баракиил, взмахнув на толпу руками, отвернулся злобно, вздрогнув кудрями влас тёмных, закрылся великими крылами, казалось, от мира целого. И повиновался люд ангельский местный, не насмехающийся отнюдь, не злорадствующий, бросающий взгляды сочувственные, разошёлся прочь; но Баракиилу разбитому мерещились и насмешки, и злорадство мнимое, и долго ещё скорбел он, не подымаясь на ноги да упёршись руками в земную твердь, сгорал от злобы на спесивца треклятого, унизившего его столь легко да отныне над ним главенствующего. Засим, всем сердцем возжелал Баракиил, дабы, коль он сам не сумел, так пусть управители Небес вышних остановят злодея треклятого; но одного за другим одолевал Гавриил в дуэлях, и всякий раз из тех глядел на него Баракиил-ненавистник из толпы зрительской, капюшон набросив на голову, дабы особливо никто не таращился, глядел на лик надменный да гордый, на очи жестокие тёмные, на спесь да стать воинскую, — и снедали архангела неприязнь да зависть, прочно укоренившиеся в сердце на века несметные да до сих пор там живущие теми же. ...Очнулся Баракиил от раздумий тягостных, когда окликнул его вдруг глас знакомый: — Хандришь? Перевёл архангел взор свой во сторону гласа, влево, да и завидел, что остановился невдалеке от ступеней товарищ внезапный, наружностью престранный шибко: высокий, чинный, во костюм он был облачён во классический, да лик его — не человечий, не ангельский: пёсий; собачья глава на плечах стройных сидела уверенно, уши вострые стояли чутко, да коли сравнивать с какою породой, так, видать, с доберманом то было сходство. Заложив руки за спину, остановился псоглавый чинно, друг верный да, впрочем, единственный для Баракиила надменного, да глядел на архангела ныне спокойно, внимательно, бесстрастный на первый взгляд. — О, ты бы видел его рожу! — ответил Баракиил немедленно, встряхнув головою да кудрями, отвернулся снова, пред собой устремив ядовитый взор. — «Не оборзел ли?» — передразнил он гадко, деланно, брови подняв, процедил тотчас гневно: — Ничтожная вошь! — Не бранись, — молвил псоглавый на это. — Я разузнал, к чему был собор Сефирота. Хмыкнул Баракиил, вновь взглянув на товарища, кивнул вопросительно: — И?.. — Ищут виновников нефилимов недавних. Ангелов, что сошлись с человечьими жёнами ради того, чтоб народить чудовищ. Молвят, патрулями наши сойти хотят, да тайно, к тому же, дабы не тревожить Клипот сей разведкой. Усмехнулся Баракиил надменно, вскинув голову, ничего не ответил, сложив длани да сплетя в замок пальцы, объятые тканью перчаток длинных, завершающих наряд престранный. — Осторожен будь, — добавил псоглавый ровно, глядя на него бесстрастно очами звериными. — Тут как в Дженге. Башня ввысь из блоков строится, да один лишь промах — и рухнет разом. — Не знал, что игру эту ведаешь, — заметил Баракиил ехидно. — В Та-Кемет мы играли в схожую, да поболее были блоки. Усмехнулся архангел, кивнув разумеюще, засим сказал спокойно: — Осторожности не занимать мне, ведаешь. Без неё бы в задумку не сунулся. Сколь веков минуло? Уж не упомнить начала. А «башня» всё стоит, не рушится, да растёт лишь ввысь. Ну и... — поглядел он на псоглавого куда более мирно, ухмыльнулся, прищурив очи хитро. — Спасибо тебе, Инпу́. За то, что о Сефироте разведал. Склонился чинно псоглавый, не отведя от управителя взора, да и удалился куда-то прочь, во дверь прошёл, что была левее. — Что-ож... — протянул Баракиил загадочно, ухмыляясь победно да перебирая стройными пальцами во замке пред собою. — Мельнику тебя не удалось раздавить, блоха... Но теперь... есть кое-кто полютее нравом... И коль даже Небеса с Господом мне придётся для того обрушить... обрушу, Гав-риил, о, обрушу!.. Но низвергну тебя к ногам!.. Поднялся Баракиил с трону разом, элегантный, решительный, с ухмылкою на устах коварных, — да и пошёл прочь, сойдя по ступеням узким да шелестя по тверди их мантией тёмною, длинной; не мудрствуя лукаво да порешив не возиться с нисхождением шибко долго(а порталы расценивал он уделом простого люда, посему транспорт сей не пользовал, эпатаж предпочитая практичности), сел архангел в колесницу чёрную о конях крылатых, что ждала его близ входа дворцового, взмахнул рукой повелительно, — да и умчала прочь колесница о конях крылатых, что, взмахнув крылами чёрными, взвились ввысь, увлекая во всполохи. Да прибыл сей транспорт спустя время некое прямиком на твердь земную, в Асию, да и во град-то конкретный, впрочем: в Рим. Поколесив время некое по проезжим улицам, мешаясь с потоком машин гудящих, затерялась колесница чёрная где-то в закоулках местных, остановилась подле тротуара вскорости. Сошёл с неё Баракиил элегантно, незримый для глазу людского, огляделся зачем-то, пообращался так вкруг себя чутко, наблюдая, не глядит ли кто, не следит ли; засим и вовсе поспешил архангел прочь, в глухоту проулка града сего, ныне тёплого, солнечного, живущего жизнью привычною, — след путая, будто заяц какой от погони, нырнул Баракиил коварный во зданьице некое, в подъезд со стороны дворовой, оглянувшись напоследок вновь, — в коридоре очутился он некоем, безлюдном, пустынном, миновал быстро холл, на клетку вышел на лестничную, целенаправленный да внимательный к шороху всякому; да по ступеням тем подниматься начал, воздев руки грациозно да обведя ими лик престранно, — и покамест восходил Баракиил лукавый по сим лестничкам дома жилого, менялась кардинально его наружность, на иную переменялась жутко: посерела в одночасье кожа, когти из пальцев стройных выдались, оскалом исказились уста звериные, пожелтели очи; исчезли власы с головы шипастой, будто у какого ящера, да и выдались изо лба рога вдруг внушительные, изогнулись ввысь, застыли недвижимо, жутко. Остановился и Баракиил на клетке лестничной, на этаже самом вышнем да пред окном раскрытым; вдохнул глубоко да шумно, огладив себя по лику дланью