Глава 5
9 марта 2022 г., 02:18
«Царь — это пламя, движущееся, опережая ветер, на край неба и на край земли». Из текстов следует, что лестницу ему спускали с неба, с «железной пластины» (тарелки?), висящей в небе: «О отец мой, великий царь, отверстие небесного окна открыто для тебя... Воссядь же на свой железный трон, как Тот Великий... Перенесись же на небо на своем железном троне...» ©
...Вздохнул Михаил мрачно да тягостно, едва закрылись двери арочные за девятерыми ангелами из Сефирота великого, повздорившими азартно прежде; у стола обширного да круглого стоять архистратиг остался, опираясь о столешницу дланью, поразмышлял он о чём-то время некое, брови сдвинув едва ли заметно, серьёзный ликом, строгий; засим развернулся неспешно да ко двери одной направился, что позади была тем временем, во стене дальней. Отверзнув дверь чинно, прошёл Михаил в коридор некий, как и иные серокаменный, хладный, устремился куда-то прочь, уверенный да статный осанкою, — да после и исчез вдруг во вспышке световой да яркой, сгинул напрочь. А явился вскорости в помещениях нездешних, но схожих, в коридоре на этаже неизвестном, да подле покоев неких, у двери одной, высоченной, как и все двери дворцовые; остановившись на минуту поблизости да будто и вовсе собираясь с духом, хоть и был не из боязливых отнюдь, воздел Михаил руку правую да и постучал во дверь роковую негромко. Да и раздалось в ответ спустя миг-иной гулкое, глас престранный, дребезжащий, низкий: — Входи, Михаил. Вдохнув поглубже да ликом беспристрастный нарочно, отверз Михаил дверь медленно, шагнув во покои заветные, да остановился сходу, то ли этикету согласно, то ли невесть почему и вовсе: ибо там, во покоях просторных, протяжённых вширь пуще да цветами тоже серых каких-то, блёклых, будто краски все куда-то сгинули, узрел архистратиг Сидящего, — прямиком напротив он был, у окна обширного, во кресле сидел, что в углу стояло, за шкафом объёмным неким; правей от входу же да подалее стояло ложе для сна обширное, изголовьем ко стене той, в коей окна; второе из окон тех наблюдалось за ложем, да в углу близ него покоилось такое же креслице; иная мебель ещё здесь присутствовала, столы да тумбочки некие, но не на убранство сие, аскетичное видом, глядел Михаил замерший: лишь на Господа смотрел он ныне, на то, как сияет размеренно белым фигура Вседержителя статного, великого ростом шибко. Не взглянул на архистратига Сидящий, руку в тот миг воздел, листая будто страницы некие на экранчике прямоугольном да плоском, во книге о четырёх печатях, которую прочесть возможным было изнутри да отвне; но ежели молвить языком современным, то планшет это висел, накренённый едва, над подлокотником обширного кресла, и был лишь экраном призрачным, объятым металлической рамкою да с уплотнениями на четырёх уголках. И окатило в одночасье пришедшего волною привычной незримою, едва ли с ног не сбивала та сила, что исходила от Создателя сущего; перешибло восхищением жарким дыхание Михаилу строгому, перехватило будто удушьем горло, и молвил архистратиг чуть хрипло, не отводя ни на миг взгляду от зрелища: — Наказ Твой исполнен, о Величайший, Всесильный да Милостивый. Оповещён Сефирот да готов. — О, чудесно! — одобрил Сидящий, одарив дрожью новой, от гласа; да по-прежнему не взглянул он во сторону Михаила почтительного, к окну сидел отвернувшимся, листая во планшете нечто, и сбоку его наблюдал архангел, профиль лика незримого, непостижимого ни глазу, ни чувству. — Ты постарался на славу, дитя моё, — добавил засим Сидящий. — Да несомненна для Меня твоя преданность. — О, похвала Твоя — честь для меня превеликая! — и поклонился Михаил немедленно, прислонив длань ко груди статной, к доспеху златому фигурному, объятому тканью мантии, нисходящей по руку левую. — Да будут ли ещё указы от Тебя мне ныне? — вопросил он