Глава 6
9 марта 2022 г., 02:18
От Москвы до Нью-Йорка Сквозь открытые окна Без адреса летит над миром, смотри, Этот крик одиночества любви.
© Винтаж — Одиночество любви
С корабля Небесного Божеского воротился Михаил во дворец свой, что в Аравот, да во покои прошёл во свои, с заботою на лике строгом. Походив по спальне от угла до угла в раздумиях, подошёл архистратиг ко кровати, снял неспешно доспех свой, злато-бронзовый цветом, фигурный, отложил на кровать небрежно, выпрямившись; а засим поглядел на облачение сие задумчиво, нахмурив чуть брови тёмные, — ибо нахлынули вдруг из памяти воспоминания о годах минувших, об эпохах начальных, древних, чьи отголоски в сердцах и поныне бередят тоскою щемящей, персональной да тайной тягостью. ...Во времена незапамятные, средь ангелов множественных, был Михаил к Господу вторым по счёту да значимости, одним из первых созданный. Статный, строгий, но справедливый да мудрый, не изведал Михаил тягот взросления, ибо ангелы первые соделаны были взрослыми, лишь потом, спустя время некое, сочинил Триединый рост да развитие по годам жизненным, уразумев, что так вернее будет; обученный всему с собратьями прочими, за преданность свою да мудрость был Михаил поставлен подле престола Божиего, на то время — управитель Махона, но слыл, как уже смолвлено было, вторым: ибо первым был Люцифер, Денница, архистратиг да управитель Аравот, столь возлюбленный Творцом Великим, — да и отличным был Сатанаил от ангелов прочих, ибо в Первого вложил Молвящий от себя сил немыслимо, а на последующих, видать, не достало. И жутко завидовал Люциферу Михаил преданный, влюблённый в Отца немыслимо, благоговеющий пред Его величием да превозносящий его в своём сердце, — корил себя архистратиг вторый за грех тяжкий этакий, но ничего не мог с собою поделать, искоренить не умел сию зависть, ибо хотелось ему немыслимо, дабы ценил его Господь пуще да выше прочих. И даже событие то ужасное, тот поступок Молвящего, немыслимый во своей жестокости, — когда уничтожил он разом Землю, вне себя от гнева несдержанного, — даже таковое деяние не затушило любви михаиловой; и на всякие речи ангелов о том деянии страшном отвечал он серьёзно одно лишь: «Воля Господа — Закон для Сущего, так и не в праве вы Его судить». И наблюдал Михаил исподтишка, со стороны да с тоскою в очах златых, как общается с Люцифером Молвящий, как приветлив он с Денницей немыслимо, и ласков, и нежен, и по власам незримым его оглаживает, и во покои к себе зовёт, и на прогулки приглашает совместные; глядел на сие Михаил, — и снедала его досада едкая, неудовольствие положением собственным. В то время в паре он был с ангелицей некоей, с ученицей прошлой своей, одной из многих, — видно, чувства сердечные были у архистратига к деве, к белокрылой да беловласой прелестнице, что закалывала власы длинные розой неувядающей, белою. Простолюдинкой была ангелица, но то не смущало Михаила мудрого, и много времени проводил он с ней на одном из кораблей Небесных, то в домишке её, то во прогулках да с обсужденьями быта грядущего, ибо всерьёз уже помолвка планировалась, союза брачного скрепленье торжественное. Да посему, оттого, что средь люда городского ангельского ходил Михаил чаще прочего, наблюдал он настроенья престранные, поселившиеся в народе местном этак уже давненько: страдал люд ангельский от деспотичного да жестокого Господа, роптал, иные времена верно помнящий, о воле да неволе задумывался, о несвободе на Небесах Пресветлых. Да и в Люцифере великом, всесильном, мудром очами строгими, поселилось сие сомнение: много думал он, глядя на Господа, на то, как обращается Вседержитель с народом собственным, с небесным да и с земным вдобавок, как убивает без жалости всяческой, диктуя Закон свой яростно, — и смущало сие поведение сердце разумное да чувствующее, тревогу в него вселяло, непринятие, несогласие жуткое. Болело сие сердце и за народ ангельский, и за народ человечий, да за последний — особливо, ибо не мог Денница смириться с несвободою всяческой, а средь люда наземного несвобод гуляло немерено. Продолжал Люцифер сообщаться с Молвящим да любовь его принимать, но охладевал постепенно сердцем, лишь диктатора в нём наблюдающий. А однажды пришёл к Люциферу во дворец его, что в Аравот, друг его верный, серафим Зевувиил почтенный, тёмный шестью