когтистою да глаза прикрыв, и отныне, бескрылый, натурально аки демон выглядел, с лицом безносым, размалёванным фиолетовой краскою вкруг очей змеиных. Остановился так оборотень на ногах звериных, хвостом поводя аки змий, постоял малость, руками по лицу оглаживая да в себя приходя этак опосля обращения тяжкого, — засим ногою притопнул, сменил кафтан прежний на брюки тёмные да футболку серую, пальто сверху накинул чёрное, нараспашку оставил, ухмыляясь устами жуткими, — а затем, схватившись за раму оконную, прыгнул вон ловко, резво, так, будто делал то доселе не раз. Да так и было, впрочем. Мигом ухватившись на лету за верхушку столба фонарного, вблизи стоящего, оттолкнулся мощно Баракиил двуликий, силы звериной преисполнив телесность, хоть комплекцией и остался худым, рывком ввысь подбросил себя, взметнув полы пальто чёрного, на крыше очутился ближней, миновав край рывком сходным; да и кинулся вперёд оборотень, коварный ликом хитрым, по-звериному помчал по крыше, загребая руками когтистыми да хвостом извивая змеиным, — с крыши той на иную крышу рванул он, услаждающийся бегом быстрым, вдаль глядел очами жёлтыми, то в щель сужая зрачки, то расширяя пуще, отталкивался с силой уверенной, цепляясь за края труб кирпичных, ввысь вздымающих свои громады, да обо всём позабыл, казалось, щуря очи с усладой искренной да вкушая свободу ту, что не ведал на Небесах и вовсе, да коей всякий раз, представ демоном, всё не мог до конца напиться, будто сгинувший в пустыне путник, дорвавшийся да колодца с водою. Сим образом, пугая голубей местных, что срывались беспокойно с крыш, свистя оперенными крылами да будто причитая сим свистом, ибо столь он звучал по-жалобному, преодолел Баракиил чудовищный улиц несколько скачками по зданиям, остановился на краю одной крыши, бег смирив да в рост выпрямившись, вдохнул глубоко, расправив стройные плечи, запрокинул рогатую голову, смежив веки с усладою скорбной, да засим опустил главу вновь, вперёд воззрился внимательно, хитро. А невдалеке, за домами следующими, река Тевере, али Тибр, проистекала мирно, темнея водою размеренной, — по протяжённости третья она на полуострове Апеннинском солнечном, в Эмилии-Романье исток берёт да на пути своём множество земель привечает разных, множество наблюдает судеб; колыбель Древнеримской Империи, приняла она некогда в воды свои корзинку плетёную, в коей Ромул и Рем, младенцы, были найдены у подножия холма Палатинского, возмужавшие в основателей Рима, великой цивилизации древней. А чрез Тевере обширную мост протяжённый стремился от брега уверенно, к коему ныне и поспешил Баракиил немедленно, ухмыльнувшись коварно; спрыгнув с крыши аккуратного дома да на тротуаре очутившись засим, на ноги поднялся оборотень, пальто оправив небрежно, засунул руки в карманы, размяв шею тощую оборотом влево да вправо, да остановился в итоге прямиком посередь, миновав половину моста вышеназванного. Широк мост, камнем серым вымощенный, чудесен своей наружностью: из пяти арок состоит он, облицованный плиткой мраморной, да не ездят по нему авто, ибо для прогулок он назначен пеших; на перилах его резных по сторонам обеим изваяния ангелов высятся, мужей светлых с оперенными крылами, да всяк из них во руках своих держит предмет персональный, знаменующий Страсти Христовы. А впереди, там, куда и ведёт тот мост, высится над градом римским здание великое, округлое во своём диаметре: Замок Святого Ангела, так нарекли сию крепость, али Сант-Анджело, коль молвить на говоре местном; с левого брега Тивере — Колизей, Пантеон да форум Римский, замок же сей возвышается со брега правого, окрест него — парк Андриано светлый, привечающий у себя отдыхающих, туристов да и попросту прогуляться жаждущих средь красот местных. Возведённое в веке этак втором опосля рождества Христова, усыпальницей сие здание поначалу значилось для Адриана-императора да семьи его; человек военный, мыслил оставить Адриан опосля себя монументальность да грандиозность некую, да притом непременно в Риме: и во времена тогдашние состоял мавзолей сей из основания квадратного с колоннадами размеру разного, сад насыпной окрест наблюдался без ограждений всяческих, крышу статуи украшали по периметру круглому, да венчала сию конструкцию статуя самого императора, Адриана, то бишь, на квадриге златой, на колеснице о двух колёсах да о четырёх скакунах ретивых, — богом Солнца Гелиосом представал Адриан в сей скульптуре, да никто не возражал супротив того, впрочем. В году этак 270-м Марк Аврелий, император тогдашний, повелел возвести окрест стены надёжные, удержавшие б нападки готов; так крепостью стал значиться мавзолей бывший, ибо размером да прочностью подошёл он кстати, да постепенно всё богатство убранства его наружного разграбили без зазрений совести, и лишь скудным пережитком великого дошёл он до наших дней, до сих пор, несомненно, прекрасный, но немыслимо потерявший в вычурности. Ныне же замок Святого Ангела — то основание от мавзолея минувшего, а поверх него — надстройки всяческие, водружённые туда по воле Пап различных, что крепость пользовали в нуждах собственных. А отчего же именоваться начала так сия крепость древняя? Видать, опосля 590 году: чума страшная бушевала в тот год в Италии, погубила сотни жизней собою, в скорбь да ужас повергла Рим; да, молвят, — и невесть-то, правдивы аль брешут, — что явился тогда архангел Михаил златоглазый Папе Григорию Великому над крепостью сей императорской, да вложил тогда архистратиг меч в ножны(а на кой доставал — не известно), что уразумели как знаменье благое, как предвестие, что чума немыслимая сгинет скоро да канет прочь. Так и вышло, впрочем; да оттого-то вознесли на вершину замка сего деревянную статую, изобразившую Михаила-архангела аки честь ему да хвала, аки дань великодушию Божьему; да в дни нынешние сия статуя — бронзовая, и