серьёзно, выпрямившись. — Покамест нет, — ответил Сидящий, да призадумался, прекратив листать страницы призрачные, опустил руку стройную, поглядел пред собою молча; да повернулся, наконец, во сторону Михаила благоговеющего, но не сполна, да и не взглянул, видать; вопросил засим сдержанно: — А как там Йесод поживает? Растерялся Михаил изрядно, никак не изменившись в лике, ибо не ожидал, что о Гаврииле зайдёт вдруг речь; да ответил спустя миг промедленья: — Да недурно, о Вседержитель... Архистратиг он вторый, верховодит войсками Твоими да Закон Твой соблюдает истово. — Вопрошаю Я не о том, что делает, но о том, что мыслит, — возразил Сидящий, и прозвучало во гласе его недовольство сдержанное неразумением со стороны Михаила. — Как дела обстоят с его тягостью, что на сердце несёт он издревле? — О, заботлив Ты, Вседержитель! — чуть нахмурился Михаил, удивлённый таковою чуткостью. — Оправился Йесод заметно. Настроений не таит мятежных да о смерти навечной не грезит. — Превосходно! — одобрил Сидящий, отвернувшись ко планшету вновь. — Как от дел найдёт минуту свободную... пусть ко Мне нанесёт визит. И ёкнуло тотчас нечто в сердце Михаила сдержанного, сверкнуло злато тревожно в очах строгих, едва заслышал архистратиг указ таковой от Господа. — Зачем, о Великий?.. — вопросил архангел невольно, и тише прозвучал в том вопросе глас его сильный. — То не твоё уже дело, дитя моё, — ответил ему Сидящий мирно, листая по экранчику пальцем из стороны во сторону. — Оповести лишь да будь покоен. — Как прикажешь Ты, о Вседержитель, ибо Воля Твоя то Закон. — Склонился вновь Михаил почтительно, встревоженный таковым приказом. — Ты волен идти, мой воин. — Махнул рукою Господь небрежно. Повиновался тогда Михаил, развернулся, вышел вон из покоев божеских, дверь прикрыл за собою да прочь направился поспешно, нахмуренно, — пред собою глядел он, вперёд, да забота царила на лике, тревога лютая сковала сердце, ибо ведал Михаил причину, по коей хочет Создатель у себя наблюдать Гавриила.***
«Человек является венцом творения, вершиной творческого процесса трех Лиц Божественной Троицы. Прежде чем сотворить человека, Они совещаются друг с другом: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт. 1:26). «Предвечный совет»
Да тем временем прекратил глядеть во планшет Сидящий, призадумался о чём-то вновь, откинулся засим на спинку кресла, возложив на подлокотники руки, да вздохнул как-то тягостно, тихо. Запрокинул он голову, устремил взор незримый в потолок высокий да серый, так посидел время некое, размышляя о персональных тягостях, а после поднялся с креслу неспешно, опtршись о подлокотники дланями, встал в рост, высоченный, сияющий, да и ко двери неторопливо направился, заложив руки за спину. Отверзлась дверь пред ним сама собою, будто незримый кто-то её на себя дёрнул разом, и прошёл в коридор Сидящий, размышляющий на ходу усердно, по коридору куда-то направился. Время некое походил он в коридорах сих, не шибко широких, серых, с дверьми всяческими да с убранством аскетичным весьма, как и покои минувшие, — ведь не было тут украшательств особливых, дабы на роскошь да богатство господские указывать сим наличием, не было ковров да злата, изваяний да статуй, мебели, колонны крепкие порой в углах али в стенах высились, панели там же наблюдались некие, будто механизмы какие за собой сокрывшие. Да погуляв так во задумчивости минут несколько, вышел засим Сидящий из коридора очередного в зал просторный, обширный вдаль да вширь, отверзнув дверь серую да пройдя в помещение чинно. А в зале том, полупустом каком-то, завидел сходу он картину следующую: посередь, по центру, стоял ныне спиною к нему таковой же точно Сидящий, и высокий, и статный, и лика, капюшоном сокрытого, точно так же у него не видать было, — лишь цвету был тот Сидящий голубоватого, не шибко насыщенного, тёмного, да