крылами, высокий, статный, с власами длинными, ниспадающими элегантно на плечи, да один из наипервых созданных, средь числа их. — Друг мой... — молвил ему Люцифер, подле окна во покоях стоящий, да хоть и сиял, подобный Светилу Небесному, но ликом незримым был хмур да мрачен. Остановился Зевувиил невдалеке от двери закрытой, тогу длинную за пояс придерживая, поглядел на товарища спокойно, гордый станом да очами надменный. — Ведаешь ты меня с изначалу самого, — продолжил Люцифер свою речь, в окно да на окрестности глядя, на земли просторные, ныне пасмурные невесть отчего. — Да предан мне искренно. Не сомневаюсь я в твоей мне верности. Посему... скажи мне: коль бы я на престол сел Божий вместо Господа нашего... пред кем бы из нас ты склонился? — Пред тобою, Денница, — склонил голову Зевувиил почтительно. Хмыкнул Люцифер задумчиво, помолчал время некоторое; серафим же чинный добавил уверенно, разумея его тягость сердечную: — Ты возлюблен народом. Вседержитель терзает нас. Он Отец наш, но и то не даёт ему права истязать нас кулаком да словом. У человечьего люда повелось такое: коль управитель дурить затеял, так возможным предстаёт его свергнуть. Лишь бы достало смелости. Под гнётом никому не мило, но народу погонщик нужен, ибо сам народ — что неразумное стадо овец: без направителя разбредётся во стороны. Да кнут погонщика таковым быть обязан по силе, чтоб возлюбили его те овцы, а не из рук вырвали. Поразмысли о том, Денница. Сказал так — да и вышел вон. А Люцифер поразмыслил и впрямь, впрочем, и сам всё ведающий; да посему, постояв ещё малость у окна пресветлого, отправился он до товарищей прочих, общенье с коими водил тесное издревле. К Астароту он наведался первым, к офаниму с крылами цвету красного, к мужу высокому, статному, но хитрому благородным ликом. И ответил ему Астарот на вопросы звучавшие, гулявший посередь просторов Аравот природных: — Наблюдаю я, как обращается Вседержитель с ближними, как ни во что не ставит живое, хоть и сотворил его руками собственными. Изменить я хотел бы это. За тобою пойду, Денница. Пошёл тогда Люцифер к Нахеме, к жене прекрасной да стройной с власами чёрными, ниспадающими на плечи изящные, — да во гостиной дома её роскошного в одном из городов корабельных застал и троих иных, с коими общался не шибко, но товарищами они были Нахеме, вчетвером все — Власти городишки местного: поднялись с дивана Люциферу навстречу Рофокаэль, Адрамелех да Баэль, первый — муж солидный да ликом хитрый, на руках собачку вёрткую держащий, питомца экзотичного, редкого, ибо с тверди наземной принёс его; второй — вертлявый да тощий, ликом также не шибко молод, третий — ростом выше, чем прочие, серьёзный, сдержанный, очами чуткий. Поклонились чины Люциферу, да Нахема взглянула внимательно, уразумев очи хмурые, зрящие из сияния яркого. Да на вопросы озвученные и ответила сия тетрада: — Наблюдаем мы, что, хоть мы и Властями зовёмся, да только власти здесь нет никоей, ведь под Господом мы и слово страшимся молвить. Осточертел нам гнёт его, мы хотим свободы. За тобой мы пойдём, Денница! Засим, к Фегориилу Люцифер наведался, к Господству иного града, во двор при доме его роскошном прошёл, завидев, как возится мужчина солидный с сыновьями да дочкою малой, — бегают вкруг него ребятишки, визжат да радуются, а Фегориил смеётся да ловит их, на скамье во дворе сидящий, под взором жены улыбчивой, что во дверях дома обширного остановилась ныне да глядит на семью свою с улыбкой счастливой да мирной. Воздел Фегориил взгляд засим, завидел Люцифера идущего, склонил голову во поклоне чинном, внимания преисполнив очи. Присел на скамью Люцифер, от него слева, да Асмодея заприметил мельком, серафима, что Властью по совместительству значился, с инициативы собственной, — в окно серафим глядел, муж стройный да с точёными скулами, из дома своего, соседнего, но скрылся тотчас, едва завидел, что смотрят. А опосля разговора недолго произнёс Фегориил уверенно, помрачневший да ожесточившийся взором, покамест сыновья его да дочка махонькая убежали играть к цветам: — Наблюдаю я несвободу лютую и страшусь за свою семью. Мир лучший хочу я для них соделать, мир без господ да без оков Закона. Помышлял и сам за собою вести, но ты, мой друг, для того подойдёшь успешнее. Я пойду за тобой, Денница. Мы соделаем новый мир. — Спасибо