удивительно, но похож Михаил-изваяние на настоящего ликом, да, впрочем, не столь серьёзный да строгий, да и крыла в разы скромнее. О, эпохи минули целые для сего замка статного, — а рассказаны строками несколькими!.. Постоял так Баракиил демонический, разглядывая мост да замок, а засим закрыл глаза вдруг прочно, опустив рогатую голову, нахмурился, сосредоточив помыслы, — а когда воздел голову да глаза раскрыл, узрел с усмешкою на лике жутком, как отступает прочь да бледнеет окрестность светлая, на мрачную переменяет вид: опустел мост от люда прохожего, потемнел перилами тягостно, да исказились изваяния ангелов, изогнулись, ощерились гаргульями, обратились в демонов страшных, во размерах на порядок больших, оскаленных, спины выгнувших да разверзших перепончатые крыла; а сам замок Святого Ангела подобно им возрос во размерах, ввысь да вширь раздался, прежде — светло-охристый, ныне — тусклый да серый тягостно, будто насыщенность в разы убавили; и вид обрёл он с тем схожий, как был при Адриане во древности, лишь стена крепостная осталась вкруг, — но надстройки папские сгинули, обнажилась округлая крыша с возвышением посередь, на колоннах возложенном; и завидел Баракиил издали, что там, где во времена незапамятные на крыше той стояли древа повсюду, — на крепости данной, изнаночной, изваяния чёрные вместо древ сих высятся; да изображают те статуи едва ли не весь пантеон демонический, то бишь, копии каменные по крыше сей выстроились и Клипот всего, и иных лордов адовых, то ли в честь, то ли невесть зачем; а на верхушке той, что на колоннах да посередь, квадратная, статуя иная покоится, по примеру адриановой, да во размерах больше: и восседает вальяжно во квадриге чёрной о четырёх скакунах клыкастых, будто на каком престоле, ибо спинка там наблюдается тронная, демон некий жуткий, обширный комплекцией, тяжёлый взором очей, улыбающийся победоносно, внушительно. Словом, во всей красе монументальной да тяжкой предстал пред Баракиилом чертог с изнанки, принадлежный чину некоему, что, видать, пригласил любезно архангела да ожидал ныне его приходу. Расплылся Баракиил в улыбке коварной, хитрой, наблюдая тяжёлое здание, да и молвил имя чертога победно, довольно: — Пургаторий... Ожидал меня, верно? Под стать хозяину своему ты обширна, неприступная крепость, да под стать хозяину своему — чудовище. Сказал так, демонический ликом собственным, да и направился прямиком ко входу, ко дверям, что раскрылись медленно, высоченные да из камня соделанные. Очутился тотчас Баракиил в холле обширном, античном, да убранство замка сего было, впрочем, под стать древнеримскому, сохранился здесь стиль да дух некий, присущий дворцам тогдашним; но наряду с тем, однако, как-то мрачно да жутко было окрест, неуютно, мрак царил по углам да под потолками высокими, тяжелы были краски местные, душен воздух, будто возле раскалённой домны, хоть и чудилось, будто во темницу ступаешь хладную. Да не успел Баракиил, впрочем, осмотреться толком, ибо окружила его тотчас нечисть неприглядной наружности, будто вылезшая из болот да канав: фомо́ры, то бишь, прислужники здешние, коими крепость была наводнена сверху донизу, ибо исполняли они роль обслуги, аки хадимы в Калиф-эль-Кахире, повылезали из-за углов коридорных, привечая гостя жданного, и посторонился Баракиил невольно, брезгливость сдержав едва да глядя на них сверху вниз, ибо большая часть сих приспешников была росту отнюдь не высокого: источая зловоние тягостное, будто и впрямь доселе извалялись во грязи да тине, косые все были какие-то, то губастые, то клыкастые, то с глазами на выкате; то горбились, то змеёю вились, шлёпали перепонками ног по коврам да паркетам, аль копытами стучали козлиными, аль скрежетали когтями вострыми; да в том ещё их была особливость, что коль зримыми они выйти задумают к человеку какому, так располовинит их надвое: один глаз останется, коль доселе два было, одна рука да одна нога. Из Ирландии народ их родом, да посему неизвестно, как очутились фоморы жуткие во стенах Пургатория душного, на услужении, к тому вдобавок. — Торговец душами! Торговец душами! — вскинули фоморы руки приветственно, обступив Баракиила брезгливого, замахали засим, дабы следом за ними шёл. — Хозяин ждёт тебя в зале тронном! Пойдём, пойдём, проведём до него! Хмыкнул Баракиил надменно, одарив их взглядом язвительным, да внял приглашению шумному, устремился вперёд за слугами. Привели воскорости фоморы гостя затейливого ко дверям зала тронного, высоким, тёмным, с ручками в виде глав гаргулий; отверзли тотчас прислужники двери сии во стороны, и прошёл Баракиил немедля, не желающий оставаться дольше во столь неприглядном обществе; да и застыл, однако, сходу да тотчас, воззрившись вперёд внимательно. Зал тронный обширный предстал его взору тут же, вширь протяжённый более, нежели вдаль; полумрак тут царил тяжёлый, пропадали в черноте углы, да всё златом было усыпано, у стен — груды златников да украшательств вычурных, повсеместно по полу — разрозненные монеты с каменьями да златые слитки; на полу коричневом ковёр был возложен багряный, столик некий стоял посередь, а слева от него да справа ложа алые, диванчики вычурные этакие; а за сим — ступеней узких количество некоторое, не шибко великое, да на том возвышении — трон златой, монументальный, тяжкий златом сим, во мраке горящем глухо; и на троне древнем — архидемон тот, чья статуя чернеет зловеще на вершине замка сего неприступного: огромный, выше роста людского в разы, статный, сильный, обширный обрюзгшим чревом, держит он во руке когтистой крепкой бокал златой, глядя на сверкучесть злата; очи зрящие — выразительные, жёлтые, очерчены кругами тёмными, во носу горбатом да коротком — кольцо златое, уста пухлые — с ухмылкой привычною; уши вострые серьгами-кольцами также украшены, изо лба главы безо всяких влас рога выдаются