не сиял неистово, а был, напротив, полупрозрачным, призрачным. Стоял он в рост, отвернувшись прочь, да руками поводил умело, пред собою да выше воздетыми, — передвигал схемы некие, таблицы, графики, витающие пред ним образами множественными, сопоставлял да проверял нечто тщательно, со спокойствием учёного истинного. — Здравствуй, Яхве Зрящий, — поприветствовал его вошедший, подойдя поближе да наблюдая сие занятие. — Здравствуй, Яхве Молвящий. — Ответил ему Зрящий спокойно, не отвлекаясь от работы серьёзной. — В порядке ли механизмы бытия нашего? — осведомился Молвящий, за спиною Зрящего вставший да разглядывающий схемы да графики, снующие под руками умелыми. — Всё под Моим контролем, — молвил Господь призрачный сухо, сдержанно, да не по причине недовольства какого, а потому лишь, что таков был характером, знающий в науках ра́зумных. — Стало быть, не допущу никакой ошибки. От мельчайших частиц структурных до пространств необъятных сообщаются системы систем, резонируют друг с другом исправно, как прежде движется механизм Мироздания, нет ошибок да быть не может. Покивал Молвящий, выслушав сие с интересом, да обернулся засим, ибо заслышал, как отворилась дверь серая: а обернувшись, завидел тотчас, что, обращая колёсами мощными, вкатилось во проём дверной кресло внезапное, инвалидное, как повелось его именовать в народе; да во кресле том сидит третий Господь из троих, наружностью с братьями схожий, — лишь цвету он красновато-оранжевого, да не сияет аки Молвящий, не призрачен, аки Зрящий: плоть его точно камень какой и вовсе, тверда словно яспис да сардис, коими и окрестил сего Яхве во времена незапамятные Иоанн Богослов поражённый; переливы оранжевые в камне плотном играют неистово, и недвижим Господь сей, застыл навеки в одной лишь позе, возложивший на подлокотники руки. — Здравствуй, Яхве Сидящий, — молвили в один глас Зрящий да Молвящий. Не ответил Сидящий, не проронил ни звуку, лишь за спиною его да выше всколыхнулось видение-образ, цветы прекрасные там отверзли бутоны чувственные, расцвели на ходу, распростёрли во стороны листья посередь красок луга летнего, солнечного. Да означал тот оказанный образ, видать, что рад Сидящий лицезреть собратьев своих в ответ. Отвернулся засим Молвящий, всё стоящий заложив руки за спину, да воздел голову выше, возвёл взгляд к потолку высокому; а потолка-то тем временем и не было: купол обширный над залом сим высился, застеклённый, испещрённый перемычками-рамами, и небосвод чрез него видать было, созвездий там плыли сети; потому как стояли нынче Триединый Яхве, Триединый на Престоле Сидящий, в зале корабля небесного, главного над кораблями прочими, плывущего чинно да мирно в высотах немыслимых, в таковых, что не узреть сей корабль с Земли даже тем, кто зрячий, — ибо над семью Небесами, в Йецире, зависла сия обитель, во пространстве ином, с коего наблюдали за Сущим три Созидателя Бытия великого день ото дня миллионы лет. Поглядел так время некое Молвящий, первый над двумя вторыми в триединстве их, понаблюдал за созвездиями, за туманностями небосвода космического, да засим и произнёс задумчиво, с тоскою неизбывной во гласе: — Знаете, братья Мои... Помышлял Я о том и ранее, да во лета последние всё чаще мысль данная Меня тревожит. — Помолчал он малость, затем продолжил: — Создатель всея Сущего, Альфа и Омега, Начало и Конец, терзаюсь Я мыслью подлою... Что Абсолют Наипервый... то не Мы. Отвлёкся, наконец, Зрящий от схем да графиков, повернулся чуть, остановив полёт рук уверенных; Сидящий не выказал образов, видать, слушал покамест внимательно. Вздохнул Молвящий тяжко, опустил голову. — Вздор, — бросил непреклонно Зрящий. — Мы, брат мой, Созидатели мира Сущего. Я — Разум Сущего, брат наш — Плоть Сущего, Ты — суть Сущего да его Душа. — Да это-то несомненно, — ответил Господь сияющий, не взглянув в ответ, лишь вновь в высоты космические устремил свой взор, гордый станом, великий, управитель над управителями да господин господ, источающий силу великую. — Но, брат мой... — добавил он с сожалением. — Вспоминаю я, как зачиналось всё... и не могу не мыслить подобного.***