тебе за преданность, — ответил Люцифер на это. — Да силы прежде собрать мы должны великие, завербовать тайно люд да как можно более, дабы несокрушимым было наше войско. — Как назовёмся? — осведомился Фегориил с усмешкою. — Клипот, — молвил архистратиг уверенно. — Возглавляю я Сефирот Божеский, так отныне и Клипот возглавлю. И время некое ушло у повстанцев на то, дабы переманить на сторону свою толпы ангельские, да и было сих толп количество отнюдь не малое. А Люцифер навестил и Азазеля, управителя Григори: на лестнице одной остановил его, в Аравот, видать, али в ином во дворце каком, да окрест всё одинаково серое было да белое, будто не бывало на свете цветов иных. Остановился Азазель, херувим тетракрылый, подле ступеней лестницы, что близ стены на этаж вышний обращала спираль постепенно; обернулся херувим на оклик, воздев вопросительно брови, повернулся к Люциферу сияющему. Но на вопросы о том, не вторит ли он повстанцам, отрицательно Азазель ответил, нахмурившись малость, — и во хмурости той увидал Люцифер, что сомнения херувима гложат, не разумеет он, как было бы вернее да правильней, свергнуть Господа али оставить, как есть. — Я ведаю, что во душе живой ты прежде прочего благое видишь да главней над дурным его ставишь. Но поразмысли над моим предложением. Я всегда приму тебя, друг мой. — Молвил ему Люцифер, наблюдая, как спустился по ступеням тем временем серафим багрянокрылый, статный, строгий, да потянул Азазеля за рукав его тоги светлой, позади встав да взглянув на Денницу внимательно, — за собой так потребовал, прочь; да Семиаза то был, известно. Кивнул Азазель на слова люциферовы, взгляд опустив да воздев на архангела вновь, да и внял руке требовательной, удалился за серафимом наверх, шурша тетрадою крыл оперенных. И готовил Люцифер тайно восстание своё уверенное, не зачиная его покамест да размышляя над тем, как зачин сей организовать да соделать, — покамест не день один: во покои свои корабельные потребовал Денницу Молвящий. Разумел Люцифер превосходно, зачем то требование, — да мысль одна лишь о единении предстоящем с Господом исполосовала сердце будто когтями вострыми, наизнанку от непринятия вывернула; но делать нечего, и в час назначенный явился Люцифер во покои Господни послушно, сияющий подобно Светилу, во доспехе златом да фигурном да в тоге белой, короткой шибко. А во покоях его встретил Молвящий: поднялся с кресла он тотчас, едва лишь завидел возлюбленного, раскинул руки приветственно, молвил нежно да гласом счастливым: — А вот и ты, мой Денница, дитя моё! Проходи же, не стой у входу! Да поведай, ничего ль не тревожит? Всем ли доволен ты в своём благоденствии? Присели вдвоём они на край ложа обширного, и вопрошал Господь о разном далее, по власам, сокрытым во свету неистовом, архистратига оглаживая строгого; а тот отвечал воздержанно, терпя касания сии бесстрастно, обжигающие мощью немыслимой, но привычные да жгучестью той не болезненные; лишь жаждою, таящейся в жестах сих, были они болезненны, желанием единства любовного, алканьем совокупности страстной. Да в миг некий и подвинулся поближе Молвящий, скользнул рукой по бедру обнажённому; да и не вытерпел Люцифер, не сумел смириться: вскочил он резко, встрепенув великими крылами, отошёл подалее, источающий сияние яркое, остановился так, не глядя отныне на Господа. Растерялся Вседержитель искренно, воззрившись на возлюбленного с удивлением во взгляде незримом, застыл, сидя на краю ложа обширного да с рукою воздетой, вопросил затем: — Что случилось, дитя моё?.. Не ответил Люцифер поначалу, всё стоял к нему спиною, опустив голову. — Не в настроении ты иль что? — вопросил Молвящий далее, вглядываясь в силуэт сияющий. — Иль беда какая случилась? О, поведай, ведь не должно быть от Меня тайн никоих, ты обо всём должен Мне рассказывать! — Коли должен... — ответил Люцифер мрачно, тяжко, и обратился Господь во слух тотчас, замерев пуще. — Так вот что скажу, Отец... — и обернулся Люцифер к Молвящему, взирающему на него растерянно, да произнёс с неприязнью сдержанной, глядя прямиком во глаза незримые: — Я не люблю Тебя. И единство с тобой мне не мило. Будто мир в тот же миг раскололся на части страшно; по сердцу самому прошла сия трещина, исполосовала собою до смерти; обмер на месте Молвящий, таращась на Люцифера серьёзного, да