ввысь, тёмные, толстые, да не шибко великие, а шипы в разы менее посередь главы чередой стремятся ото лба да к затылку. Во злате весь архидемон массивный, на плечах его крепких мантия покоится тёмная, багряная цветом, наплечники её держат златые да вострые, к украшенью тяжёлому крепятся, что на груди обвисшей лежит, из пластин соделанное; на коленах нагих лежит тряпица, на пояс повязанная да до колен длиной нисходящая, аки дань древнеримской моде да на пару с сандалиями плетёными, кожаными. Опёршись локтем левым о подлокотник тронный, запрокинул архидемон голову, глотнув напитка неизвестного вязкого из бокала златого да окропив кровавым уста, да тем временем льнули к нему поближе невольники некие окрест трона, девицы полунагие да юноши во нарядах схожих, и у всякого на шее окова сидела литая, всякий смотрел с отчаяньем тайным, яства всяческие на блюдах златых протягивая господину рогатому. — Маммон... — вырвалось у Баракиила невольно, да мурашки по спине пробежали тотчас, ибо всякому ангелу, даже с Тьмою якшающемуся, всё одно, страшно смотреть подчас на чудовищ этаких, человеческого в себе лишившихся. Отвлёкся Маммон от яств, бокал златой отвратив от уст, перевёл взгляд на гостя жданного, застывшего у дверей нерешительно. — Бара́ки! — осклабился архидемон немедля, обнажив сим клыки звериные, а глас его был груб да низок столь, что в дрожь бросало от хрипоты сего баса. — Ну наконец! — да неторопливо говорил Маммон, солидно, слова порою растягивая, да и во движении всяческом суеты не наблюдалось нисколь, монументальность одна лишь давила тяжестью, оробеть заставляла величием. Отставив бокал златой на поднос, что один из рабов протягивал, склонил Маммон голову рогатую на бок, поведя рукой пригласительно. — Присядь, коль устал с дороги, — произнёс он с ухмылкой, глядя на гостя внимательно. — Ублажат тебя да расслабят лаской. — Благодарю, о великий! — поклонился Баракиил немедля, руки из карманов вынув да реверанс соделав почтительный. — Однако не нужно ласк, позволь отказаться ныне. — Деловой подход, — кивнул Маммон с пониманием. — Уважаю это. Но во дверях не стой. Кивнул Баракиил, выпрямившись, скользнул плавно к диванчикам алым, присел на один осторожно, осмотревшись напряжённо, задумчиво, да стремясь не глядеть на архидемона страшного, от вида коего бросало во дрожь. Да и не укрылось то, однако, от Маммона прозорливого; наблюдающий за гостем собственным, сложил он длани в замок пред собою, из-за пальцев когтистых лукаво глядя, да и молвил вскорости, сим заставив Баракиила вздрогнуть: — Что, не хочешь на меня смотреть? — О, нет, великий!.. — поспешил оправдаться Баракиил, оробев чуток, склонил голову елейно, бросив взгляд во сторону архидемона, но отведя тотчас. — Могучесть твоя во трепет меня приводит, не менее! — Ложь, — заметил Маммон спокойно, с ухмылкою прежней, развалившийся на троне вальяжно, обширный да тучный телесностью, и жались во страхе ко трону да к господину рабы с рабынями, опускали взгляды да очи прятали. — Отвращенье да страх, — продолжил Маммон, и глас его тяжкий да низкий отдавался во сводах зала эхом приглушённым, далёким. — Вот что в сердце у каждого, кто зрит на меня воочию. — Так то, верно, люд человечий да ангелы! — усмехнулся Баракиил нервно, не в силах взглянуть на молвящего. — Они-то как один все неженки, дело ясное! Да... Но оборвал его речь глас тяжёлый тотчас: — Все бароны да лорды наши. Осёкся Баракиил, поджал губы, замолчал напряжённо. — Чертог мой стороной обходят, — продолжил Маммон свою речь, наблюдая за ним внимательно, покамест гладили архидемона по коленам мощным рабы да рабыни печальные. — Да взор отводят, меня завидев. — А вы, прошу простить... — нашёл в себе смелости встрять оборотень, — ...кто по титулу будете?.. — Барон, — ответил Маммон с ухмылкою, разглядывая гостя пристально да подперев щеку кулаком. — А!.. — кивнул Баракиил многозначительно, ничего не сказал на это. — После битвы той... — продолжил архидемон речь, — ...Случившейся во времена незапамятные... не хотят иметь дел со мною в Аду нашем. Всех настроил против меня Асмодей чёртов, прислужка бельфегорова. Окромя меня, многие тогда свергнуть их обоих вызвались, да преимущественно, конечно, на красноокого был тот гнев. Но гордец не ответил даже на вызов брошенный, за него Асмодей пошёл. Низвергнул меня змий во схватке, растерял я былое влияние, вёдший за собой многих страждущих. — Низвергнул? При всей вашей силе?.. — На то, видать, и различие баронов да лордов. Впрочем, сил у меня, как видишь, стократ более, чем у иного всякого. Затем и приглашенье моё к тебе ныне. — О, перейти к делу надобно, вы это верно подметили!.. — Так взгляни же на меня, лукавец. Ёкнуло в сердце Баракиила притихшего нечто опосля такового приказу, вздохнул оборотень глубоко да тягостно, да и воздел голову медленно, поднял взгляд, на лик жуткий воззрился робко; улыбнулся Маммон лишь пуще, сощурив ласково очи жёлтые, в коих ласка сия угрозою и вовсе выглядела; засим молвил: — Пойдём. Узришь владения мои прежде дела. Да и поднялся Маммон затем с трону златого неспешно, грузно, опершись о подлокотники дланями, в рост встал, скользнув мантией длинной по сиденью тронному да покачнув тряпицей на поясе, и оробел Баракиил лишь пуще, округливший невольно очи, ибо и впрямь был барон огромным, видать, даже пуще Дьявола; встал Баракиил поспешно, осанкою ныне не шибко уверенный, да оказался Маммону он ростом едва ль по грудь, - да и того ниже, впрочем; ухмыльнулся архидемон, наблюдая гостя с высоты росту шибкого, повёл рукою во сторону дверей входных. И повиновался Баракиил притихший, засеменил ко дверям указанным, поглядывая порой назад да подёргивая хвостом змеиным, раскрыл двери быстро, склонился затем почтительно, обернувшись на барона жуткого да руками разведя к проёму, вперёд себя приглашая