Несметное множество лет назад, когда не было ещё ничего на свете, казалось бы, ни плотного, ни бесплотного, ни малого, ни великого, — была окрест лишь чернота кромешная, не озарённая светом никоим. Не сияли в черноте той звёзды, не обращались вкруг сих звёзд планеты, не завихрялись буйством красок немыслимых галактики да туманности всяческие. Царил сей мрак повсеместно, ни низа в себе не нёс, ни верха, ни права, ни лева, ни зла, ни блага; невесть откуда тот мрак возник, ведь коль царил он повсеместно, знать, сущим он был, действительным, да пусть и был Ничем, но и Ничто сие наблюдалось вполне конкретно, знать, не Ничем оно было, а Чем-то, лишь тех не было, кто б мог его наблюдать осознанно. И в одночасье, без, казалось бы, причины всяческой, — а любой разумный товарищ ведает, что без причины ничто не родится, — без резону, да отчего — не известно, зародилось вдруг в «Пустоте» исполненной, в черноте первозданного мрака, немыслимое вдаль да вширь облако, воссиявшее светом неистовым. Из себя исторгая сей свет белоснежный, воззрилось во Мрак Сущий Сияние очами незримыми, но разумными да осмысленными, — и откуда лишь взялись сии очи, коль не было никого до них? Откель поселился в них разум, коль никого доселе не было, кто бы создал сей разум в очах сих? Да и Свет исторгающийся, пронзающий мрак собою, — отчего воссиял, небывалый? Ведь из Ничего ничто не родится! Но из коего из «Ничего» такого? Ведь любое Ничто — конкретно, и пусть оно Пустотою значится, но Пустота подразумевает Наполненность, ведь коль невозможной была бы Наполненность, и Пустоты бы тогда не могло бы быть! Двойственна природа Сущего, дуальностью Бытия зовётся, а дуальность — единство противоположностей двух, составляющих механизм рабочий. Так, раскрыло Сияние очи незримые, распростёртое вдаль да вширь, — а там уж и низ отделился от верха, ведь разумело превосходно Сияние, где верх, где низ, не осознавая того покамест. И жило оно годы многие одиноким в черноте кромешной, ходить в «Пустоте» сей затеяло, пошло куда-то, а куда — и само не ведало, как не ведало ничего до сих пор. Да услыхало засим Сияние, различая с каждым годом всё чётче, глас из нутра собственного, внутренний, во сердце незримом молвящий; не разумело Сияние, что есть мужское, что — женское, но из сердца молвящий одномоментно был и женою, и мужем, да молвил и гласом женским, и мужеским, двойственный во своём звучании. Но что молвил — не разобрать было толком, ибо не было покамест слов, речи придумано не было; глас же молвил, видать, чувством верным, ощущением сердца живого. Растревоженное гласом зовущим, ходило в «Пустоте» Сияние, и тянуло в его сердце чувствующем, щемило тоской неизбывною, ибо будто бы жажда какая поселилась в том сердце прочно, да терзала, собою мучила, не дозволяла ни мгновенья покою. Но по чему была та тоска? Не разумело покамест Сияние, источая Свет неистовый да пронзая им темноту. А засим и уразумело однажды: одиноко ему было немыслимо. Но единственным было Сияние в черноте кромешной; не было в целом свете никого да ничего, ему подобного. Не разумело Сияние одиночества этого, не разумело, что бывает иначе, но глас из сердца молвил уверенно, твёрдо, алкал да жаждал, побуждал, настаивал. Тогда помыслило Сияние так: «коль в целом мире есть Я один, так, стало быть, создать Я должен Себе подобных, таких, как Я». По образу своему да подобию замыслило Сияние создать жизнь разумную: но сколь бы ни стремилось, ни мучилось, — не выходило у него Созидания; лишь образы возникали неясные, исполненные чувством