ощутил, как будто пол из-под ног уходит, кружит голову тошнотворной воронкой, а во груди всё полыхает ядом, повыжженное дотла да до ужаса. — Ты, дитя моё, верно, устал... — произнёс Господь тихо, в лик за светом таращась дико, во глаза, отныне далёкие столь да чужие. — Что говоришь — не ведаешь... — Не устал да ведаю, — ответил Люцифер на это, без страху в ответ взирая. — И не хочу, дабы меня ты касался. Да в тот же миг и сорвался с места Молвящий быстро, вскочил разом, высоченный, великий, схватил архангела, объял руками вкруг талии тесно, всего оглаживая с жадностью зверя; воспротивился Люцифер немедля, вне себя от ужаса, ощутил, как скользнула длань Божья по бедру его обнажённому, забираясь под подол тоги светлой. — Я!! Тебя!! Не люблю!! — рявкнул Люцифер озлобленно, отпихнул от себя руку наглую, да вырвался в итоге из объятий сих страшных да тесных, прочь кинулся из покоев Господних, в коридор выбежал, исчез во вспышке яркой, взмахнув резко великими крылами. А Молвящий стоять остался, разгорячённый, великий, жуткий, вослед глядел молчаливо, опустив руки, — да от боли сгорал немыслимой, что полыхала во груди его пламенем. ...Во дворце своём очутился Люцифер тем временем, да не стал боле медлить отныне: из дворца он наружу выбежал, вскинул руку с трубою внезапной, сияющей златом неистово, да и вострубил оглушительно зов, что услыхали все Клипот немедленно: взволновались заговорщики, всполошились лидеры, но благо жили они всё то время в ожидании битвы, не стал тот зов для них шибко внезапным, из колеи, как говорится, не выбил. Напротив, всколыхнулись Клипот, устремились несметными толпами за предводителями своими уверенными, за друзьями Люцифера близкими; да средь предводителей тех и Асмодей находился, за Фегориилом решивший следовать. Оставив дворец позади, решил Люцифер поступить образом следующим: возглавив воинство несметное, великое, во доспехе златом, с мечом да щитом округлым во руках уверенных, повёл Денница за собой легионы да Небеса Небес начал силою брать, разруху учиняя да хаос. Ворвался Михаил в зал тронный Господень, возвестил о страшном; на престоле сидел ныне Молвящий, посередь из престолов троих, да рукой подпирал лик мрачный, облокотившись о подлокотник жёсткий. — О Великий! — добавил Михаил сдержанный, глядя на него серьёзно. — Ведь подвластны Тебе миры, пространства да атомы! Лишь рукою взмахни — да остановишь мятежника тотчас! Помолчал Господь, глядя пред собою хмуро, да после и ответил ровно: — Веди войска на бой. Сефирот сбери. Останови Денницу да лидеров, в темницу заточи засим. Поглядел на него Михаил, ликом строгий, да затем и кивнул, склонившись. ...И вышло вскорости супротив мятежников войско великое, протяжённое вдаль да вширь; вёл легионы сии Михаил, во доспехе он был в злато-бронзовом, но не в фигурном, гладком, ином, видать; с копьём вострым да со щитом крепким шёл он, за ним — Сандальфон с Камаил, ведущие ряды воинов сильных, шум шагов коих сотряс Небеса собою, и без того ходуном ходившие. Да и схлестнулись на одном из Небес, средь города некоего, два воинства сильных да яростных, на тверди да над нею; отчаянно бились Клипот на мечах да копьях, Небесами завладеть стремились, звенели клинки да лезвия, о щиты разбивали вдребезги; наседали войска друг на друга под началом архистратигов двух, что друг супротив друга бились над прочими, бередя воздух великими крылами; и статен был Михаил уверенный, бесстрастен ликом серьёзным да строгим, бесстрашно зрил он очами златыми на Люцифера сияющего, отражая удары клинка его копьём сверкучим, — и долгою была сия битва страшная, много ангелов пало замертво, много крови излилось наземь, окропилась ей твердь до багрянца; но ни одно из войск не могло себе победу выгадать, ибо по силе равны они были, да Михаилу не удавалось никак низвергнуть Люцифера наземь, не доставало сил до Денницы, пусть и держал Михаил атаки раз от разу исправно. Так, долго длилось сие сражение страшное, но сколь конкретно — никто не упомнит; покамест не ощутил Люцифер... что сиять он начинает всё менее. Не уразумел Денница, лишь то почувствовал, что неладное творится нечто. Мигом исчез он во вспышке света яркого, избежав взмаха копья михаилова, а появился на тверди земной, средь сраженья бушующего. Воздел он руку одну немедля, длань отверзнутую ко глазам