пройти. Одобрил Маммон таковое, прошёл первым неспешно, и ощутил Баракиил невольно, как содрогается едва ли заметно пол крепкий под тяжёлою поступью. И повёл так Маммон Баракиила робкого по коридору прочь, придерживаясь солидно рукою за пояс кованый, продолжил речь, демонстрируя гостю свои владения со множеством коридоров роскошных да дверей, из коридоров ведущих: — В упадке чертог мой великий, — молвил архидемон жуткий, мантию чрез плечо забросив небрежно, дабы на ходу не мешалась, и заприметил Баракиил для себя, что на спине могучей нет рубцов от крыл ангельских, — стало быть, не падший, земной исконно. — Эти стены пережили многое, — окинул Маммон взором тягостным коридор окрест, утопающий углами во мраке. — В них — могущество Рима древнего. «Третий Рим»... — усмехнулся архидемон с тоскою странной, воздев гордо рогатую голову. — Моя империя. Но за глаза, за спиной, зовут наши мою крепость, ведаешь... замок Святого Демона. Хмыкнул Баракиил, за бароном идущий, не уразумел поначалу. — Ведь как зовётся тот замок, за коим мой чертог с изнанки? — пояснил Маммон. — Святого Ангела. Соответственно, мой, — усмехнулся архидемон сдержанно, — ...Святого Демона. Хохма у нас такая, да не обидно мне, впрочем. Ведь моё деяние и впрямь благое. Святой, стало быть, всерьёз. — О... — сдвинул брови Баракиил с сомнением, воздев взгляд на гордеца растерянно. — Но каково же деяние ваше?.. — Всякий грех искореняю издревле, — ответил Маммон уверенно, ведя гостя по коридорам дальнейшим да холлы минуя просторные. — Всякий грешник падёт от руки моей. «Я служу Аду, — продекламировал архидемон гордо, — И пока блеск манит алчущих, я — владыка сего мира. Я — Дьявол пограничных сфер». — Помолчал Маммон малость, о чём-то о своём раздумывая, засим молвил: — Я каратель со времён незапамятных. И за Святость сражаюсь со Зверем. Погляди, лукавец, погляди ныне, как процветает дело моё, хоть окрест него разруха тягостная. Да со словами сими к лифту массивному, великому, подвёл Маммон гостя задумчивого; в холле одном быть сей лифт, во стене да сбоку, окружённый колоннами, выбивался собой из антуража общего, хоть и выделан был убранству сему под стать. Юркнул Баракиил в кабину кованую опосля приглашения, притулился позади да с углу, наблюдая, как встал Маммон посередь, рукою за пояс придерживаясь. Дрогнул лифт тотчас мощно, загудел, заскрежетал механизмом, зловещий собою какой-то, будто клетка али темница глухая, да и поехал степенно вниз, не медленно, но и не шибко. А замер на этаже подземельном, пред коридором полумрачным, цветами хладном; отверзлись двери лифта кованые, и шагнул Маммон вперёд уверенно, поманив Баракиила рукою. Засунув руки в карманы пальто, устремился за архидемоном оборотень, озираясь окрест встревоженно, ибо шибко напоминал собой коридор сей тюрьмы средневековых замков. Да не протяжен был путь тот, короток, дверь железная кованая во конце его темнела прямоугольником жутким; и удивительно, но не было у двери ручки никоей, хотя, видать, от себя открывалась она, вовнутрь; и царил на двери рисунок-символ обширный, витиеватый да тревожный наружностью, — Маммона то был сигил, печать персональная да герб этакий. Да едва лишь оказалась вблизи сия дверь престранная, коснулся Маммон её дланью когтистой да крепкой, отверз немедля от себя да прочь, обернулся на Баракиила притихшего, взглянув сверху вниз коварно, отошёл во сторону, дабы узрел гость, что за дверью той. Да и обомлел Баракиил, округлил очи жёлтые, оробел немыслимо, замерев на месте; ибо оглушило его будто волною с картин мастеров старых воплями да криками страшными: вдаль стремился коридор иной, широкий пуще, да двери множественные были по левой стене да по правой, пропадали вдали во мраке, во коем не различить было напрочь, разветвляется ли коридор хладный али где-то на прямой оканчивается; и вопли сии истошные из-за дверей тех доносились отчётливо, стенаниями многочисленными исполнено было подземелье глухое, рыданиями да мольбами горестными, перемежающимися с дикими криками, будто резали на живую плоть. — Так вот, почему... — уразумел Баракиил, выдохнул тихо под взором Маммона лукавого, — ... «Пургаторий». — Закончил он мысль, взглянув на архидемона очами круглыми, в коих ужас царил сдержанный. Маммон кивнул, ничего не сказал покамест. — Но кто они?.. — добавил Баракиил оробевший. — Кто они, те, что стенают столь страшно?.. — Грешники, — улыбнулся ему Маммон. — Человечьи?.. — И человечьи, и рогатые... Всякие. Да и пернатые средь них отыщутся. — Отвернулся засим архидемон, воздев голову да взглянув в коридор роковой, да и окликнул уверенно, громко: — О́гма! Выди, есть дело к тебе! Воззрился на коридор тюремный и Баракиил вослед, ожидая узреть неизвестного, — да спустя минуту-иную и отверзлась одна из дверей где-то слева, в близи не шибкой: раскрылась медленно, блеклая, заскрипела протяжно да тягостно, и вышел из-за неё затем мужчина некий в пальто да деловом костюме, и чёрным был весь наряд, окромя рубашки белой под галстуком; в очках квадратных был мужчина стройный, худощавый, но одномоментно крепкий, строгий ликом с точёными скулами, да со взором хладным очей, цветом жёлтых отчётливо из-под тяжёлых надбровных дуг; поднёс мужчина к устам, сжатым плотно, сигарету дымящуюся, пригладил власы короткие чёрные рукой аккуратно, засунул длань во карман пальто. И завидел Баракиил смятённо, что нет рогов во лбу мужчины странного, да не спрятаны, не сокрыты с глаз. «Человек?.. — помыслил невольно оборотень. — Но отчего-же глаза не людские?..» Махнул тем временем Маммон рукою мирно, к себе подзывая товарища; сощурил очи Огма внимательный, окинув взглядом Баракиила притихшего, да подошёл засим к парочке этой неспешно, стуча каблуками туфлей мужеских по полу каменному, остановился напротив, ростом с Баракиилом схожий, да, быть может, чуток повыше. — Клод Огма, — представил Маммон неизвестного Баракиилу любезно. — Рука моя правая, Заведующий здешний. — И. о., как у нас бы смолвили, — хмыкнул Огма, Баракиила разглядывая да дымя сигаретою тонкой. — И. о. пурга́тора да пургатор вторый. — То Бараки, о нём я уж прежде молвил, — кивнул на оборотня Маммон с ухмылкою. — Что ж, пойдёмте, обсудим сделку. — Кивнул мужчина, строгий ликом, и готов был Баракиил поклясться, что уста эти, плотно сжатые, не улыбались в сей жизни ни разу, столь серьёзными они были на вид. — У вас... — подал Баракиил глас несмело, руку подняв да указав неловко. — ...