пылким, да тут же исчезали прочь, ибо не могли быть обличены надёжно. И бродило так Сияние по черноте кромешной и далее, терзаясь от одиночества страшного, что всё сильнее разгоралось в сердце, боль учиняло собою немыслимую. Ходило так Сияние одинокое да несчастное... покамест не встретило Нечто: во стороне да подалее царило облако разумное схожее, шло навстречу откуда-то, голубоватое своей туманностью, не сияющей, призрачной. И возрадовалось Сияние немыслимо, воссияло лишь пуще, ибо сердце чувствующее объяло вдруг счастьем немыслимым, чувством пылким, что оглушило собою Туманность; остановилась та, замерла, наблюдая, как сияет бешено душа живая да чувствующая, озаряющая светом неистовым окрестность черноты кромешной. И Помыслила тогда Туманность Мысль, да Мыслью Ра́зумной на Чувство ответила: «Жизнь моя была доселе блекла, но то, что от Тебя исходит, исполнило меня Чувством пылким, тем, что мне столь не хватает в отдельности». И попытались тогда собратья жизнь создать в том единстве, ибо оба мечтали об этом, а то бишь, об одном да том же; но и вдвоём не вышло Создание, распадались друг от друга Мысль да Чувство, воедино сбираясь, но обличения не получая должного. Не хватало, видать, чего-то. Уразумела Туманность, Ощутило сердцем Сияние, — и в путь отправились они далее, вдвоём отныне, будто всерьёз теперь искали что-то. А спустя лет количество некое и дошли они, наконец: шло навстречу им нечто плотное, субстанция пространная некая, цвету красновато-оранжевого, меняла плотность сия субстанция, то вязкой представала глазу, то твёрдой, то иною, но одинаково Плотной. «Плоть!» — уразумела Туманность да ощутило сердцем Сияние; и приблизились они к Субстанции Плотной, да каждый по-своему молвили: «В Триединстве сольёмся мы, да тогда породим и Сущее!» Одобрила, видать, таковое решенье Плотность, ничего не смолвила, лишь простёрла свои объятия: и воедино слились Чувство, Разум да Тело, в совокупности обрели покой, преисполнились счастья немыслимого, ибо отныне не одиноки были; да и сотворили всё Сущее в совокупности той любовной, отделили Свет от Тьмы, низ от верха, породили миров несметное множество; Плотное сотворило физическое, от мала самого и до велика, от мельчайших частиц да атомов до россыпи галактик вышних; Разумное упорядочило Плотное, ведь без Разумного было сие Плотное в хаосе, без системы летало окрест; систему сотворило Разумное, Порядок воцарило из Хаоса, и выстроился в систему слаженную Мыслью Разумной всех атомов да галактик ход. А Чувственное преисполнило всё душою, той сутью любовной, живою, без коей мертво всё Сущее, без коей ничто не осмысленно. Посему и в союзе том, в триединстве, воцарилось Чувство главенствующим, ибо оно управляло всем, побуждало да движило, жизнь вдыхало ту самую, без коей всё — лишь машина бездушная. Полюбовавшись на Созданное, решили засим Триединые: «Миры да тверди создали мы, теперь их исполнить живого надобно. Но Мы велики немыслимо. Как бы так нам соделаться меньше?». Да задумали Триединые постараться уменьшиться: сжались тесно, засим теснее, теснее, ибо нужно им было габаритами стать таковыми, дабы на тверди планетарные ступить суметь; обличья истинные свои тесня да сжимая усердно, сумели Триединые уплотниться столь, дабы зависнуть в черноте космической тремя фигурами схожими: Молвящим, Зрящим, Сидящим, таковыми, коими и остались навеки; лишь Сидящий не сидел покамест, камнем рухнул он, прямой, на твердь земную, и бросились за ним братья тотчас, подняли с земли, водрузили на ноги, дабы стоял. Да огляделись засим. А находились они на Земле древней, доисторической, первоначальной да юной, не сформированной покамест как надо, до ума не доведённой всё ещё. — Чудесная твердь планетарная! — оценил Молвящий, руками раскинув. — Обустроим же её, собратья! Но как бы так нам её обустраивать, ведь на