поднёс стороною тыльной — да узрел, что проступает из кисти шерсть звериная, по всей руке простирается далее чрез зуд да боль жгучие. — Что за... — пробормотал Люцифер во смятении, да оглянулся засим. А окрест тем временем со всеми повстанцами творилось престранное: у всех наружность менялась явственно, у одних поменее, у иных — поболее, всех корёжило да в лице меняло, обращая в чудовищ частично, не сполна покамест. Да уразумел Люцифер отчаянно: Небеса отторгают мятежников, ибо и суть их душ переменилась отныне, отрицающая Триединого Господа. Завидев, что растерялись Клипот да встревожились, рявкнул Люцифер немедля, воздев руку с мечом сверкучим: — Не отступать!! Держать атаку!! Вседержитель ещё не повержен!! Услыхали Клипот сей приказ, опомнились да продолжили биться усердно; но, видать, силы ангельские убывать в тот же час начали, ибо не стало им места в отринувших природу Небесную, слабостью войны исполнились, выдыхались во схватке всё пуще. Да потому и поверг Михаил в одночасье Люцифера на твердь небесную; копьём пронзил он плечо Денницы, и выронил тот меч сверкучий, едва вздымая крыла великие, что отныне не шибко слушались; ударом щита внушительного наградил Михаил жестокий по лицу сияющему, и рухнул наземь Люцифер с высот, пал шумно, охнув от боли жгучей да сжавшись скорбно на глазах у всех. Повергли и Клипот с их лидерами, скрутили руки восьмерым полководцам, то бишь, Фегориилу, что вырывался люто, во доспех облачённый цвету чёрного; Асмодею во доспехе златом, Нахеме, Рофокаэлю, Баэлю, Адрамелеху, Астароту, Зевувиилу, из коих все — во доспехах схожих, возглавители отрядов воинских; на колена всех их поставили за Люцифером павшим, да Михаил сошёл на твердь засим, строгий ликом бесстрастным да сверкающий златом очей. Сложил он крыла великие, остановившись напротив Люцифера поверженного, да окружили их окрест воины несметные ангельские, молчаливые, затихшие разом. Глядел так Михаил на Люцифера страдающего время некое, да приказ Господень из памяти молвил тем временем: «Останови Денницу да лидеров, в темницу заточи засим». Помолчал Михаил малость, сверху вниз на несчастного глядя очами жестокими, — а засим вдруг и произнёс уверенно, громко, непреклонно в тиши всеобщей: — Всех повстанцев — казнить, обезглавив. А их лидерам... рубите крыла. Зароптали опосля такового приказу воины ангельские, да взбеленились поверженные, зашипели змиями и лидеры Клипот мятежного, вырываясь из рук крепких, прорычал Фегориил, клыки скалящий злобно: — Ты, шавка Божия, кем себя возомнил?! Рубить нам крыла?! Ты за всё заплатишь!!.. Хмыкнул Михаил бесстрастно, глядя на гнев сей беспомощный, да ничего не сказал, лишь рукою взмахнул повелительно. И узрел Фегориил, затихнув разом да замерев на месте, что тащат за руки семью его воины ангельские, волокут, упирающихся, плачущих, взывающих к милосердию да помощи. — Нет... — прошептал Фегориил поражённо, округлив глаза, таращился он на то, как ставят на колена несчастных да как вздымаются ввысь секиры. — Нет!! — рявкнул мужчина дико, вперёд рванувшись отчаянно, но сдержали его за плечи да за руки, с колен не дозволили встать. Да и рассёк воздух тяжкий свист секир безжалостных, опустились сверкучие лезвия. — Не-е-е-ет!! — вскричал Фегориил хрипло, вне себя от ужаса, ибо пали глухо наземь четыре главы отсечённые, кровью багряною залили твердь. Так и застыл мужчина бедный со ртом раскрытым, с очами безумными, обомлевшими от боли да ужаса, да слёзы ручьями из очей тех по щекам покатились, срываясь до земли окровавленной. — Изувер!! — воскликнул вдруг глас некий девичий; а то возлюбленная михаилова из захвата рук ангельских вырвалась, мечом взмахнула, на архангела из толпы бросившись; но воздел Михаил руку мигом, клинком неким сверкнув в одночасье, не изменился в лице нисколь, — да и отсёк главу возлюбленной вдогон да вдобавок недавним, ибо то и не любовь была, впрочем. Едва рухнули глава да тело безглавое подле ног его, взглянул Михаил на Люцифера окровавленного, коего на колена поставили тоже да держали усердно, руки заломив ему за спину; притопнул Михаил ногою, сверху вниз на него взирая с высокомерием сдержанным, — и исчез доспех златой да фигурный со стана пленника, будто сгинул прочь. — За предательство страшное... — промолвил Михаил жестокий, буравя взглядом очей златых ненавистный издревле лик, во свету сокрытый, — ...