испачкано. — Закончил он, а указал-то на щеку пургатора странного: след крови чьей-то невеликий алел чрез скулу точёную. Да никак не изменился в лице Огма, уразумел и вовсе; платок белый из кармана выудив, отёр он щеку бесстрастно, тщательно поводил тканью белою, осведомился, опустив руку после под нестихающие крики пленников: — Всё? — Угу, — кивнул Баракиил растерянно, невесть отчего робеющий, ибо к делам таковым был привычен, не падал в обмороки при виде крови, святошей ни в коем разе не был. Усмехнулся Маммон, окинув взглядом парочку, головою мотнул, отворотившись да направившись прочь; закрыл дверь кованую за собою Огма, кивнул Баракиилу, дымя сигаретой тонкою, да и удалились втроём они вскорости с подземелья страшного, на лифте взошли на этаж второй, убранством богатый да статный; и повёл Маммон собеседников до покоев неких, что за углом, левее, да коль подалее ещё пройти. — В обстановке без официоза лишнего, мыслю, будет беседа приятней, — молвил Маммон лукаво, отверзнув дверь да вперёд пропуская. Прошёл Баракиил вслед за Огмой уверенным, узрел, что комната сия — спальня, видать, некая, али гостиная то такая, прямоугольна вширь, полумрачная; впереди от входу, ближе к стене дальней да пред окном, — столик круглый, да окрест него — креслица алые; левее — кровать обширная, деревянная, без балдахина, роскошная видом да изголовьем у стены стоящая; иные тут наблюдались креслица, шкафы вдоль стен, стулья, тумбочки, но не стал Баракиил особливо к сему приглядываться, прошёлся до столика по ковру пёстрому, сел в одно из кресел, у стены правой, покамест Огма опустился в то креслице, что спинкою ко двери стояло; Маммон дальнее занял, у окна светлого, занавешенного тюлем вычурным, расселся вальяжно, грузно, в ладоши неспешно хлопнул. Вмиг подоспели из-за двери фоморы, понаставили на столешницу круглую бокалов златых да тяжёлых, вина разлили по ним, яства некие водрузили следом на подносах под стать бокалам, блюда вычурные, источающие мясное зловоние, ибо странное то было мясо, сладковатое да тошнотворное запахом. — Итак, — сложил Маммон пред собою в замок длани крепкие, поглядев на Баракиила слева, что дыхание придержал чуток, ибо помутило его от ароматов кушанья, — пред собой он смотрел, на блюдо, на куски плоти чьей-то посередь жухлой зелени. — Пригласил я тебя, Торговец душами, — продолжил архидемон речь, наблюдая за оборотнем, и приподнял голову Огма сдержанный, сигарету покуривающий, внимания преисполнил слух, — ...ибо ведаю, что издревле ведёшь ты дела с чинами, хитёр ты да умён воистину. Предложенье моё ты обмысливал, однако, долго. — О, седмица — то долго, великий? — взглянул на Маммона Баракиил, осмелев поболе. — Я разведывал в то время нужное. — И что же удалось разведать? — осведомился Маммон с интересом, очами жёлтыми в него прочно вперившись. — Нисходить будут в Асию ангелы, — ухмыльнулся Баракиил победно. — Недосягаемы обыкновенно пернатые, твердь земную не посещают часто, но ныне, великий, патрули они хотят затеять тайные, знать, множество крылатых по Асии будет разгуливать. Как такое тебе? — на «ты» перешёл невольно. — Гав-риил, Уриил, Рафаил. Сефирот остальной и вовсе, ну иль Сандальфон с Камаил лишь, не ведаю. Да поговаривают, Черноокий давненько уже средь люда человечьего бродит. — Йесод? Неужто? — О, да. Отныне он со своими дружками устремится отыскать преступника, что расплодил нефилимов недавно. — А кто расплодил их? — изогнул бровь Маммон хитро. Усмехнулся Баракиил горделиво, ответил надменно: — Я. Хмыкнул Огма, заслышав этакое, смерил гостя взглядом внимательным. — Поставлял я крылатиков Мельнику, коих пользовал он для задумки, — пояснил Баракиил с усмешкою. — И когда б всё по плану вышло, пали б точно Небеса пред нами. Коль не веруешь, что моих рук то дело, так договор у меня имеется, подписан он и мной, и Мельником. — О, нет, верую, — покачал головой Маммон, призадумался, взор отведя. — Да коль чиновника крылатого пленить доведётся кому из наших... — произнёс он ровно. — Знать, почёт да уважение заполучит такой герой. Тут и подходим мы уверенно к моему алканью. Известно тебе, Торговец, что в ряд Клипот встать я жажду. Кивнул Баракиил почтительно, ничего не сказал. — По-хорошему, турнуть бы оттуда Мельника. Но силой, видать, тут не выгадаешь. Нужна здесь иная стратегия. Я полководец да воин, стратег на поле бранном... но в отношениях не привык хитромудрствовать. Заполучить я почёт себе думаю, заручиться поддержкой баронов, а то и лордов. Красноокого в Аду не любят, аки меня страшатся. Коль большинство переманю на свою я сторону... шанс образуется предстать пред Дьяволом да просить чина желанного, правомочным на него отныне. И разумею, что тягаться с Дьяволом мне пока не по силам. Уж тем более — с Господом. Но стремлюсь я к тому уверенно. — Тут моё каково предложенье, — воздел палец когтистый Баракиил хитрый. — К лордам Клипот как раз и податься. Сыграть на том, чего им давненько хочется. Четверых я ведаю этаких. — Назови имена, лукавец, — одобрил Маммон, кивнув. — Люцифу́г Рофока́ль, Адрамеле́х, Баэ́ль, Нашема́х Нахе́ма. — В чём же тягость их? — вопросил архидемон, сощурившись. — Все утратили былое величие. Захирели их силы, чертоги твоего пуще в