ней мы, а нужно быть над! Словам сим внемля, придумал Зрящий корабль для них космический, и на корабле том взошли Триединые ввысь, воцарились над твердью Земною. Неспокойной была Земля юная, вулканы на ней извергались, атмосферы не царило благой, ходила дрожью земная твердь. Призадумались тогда Триединые, наблюдающие сию Землю из космоса, пред стеклом они стояли, в помещении некоем да где-то на носу корабельном; засим взмахнули руками Зрящий да Молвящий, лишь Сидящий недвижим остался, — да и затеяли Творцы процессы нужные, Волей да Мыслью строить жизнь новую начали, перекраивать твердь планетарную. Но описывать то словесно — дело строчек нескольких; а тем временем процесс созидательный сложен да долог! Века несметные ушли у Триединых на это, да покамест сотворяли сие, помыслил Молвящий и иным озаботится, ибо придумка у него возникла, когда гулял он по коридорам корабля просторного, пустынным да одиночеством веющим: и сотворили тогда Триединые ангелов, потому как не терпелось Молвящему, порывистому да эмоциональному шибко, — народ обресть ему возжелалось, умудриться создать душу живую разумную, своё Подобие, по природе близкое, схожее; ведь до сих пор снедала Молвящего жажда единства любовного, жажда разделить с кем-то жизнь чувственную да одиночество отогнать прочь, — ибо не слиться ему, Молвящему, со Зрящим, что в воплощеньи их нынешнем был будто призрак без плоти особливой; не слиться ему и с Сидящим, ибо тот будто камень какой, не отдаст взамен соразмерной пылкости. Оттого и воссиял свет неистовый, и в зале одном, что, видать, расположился на носу корабельном, ибо стекло впереди протяжённое видно, из коего — вид на Землю, — в зале том, пред тремя престолами, встали ангелы многие, первозданные, первосозданные; четыре вида — двукрылые, тетракрылые, шестикрылые, иные на вид да престранные; корабельные тверди иные воцарились над Землёю вскоре, и расцвели в них города ангельские, наводнили их господства, силы, власти, простолюдины и того пуще. Но самым первым сотворённым ангелом был Люцифер прекрасный, в коего вдохнул Молвящий всю пылкость свою сердечную: высок был сей ангел, статен, во доспехе златом фигурном да в тоге короткой, — так придумано было Создателями; но лика не различить было чётко, ибо сиял сей ангел подобно Молвящему, подобно Господу своему, то бишь, источал из себя мощь немыслимую, — лишь глаза различить было возможным в сиянии том неистовом, и спокойные были то очи, умные, силу духовную во себе таящие. Сотворив таковое сокровище, был Яхве Молвящий счастлив немыслимо, наиглавным над всеми ангелами нарёк Люцифера серьёзного, аки сам он могущественного, и долго красоты космические из окна протяжённого показывал ангелу нежно, демонстрировал своё творение, наблюдая восхищение искренное в очах Люцифера да во словах, смолвленных из уст его следом. Да пуще прочих любил Молвящий Люцифера преданного, привечал у себя его с радостью, научил возлежать, по итогу, и во соитии любовном сливался с ним время от времени во покоях собственных, счастливый да влюблённый искренно. Да засим, когда наводнили твердь Земную животные всевозможные разные, когда воздвиглись из тверди древа да горы высокие, когда моря да океаны, не исполненные соли в то время, успокоились да жизнь в себе оберегали исправно, — узрели Триединые Яхве, что процветает повсеместно благо, да придумка родилась у них новая: человека они создать решили. «Наши ангелы — в Брие, но что если сотворить нам подобных в Асии?». И воплотили тогда в жизнь задумку Создатели, в лабораториях своих изваяли люд первый, на твердь земную засим отпустили. Разрослись цивилизации людские вскоре, первобытные покамест, юные, и наблюдали за ними Яхве, не вмешиваясь, ибо разум человеку дали, дабы разумом сим он пользовался, развивался да мыслил. Но шли века, и замечал Молвящий, что что-то