ты, Денница, да твои приспешники, отныне изгнаны с Небес Великих. На твердь земную отправляю тебя бескрылым, дабы боле никогда не взошёл ты сюда обратно. Я первый отныне, ты — вторый. Одолел я тебя в бою. Да и взмахнул немедля мечом сверкучим, блеснув яростно златом очей безжалостных. ...Отсекли всем лидерам мятежников крыла воскорости, иных казнили же безо всякой жалости; да сбросили Люцифера с лидерами с одного из кораблей Небесных, натурально скинули, не поглядев, что живые то души, пусть и озлобленные на Господа страшно. Закрыл глаза Люцифер, испускающий сияние скорбное, да и рухнул с высот немыслимых вослед за прочими, спиною вниз, воздев к кораблю удаляющемуся руки молча да смирением лик преисполнив. А очнулся от забытья странного лишь на тверди земной мира Асии; раскрыл глаза лишь тогда, когда заслышал вопли отчаянья горестного; поднялся на ноги тяжко, едва ли живой от боли, — да и взглянул на длани собственные, ко глазам их поднеся поближе: нечеловечьи то были руки, шерстью короткой исполненные, внушительные силой да крепостью, не сияющие подобно Светилу, — ведь поднялся с земли Люцифер бескрылым демоном с ликом козлиным, перепачканный кровью багряною, с рогами чёрными над главою звериной, высоченный да статный собою. Опомнившись, огляделся Люцифер окрест; да равнина степная некая простиралась в сих землях, полупустая, цветом безжизненная, горы тусклые на горизонте были, леса скудные позади высились. А мятежники падшие прочие стенали да вопили тем временем: ибо менялась их наружность стремительно да рога изо лбов выдавались, кропя кровью лики мучеников, искажённые страданием тягостным. — Что с моей красотою?! Что?! — вопила Нахема, прежде — дева прелестная, ныне — нагайна истинная, полудева да полузмея с ликом жутким, клыки вострые она скалила дико, руками когтистыми себя ощупывая в лихорадке словно бы да лик оглаживая беспорядочно, горестно. — Горжетка! Горжетка, стой! — то Рофокаэль инфернальный за собачкой погнался, что выводила кривуля меж товарищами, да отныне — не собака и вовсе, а манто меховое с мордою. Фегориил не поднимался покамест на ноги, на коленах стоял он, отирая от багрянца лик, ибо кровью заливало очи из рогов, изо лба выдавшихся, меняло цвет их на кроваво-красный; остальные себя со всех сторон оглядывали, и было падших сих немало, однако, ибо окромя Люцифера да восьмерых товарищей возглавляли войска и иные ангелы, поменее во Клипот статусом. Опустил Сатанаил руки, глядя на сию картину, отвернулся засим во сторону; да и узрел, что идёт к нему Лилит, прежде изгнанная из Эдема наземного; покачивая бёдрами стройными, элегантная собой да великая, подошла она ближе воскорости, остановилась от Люцифера напротив. — Так и знала я, что закончится сим, Денница, — улыбнулась она коварно. Хмыкнул Сатанаил, призадумавшись, да затем покачал головою: — Не закончилось ничего, сестра. Всё начинается только. Вздохнул он глубоко да тягостно, разумея, что отныне аки чудовище да аки зверь выглядит, — да всякую эмоцию, всякую тягость да жгучесть закрыл немедленно в сердце, дабы наружу они не вырвались, да и обернулся к стенающим твёрдо. — Народ мой! Братья мои! — молвил громко он, и глас его гулкий разнёсся по равнине степной, кровью залитой. Затихли постепенно стенания, обратились к нему лики множественные, перепачканные во крови да пыли. — Новый мир мы воцарить хотели! — продолжил Люцифер свою речь, взирая на падших очами мудрыми, крупными. — Так и воцарим же отныне! Не на Небесах покамест, но на тверди Земной да в Асии! Будет Клипот наш великим, расплодим по Земле мы себе подобных, захватим города да страны! Охраним человека от произвола Господнего да навеки супротив стоять будем! Приободрились заметно падшие, загудели одобрительно, воздевая руки. — Да у кого из вас имя, Господом данное, на «ил» оканчивается... — молвил Люцифер мрачно, уверенно, — ...