упадке. — Отчего же так? — О, кто знает! Но предложи им то, отчего они отказаться не смогут, — и пойдут за тобой как миленькие, восхваляя благодетеля искренно. К тому же, обида у них есть на Мельника, своя у каждого. Но то лорды. А есть ведь бароны! И за «крышу» надёжную будут верой служить да правдой. Был бы подход умный к каждому. — А это по моей уже части. — Подал голос Клод Огма строгий, восседающий в кресле чинно, рукою правой о подлокотник опирался он, в левой же держал сигарету, к устам поминутно прикладывая. — То есть?.. — обернулся к нему Баракиил, взглянул вопросительно. — Проведи меня, Торговец, до чертогов их, разъяснив их алкания прежде, — ответил пургатор серьёзно, бесстрастный да хладный ликом. — И всякого приведу я вскоре. — Самонадеянно, — заметил Баракиил язвительно, задетый таковой уверенностью. — Деловой подход, — покачал головою Огма, дым сизый выдохнув. — Что-о ж... — протянул оборотень, взглянув на Маммона беспомощно; тот кивнул одобрительно: — О, поверь. Этот сможет. Да в тот же миг донёсся из коридора за дверью шум странный некий; взволновался Баракиил, обернувшись, воздел взгляд и Маммон внимательно, — а дверь со стуком распахнули фоморы, возвестили поспешно, прошепелявили, пробулькали сходу: — Прынцесса, о хозяин! Прынцесса! И выбрела вдруг из-за них неспеша да робко девчоночка некая тоненькая, годов этак семи, коль навскидку прикинуть; в ночнушке была она в белой с цветочками махонькими, кудри влас длинных, коричнево-русых цветом, нисходили копною на плечики, босые ножки остановились подле порога дверного, да коснулась их игрушка мягкая, что на весу держала девчушка в ручке, — монстрик некий рогатый с глазами-пуговицами, потрёпанный да скудный на вид. Округлил глаза Баракиил удивлённо, наблюдая сие явленье внезапное; а девчоночка подняла взгляд печально да проговорила тихонько, отирая кулачком лицо: — Дядя Маммон!.. Мне кошмар приснился!.. — О, Эвелиночка! — улыбнулся ей Маммон немедленно, и диким было наблюдать сию нежность на лике страшном, чудовищном. Поднялся архидемон грузно, высоченный да тяжкий комплекцией, прошёл до двери снисходительно, подхватил Эвелину под ручки, усадил на руке своей бережно, второю придерживая, взглянул с улыбкою мирной, по-доброму. — Ты чего с этажа своего принеслась, принцесса? — вопросил Маммон чутко, когда обвила девчоночка его вкруг шеи объятием. — Я велел не спускаться попусту! Утро раннее, почивать тебе надобно. — Я не попусту! Сон ужасный! — возразила Эвелина тихонько, прижавшись к нему с облегчением. — Без тебя в моей комнате страшно! Оборотился Маммон к Баракиилу, что застыл в удивлении, таращась на сию картину; да молвил ему архидемон спокойно, с ухмылкою: — Эвелиночка. Дочерь моя единственная. Коль меня столь отчаянно требует, как могу я ей в том отказать? Обсуди, Торговец, подробности с моим товарищем. Да не тяните с воплощеньем задумки. Сказал так — да и вышел вон, солидный неторопливой поступью, понёс на себе девчоночку будто вазу хрустальную хрупкую, столь бережно держали руки грубые тщедушность естества девчушьего. Едва закрылась за Маммоном дверь, воззрился Баракиил смятённый на Огму, что глядел на него в ответ очами своими хладными, — и не разобрать-то было, каковая царит в них эмоция, рад ли знакомству, не рад ли, что мыслит о госте тайно... Опомнился Баракиил спустя миг некий, обыкновенно ехидный отныне, — да и наклонился вперёд к собеседнику, облокотившись о колена тощие ног своих, одна на другую возложенных: — Ну, слушай!.. — да и сощурил очи жёлтые хитро. ...На этаж взойдя вышний по лестнице обширной да каменной, что наблюдалась в конце коридора некоего, прошёл Маммон, Эвелину на руках держа, во спаленку её роскошную: царили тут цвета пастельные, лиловые, розовые, серые, ковром устлан был тёмный пол, да люстра витиеватая под потолком наблюдалась, златая; левее, посередь да изголовьем своим ко стене, кровать стояла богатая, с одеялом откинутым, постель приглушённого цвету, аметистового; восходил балдахин над нею, усеянный всевозможными рюшами, не закрывал собою, над подушками на высоте был собран; да и в целом, множество тут было рюшечек, опрятно выглядели и стулья, и креслица, аккуратным был шкаф у стены да от двери слева, два окна светлели во стене напротив, одно глядело на постель прямиком, занавешенное тюлем призрачным да с гардинами под стать белью; ряды книжек на полках шкафчика выстроились, игрушки мягкие, — котята, лягушки, кролики, — куклы в одёжах нарядных сидели на креслах, да не менее роскошны были и наряды девичьи, покоящиеся во шкафу на вешалках. Словом, убранством своим была сия комната будто для принцессы юной и впрямь, сказочная шелками да рюшами, словно сошедшая со страниц книжек детских. Прошёлся Маммон до кроватки расстеленной, шибко обширной для девчушки махонькой, усадил на постель Эвелину, что разжала объятья нехотя; выпрямился Маммон с улыбкою мирной, взглянул на девчушку ласково, высоченный да жуткий посередь сей сказочности. — Посиди со мной? — попросила Эвелина, взгляд воздев на него безвинно. — Но тут тебя никто не тронет, — покачал головой архидемон, бередя тишину гласом грубым. — Послушай сон! — настояла девчушка, под одеяло забравшись, прилегла головой на подушки, похлопала рукою рядом, приглашая сим. Помедлил Маммон поначалу, да затем и согласился, всё же: притопнул ногой он кратко, покачнувшись на месте едва, да и тотчас переменилась мантия его багряная на халат внезапный, тёмно-синий да с узором цветочным. Запахнув его да опоясав под чревом обширным, повязал Маммон пояс, шагнув ко кровати да шаркнув тапочками домашними об пол, лёг засим на постель роскошную, продавив собою изрядно, подле Эвелины устроился, на спине, сложив длани на груди да возложив на подушки голову. — Ну давай, принсипесса, сказывай, — молвил он спокойно, мирно. Обрадовалась Эвелина тоненькая, расплылась в улыбке кроткой, прилегла к Маммону поближе, приобняв обеими ручками игрушку-монстрика вязаного, — да и воззрились вместе архидемон с девочкой в потолок высокий, лёжа на подушках роскошных. — Пригрезилось... — начала Эвелина серьёзно, многозначительным тоном смолвила, — ...