да не так с человеком, неподконтрольным особливо; поселивший в душе живой, как и прежде, разумение различать дурное да благое, добро да зло, мыслил наивно Молвящий, всё уразумеет человек юный верно, догадается, домыслится разумом да лишь по верной пойдёт дороге, по пути процветания, развития, роста духовного да умственного, познавать будет мир, ибо дан ему великий инструмент познания, да любить будет жизнь, ибо дано ему великое сердце чувствующее; да и телесно, чего уж, должен был человек быть здравым, сильным, выносливым, тренировать телесность да укреплять сознательно. Но вскорости и вовсе случилось страшное: войны затеяли цивилизации людей наземных, друг с другом враждовать люто начали, за земли да злато биться. Стенала твердь планетарная, страдала да мучилась, ибо сотрясали её войны страшные, кровь багряная её кропила; да терзали её добычи драгметаллов, злата, оглушало болью жгучей всякое древо срубленное. Роковой день настал воскорости: в зале тронном, пред тремя престолами, на коих восседали Создатели, да Молвящий был посередь, средь троих наиглавный, — пред тремя престолами сими предстали гонцы ангельские, под взглядами сотен ангелов, вдоль стен по периметру вставших, принесли они весть ужасную: во зверя человек обратился, убивает да истязает ближнего. Ничего не ответил Молвящий на весть сию; глядел пред собой он мрачно, доселе счастливый, благостный, возлюбленный народом ангельским; узрели ангелы, притихшие как-то разом, хоть гнева Отца никогда доселе не ведавшие, увидали, как сжали длани белые подлокотники трона каменного, стиснули пальцами стройными до треска во камне прочном. Да и не сумел засим сдержать себя Молвящий, ибо гнев его охватил страшучий, злоба, ненависть к люду безмозглому, предавшему любовь Создателя: разом раздался Яхве сияющий вширь, утратив воплощение плотное, — освободилась его форма истинная, немыслимая во своих размерах, Сияние облаком страшным поглотило собою всё сущее, повзрывались галактик системы, задрожало мироздание созданное; да и Земля взорвалась так же точно, растерзало её на куски, на атомы, ни следа не оставив в Сиянии ни от животных, ни от древ да гор, ни от человека, любовь предавшего. Едва успокоил свой гнев Молвящий, вновь на троне очутившись сидящим, узрел соделанное им люд ангельский, уразумел, опешил, — обмерли на месте крылатые, прежде поверженные на пол волною мощи невиданной, застыли, кто стоя, кто сидя, не в силах уверовать в то, что Создатель любящий такое сумел соделать, нашёл жестокости в сердце собственном, чтоб изничтожить жизней несметные тысячи; уразумел и Люцифер, подле трона стоящий, — смотрел он на Создателя страшного, на то, как вздымаются тяжко плечи его от гнева лютого, сколь немыслимая сила да мощь от него исходит, с ног сбившая прежде; и страх, неявный покамест, поселился в сердце любящем, смущённым таковою жестокостью. ...С тех пор роковых будто подменили Создателя любящего; прежде — отец добрый да чуткий, отныне же — диктатор да властолюбец безжалостный, преисполнил он жестокостью сердце, сожалея об ошибке созидания тщательного, да спустя года некие воссоздал твердь Земную вновь, вновь соделали с нуля Триединые всё, как изначально было: океаны разлили, воздвигли древа да горы, животных расплодили по тверди, от насекомых до великих ящеров. И услаждался Молвящий ящерами могучими, сильными, наблюдая их с высоты Небесной, покамест не надоело ему, ибо о человеке разумном он грезил: часть некую от этих ящеров низверг он камнем нарочным космическим, из числа тех, от коих охранялась Земля тщательно, — да засим человека воссоздал, но уже не на единственной тверди, на нескольких, от одной до иной обращаясь; да посему над цивилизациями новыми поставил Молвящий Богов-управителей, сошедших на кораблях поменее до тверди земной, поднебесной; сим образом пантеоны различные