указ таков мой: отсечь сие окончание! Посему, не Люцифер я отныне, не Денница, не Сатанаил... — опустил он взгляд на миг некий, да после и воздел вновь гордо с головою рогатой совместно, великий да монументальный над всеми, — ... а Сатана!! Одобрили сие рогатые, закивали одобрительно тотчас. — Да будут ли ещё от тебя указы, Великий? — вопросили из падших некоторые. — По коим правилам жить нам отныне? — Лишь единственный закон от меня вам, — ответил Сатана на это. — Жить свободными да по воле собственной, сильными духом да крепкими разумом! Не стенайте да не горюйте, собратья! Мы свободу обрели желанную! Так за мною же, демоны! Новый мир мы воздвигнем на старом! Да отвернулся Сатана уверенный, взглянув вдаль очами мудрыми, сдержанными, да и пошёл вперёд, истекающий кровью багряною по спине из ран чудовищных, оставленных опосля крыл отрубленных; и устремились за Сатаною демоны, перепачканные, изнурённые битвою долгой, в изорванных тогах ангельских, пропитавшихся кровью да пылью, — да как один все вперёд смотрели, озлобленные, самоуверенные, дикие, рогатые да видом жуткие, Небеса из сердец отринувшие да навеки отныне бездомные. А Михаил тем временем на корабль взошёл на главный, во двери зала тронного постучал почтительно. Не дождавшись ответа никоего, вошёл он засим неспешно, узрел Молвящего на троне том же, видать, так и сидел всё Боже с тех пор, размышляющий о чём-то тягостно. — Вседержитель, — молвил архистратиг серьёзно, остановившись подле двери. — М? — вопросил Молвящий равнодушно да гласом бесцветным, не поглядев даже. — Велел Ты заточить мятежников в тюрьмы... — поведал Михаил уверенно, и ни разу его глас не дрогнул. — Но Денница с иными неуправляем был напрочь. Всё Тебя он повергнуть рвался, уничтожить хотел да унизить. Посему был я вынужден отсечь крыла ему да на твердь мира Асии преступника с иными сбросить. Ничего не ответил Господь, и не понять было, знает ли уже о том, что соделал Михаил самовольный, али не знал доселе. — Посему... — добавил архистатиг, не узрев никоей реакции, — ...Окончена битва, Великий. Вновь спокойны Небеса твои. Подождав ещё малость ответа да помявшись на месте растерянно, откланялся Михаил жестокий да и удалился из зала прочь; а воротился во дворец, свой отныне, что в Аравот, на Небе седьмом да надвышнем; во покои свои прошёл, снаряжение с себя сбросил тяжко на кровать застеленную, — а засим призадумался вдруг, взглянув на доспех гладкий сброшенный, да и явил внезапно всполохом световым доспех златой да фигурный, что снял с Люцифера поверженного. Поглядев на доспех тот трофейный, надел его Михаил без сомнения всяческого, на стане своём устроил уверенно, огладив рельефность дланями, — да и улыбнулся торжествующе, гордо, пред собой глядя очами надменными. А Молвящий так и сидел всё на троне да в зале пустынном, выгорающий изнутри дотла, с истерзанным во клочья сердцем, покамест ходил под куполом прозрачным Зрящий в зале ином да обширном, заложив руки за спину да раздумывая над случившимся сдержанно; да покамест сидел во покоях Господних Сидящий во кресле своём о колёсах, к окну ныне повёрнут был, зрил, видать, на окрестности, — а по тверди его лика каменного текли слёзы в тишине сей комнаты, на колена застывшие капая да разбиваясь одна за одною.***
Опомнился Михаил от воспоминаний нахлынувших, нахмурил брови строгие пуще, взирающий на обмундирование снятое, на златой да фигурный доспех свой, тот самый, что в прошлом — собственность Люцифера-архангела, сияющего подобно Солнцу. Присел засим Михаил на кровать обширную, подле доспеха златого, облокотился о колена стройные под подолом тоги белой, так сидел время некое, размышляя над приказом недавним Божьим да над тем совместно, как сообщить о том Гавриилу. А после поднялся Михаил с кровати, с заботою на лике строгом, да и пошёл прочь из комнаты, да и из дворца засим. А явился воскорости во дворец Гавриила, что в Махоне был на пару с домом обширным, в коем проводил дни архистратиг мрачный обыкновенно более, да по известной причине, впрочем: в дом свой частный он законно мог не пускать никого из сторонних. Но ныне застал его Михаил в зале тронном, сходном с залами дворцов прочих: на троне сидел Гавриил, во доспех облачённый, подпирал кулаком лик угрюмый, облокотившись о подлокотники тронные, размышлял о своём о чём-то, заботою по службе встревоженный. Воздел взор Гавриил мрачный, едва заслышал, как отверзлись двери зальные, — да ухмыльнулся тотчас сдержанно, косо, Михаила завидев чинного, что устремился к нему неспешно, придерживая тогу за пояс. Улыбнулся и Михаил едва, да отвели они обоюдно взгляды, то ли смущаясь всякий раз при встрече, то ли радуясь, — а впрочем, видать, и то, и другое. Но