Будто ангелочков войско напало на крепость нашу. Отправил их за нами Боженька, чтоб наказать, а за что — не знаю. Ворвались ангелочки в крепость, и тебя, и меня поймали, и кричала да плакала я, вырывалась из рук загребущих, к тебе хотела вернуться, звала. Но вонзили ангелочки мечи свои тебе в сердце самое, и упал ты да встать не смог. Я звала, звала... но уносили меня ангелочки, а ты в крови так и остался навеки. И заслышал тотчас Маммон, в потолок взирающий, всхлипы кратенькие; поглядел он на Эвелину немедленно да завидел, что по щёчкам бледненьким одна за одной слёзы льются. — То лишь сон, — произнёс архидемон уверенно, воздев руку поспешно, приобнял девчушку за плечико, ко груди прислонил заботливо. — Никуда я от тебя не денусь, — он улыбнулся ласково, глядя, как зарылась Эвелина во ткань халата личиком, огладил её по плечу хрупкому дланью тяжёлой когтистою. — И крепость сию я нарочно такою выстроил, дабы никто не сумел одолеть её. — Никто-никто? — всхлипнула Эвелина тихо. — Никто-никто. — Даже Боженька? Нахмурился Маммон чуть, осёкшись, призадумался, посуровевший ликом. — Почему он злой? — вопрошала Эвелина далее. — Что плохого ему мы сделали? Мы, люди, и ещё монстрики, чем так ему не по нраву? До сих пор я боюсь ангелочков... У меня пред глазами навеки их жестокие лица. Ты правда их всех накажешь? Правда, дядя Маммон? — Правда, милая, — вздохнул Маммон с улыбкою тёплой, поглядывая на девчоночку горестную да размышляя о неизвестном о чём-то. — Но, хоть во древности изрубил я многих... ныне не сходят они к нам в Асию. Однако, принцесса, возможность есть ныне Клипот покорить мне... а там и до Небес добраться. — Чтоб изрубить их в клочья? — ахнула вдохновенно Эвелина заплаканная, взглянув на архидемона с надеждою в очах безвинных. — Чтоб изрубить их... в клочья, — повторил Маммон да кивнул утвердительно. — Какой ты смелый, большой и сильный! — вновь уткнулась во грудь его личиком Эвелина, благодарная жутко. — Мне возле тебя ну совсем, ну совсем не страшно! — Я безмерно рад это слышать, — улыбнулся архидемон вновь, по плечику её дланью крепкой оглаживая. — Да ради твоего покоя возьму Небеса я силою, ибо коль ты чего страшишься — изорву это на части немедля. — Помолчал барон малость, засим на окно взглянул задумчиво, что светлело квадратом отчётливо за задёрнутой шторою плотной, погружающей в полумрак окрест. — Заря давненько уже взошла... — произнёс архидемон после. — Но, наблюдаю, ты всё ещё сонная. — Спалось плохо... — кивнула Эвелина кротко, отирая глаза кулачком. — Тогда приляг спокойно, — повелел Маммон чутко, сдержанный, однако, по-мужески, с достоинством закалённого воина. — Отдыхай да ни о чём не тревожься. Никто тебя здесь не тронет, ты, главное... не выходи без меня из комнаты. — Хорошо, дядя Маммон... — ответила девчушка послушно, прикрыв очи да поудобней устроившись под рукою архидемона жуткого. — Прости, что помешала сегодня. — Отдыхай, отдыхай. А я... колыбельную тебе расскажу. — Ой, любимую! — А какую ж ещё, принсипесса. Верно, нашу с тобой любимую. Помолчал Маммон с минуту, раздумчивый, пред собою взирающий очами жёлтыми, да засим, взглянув на Эвелину мягко, запел тихо да гласом грубым в тишине спаленки роскошной, сказочной: — Глазки закрывай... Под кроватью бродят тени. Помни, Ад и Рай... ...Различает еле-еле Тот, кто выше всех... — воздел Маммон взор к потолку высокому, поглядел задумчиво, мрачно. — Никому он не поможет, Всякий в мире грех... — опустил архидемон взор вновь, на Эвелину посмотрел ласково, оглаживая по плечику хрупкому. — ...Пусть тебя не потревожит. Спи, принцесса, сон... ...Охраняет Пургаторий, Всех карает он... ...Учинить кто может горе Глазкам, что милей... — поглядела Эвелина в тот миг на Маммона радостно, и стукнул аккуратно да лукаво архидемон её по носику тонкому указательным пальцем когтистым. — ...Всех алмазов и агатов, Ручкам, что ценней... ...Блеска серебра да злата, Ножкам, что бегут... — лишь пуще приобнял Маммон Эвелину за плечико, прижал к себе её ласково, улыбающуюся смущённо, кротко. — ...В счастье искренном навстречу, Их не отберут... Безопасность обеспечу: Буду у двери... ...Охранять покой твой верно. Спи, принцесса, спи... — уложил засим бережно Маммон Эвелину подле себя, на спину, головою на подушки пышные, укрыл одеялом мягко. — Я люблю тебя безмерно, — пропел архидемон жуткий, глядя на девчушку мирно, в очи безвинные, искренные, взирающие на него с любовью. — Тени убегут... Ведь страшней не сыщешь зверя, Коего зовут... ...«Страх утраты и потери». Глазки закрывай, — улыбнулся Маммон тепло, огладил чутко Эвелину по волосам растрёпанным, — Я буду здесь, всегда с тобой, — да и пропели они вместе тихонько, вкрадчиво, друг на друга глядя таинственно: — Рогатое чудовище, Любимый монстр твой. Возрадовалась Эвелина немедля, раскинула ручками тоненькими, обняла Маммона за шею, прижавшись тесно; приобнял барон девчушку за плечи хрупкие, огладил мирно, молвил: — Спи, принсипесса, мне по делам надобно. — Удачных дел тебе, дядя Маммон! — прошептала Эвелина заботливо, потискала архидемона с минуту некую, да после и разжала объятие, улеглась на подушки обратно, одеялом укрылась, улыбчивая, на бочок прилегла, смежив веки. Поглядел на неё Маммон с нежностью печальною в очах жутких, очерченных тенями чёрными; засим нагнулся, одарил по-отечески поцелуем бережным бледную щёчку девчоночью, поднялся с кровати грузно, ко двери прошёлся неспешно, обернулся вновь на дочерь названную, — да и вышел из спаленки вон, прикрыв за собою дверь.