наблюдали отныне за народами, им персонально от Господа вверенными. Да к тому же, соделал Молвящий, контролем над всем царящий, орден Григори, наблюдателей, то бишь, что контролировали житие людское: во главе того ордена были Азазель-херувим да Семиаза, серафим с крылами цвету багряно-красного, а под началом чинов двоих — около двухсот согладятаев, нисходящих в житие людское. Но сколь бы не бился Господь над людом, всё одно, зло плодил человек окрест, и зла того было шибко много; а там уж и боги вскорости войны свои придумали, ибо, себя возомнившие выше, пантеон с пантеоном начали за власть браниться, за земли, за могущество большее; и вновь войны на Земле воцарились, корабли с кораблями бились, следов множество на тверди земной после себя оставили. Не поскупился и в этот раз Боже: уничтожил Богов он многих, цивилизации людские — с ними же, ни следа от иных не осталось; в те времена и Потоп был известный, и океан мировой преисполнился соли жгучей, и животные грудами падали, погребаемые под огнём да обвалами, — находят таковых поныне, окаменевших невесть отчего. До войн меж Богами Люцифер пал с повстанцами, зародились Клипот известные, миры Пекельные воздвиг Сатана. Словом, множество бед случилось, и сколь бы ни зачищал Землю Молвящий, сам не свой от обиды да гнева, сколь бы не силился воспитать из люда достойных дочерей да сынов, — всё одно, всякий раз подводил человек. Да столь устал от сего Господь, что в век некий порешил железно: в дела земные он не будет вмешиваться. Так и забыл о Небесах да демонах люд человечий, поколения новые, воочию сего не видевшие.***
Вспомнил Молвящий разом времена те древние, объял мыслью года несметные, эпохи, давно уже сгинувшие прочь, да вздохнул немыслимо тягостно, мотнув головой чуть, ибо прогнал от себя так воспоминание, возникшее из памяти: взгляд очей умных, исполненных укора да боли, из сияния, яркого столь, что не различить за ним лика ангельского. — Так о чём бишь я... — произнёс Яхве Молвящий, воздев взор на схемы да графики, управляли коими руки умелые призрачные. — Когда бы не было до Нас никого да ничего... как тогда зародились бы Мы? Да чей глас до сих пор из сердца Моего исходит? Из сердца каждого живого да разумного на свете этом. Коль бы не было до нас никого, откуда бы тогда темноте той взяться? Где пределы той темноты... да кто за ними? Остановил полёт рук Зрящий вновь, опустил длани задумчиво, засим обернулся к брату. — Ну, коль скажу тебе... — сказал он, воздев взор на Молвящего, — ...что и впрямь Ты — не Абсолют Наипервый... что ответишь мне, брат? — Вздор!! — взбеленился вдруг Молвящий разом, полыхнуло от него мощью страшной да гневом лютым. — Я — Абсолют!! Я!! — взмахнул руками он, во грудь себе пальцем ткнул, рявкнул, таращась на Зрящего: — И никто не смеет в том усомниться, никто, никто!! Сказал так — да и развернулся, прочь сердито направился, поспешил из зала выйти вон, руками гневно на ходу размахивая да взирая пред собою разгневанно. Когда закрылась за ним дверь входная с шумом гулким, вздохнул Зрящий, смотревший спокойно вослед несчастному, покачал головою, на Сидящего взглянул, что так и был в «инвалидной» коляске о колёсах внушительных. Тот помедлил чуток, да засим и оказал картину: сверкнула молния, огнём поедающая, из туч сгрудившихся, цветом тяжких, — да унялась тотчас, и дождь печальный из туч тех полил, кропя слезами своими твердь земную. Кивнул Зрящий на это согласно, ничего не ответил вослух, отвернулся ко схемам снова. ...Во гневе бушующем вломился Молвящий в зал тронный, к престолу своему прошествовал, уселся мрачно, подпёр кулаком голову злобно, сгорающий от злобы жгучей. А засим, спустя минуту-иную, закрыл вдруг лик незримый дланью горестно, опираясь о подлокотник по-прежнему, — да и зарыдал отчаянно, глухо, в тишине да пустоте зала тронного.