сошла улыбка сия с уст Михаиловых, когда вспомнил он вновь, зачем явился к архистратигу ныне; сжалось сердце во груди пуще прежнего, едва остановился златоглазый архангел у трона, левее да сбоку, наблюдая возлюбленного, коему весть принёс он страшную да роковую ныне, — и мало того, дабы о приказе Божием смолвить, так ведь предупредить, предостеречь необходимо вослед! О том, по причине коей зовёт к себе Вседержитель, рассказать точно надобно, оповестить о том натуру нежную да ранимую немыслимо!.. — Чего серьёзный? — вопросил тем временем Гавриил с усмешкою, взглянув на архистратига статного да кулаком подпирая щеку. — А ты́ отчего на троне нынче? — хмыкнул Михаил с ухмылкою ласковой. — В императора поиграть решил? — Игры — то для Койота пустынного, — ответил архистратиг надменно. — А я — Сефирот, сила Божия. — О чём думы твои, «сила Божия»? — улыбнулся ему Михаил, сощурив с нежностью очи златые. — Да откель зачинать облавы. — Отвернулся Гавриил, пред собой поглядел хмуро. Кивнул Михаил разумеюще, взгляд опустив на колена возлюбленного, обнажённые тогой короткою, — но омрачало ныне мышцу сердечную мысль о приказе назойливая, помышление о визите грядущем, об аудиенции роковой треклятой. — Чего молчишь-то? — услыхал Михаил спустя время некое, видать, застывший на месте со взглядом потерянным да невесть сколь и простоявший так; воздел архангел златоглазый взгляд растерянный, сдержанный, поглядел на Гавриила беспечного, взирающего на него спокойно. — Стряслось чё-то? — вопросил архистратиг вдобавок. Вздохнул Михаил глубоко да тягостно, с духом, видать собираясь, но будто глас осип да пропал куда-то, не смолвит наказа, не совершит преступление этакое; и с минуту ещё пытался Михаил оповестить об указе Божием, то приоткрывая уста, дабы молвить, то отводя взгляд прочь; но да так ничего и не молвил, ибо сигнал вдруг прерывистый раздался невесть откуда, таковой, будто «смска» пришла на мобильник. Воздел брови надменные Гавриил растерянно, опомнился, взмахнул рукою тотчас да из всполоха светового пейджер явил известный, взглянул на экранчик махонький. «Помоги, чел!!! Они жрут меня!!!» — гласило сообщенье печатное. Вздохнул Гавриил с досадою жгучей, уразумев всё немедленно, отёр лик дланью раздражённо да тягостно, — да и поднялся с престолу засим. — Куда ты? — вопросил Михаил тотчас, нахмурившись. — По делам, известно, — усмехнулся Гавриил, устремившись ко дверям входным, кои приоткрылись тем временем, ибо ожидали за ними Уриил с Рафаилом верные, невесть по какой и причине, — видать, пришли к товарищу просто али с раздумьями по задаче общей. — Не боись, златоглазка, — добавил Гавриил, обернувшись во дверях арочных да взглянув на Михаила с ухмылкою коварной, мирной. — Ни черта со мной не случится. — Да и вышел вон быстро, взметнув серо-синею мантией. Вздохнул Михаил, в одиночестве оставшись отныне, опустил взгляд задумчиво. — Да нет, роза нежная... — произнёс он мрачно, тихо. — Случится.***
Разумея уверенно, что в беду попал Макс непутёвый, всё-таки, да что пришли за ним ныне рогатые, ворвались во квартирку его Гавриил, Уриил да Рафаил, в одёже земной, человечьей, да, однако, с мечами вострыми: вскинув клинки сверкучие, вломились из коридора они во комнатку, из коей шум доносился престранный, воздели руки с оружием, решительные, суровые, готовые биться насмерть, — но да и застыли удивлённо близ проёма дверного тотчас: ибо сидел Макс на диванчике да пред телевизором включенным, держал «геймпад» во руках да во приставку, что называется, рубился отчаянно, иссекал клинком монстров неких, что гурьбою на персонажа набрасывались на экране телевизионном мерцающем. — О, чел! — воскликнул Макс Гавриилу, краем глаза завидев вломившихся, не отвлёкся от занятия напрочь, ибо, видать, был момент ответственный. — Давай «на двоих»! Помогай! Я тут сдохну вот-вот! Опустили архангелы руки с мечами вострыми, переглянулись Уриил с Рафаилом, Гавриил же нахмурился, мрачнее тучи соделался ликом; обратив меч в ножик складной да в карман его сунув угрюмо, подошёл архистратиг к парню беспечному неспешно да будто с угрозою, остановился подле, да вопросил затем, прожигая его взглядом тяжким: — Ты на башку дурной? Не ответил Макс, кнопки геймпада теребящий усердно да в экран телевизионный взглядом пристальным вперившийся, да миг спустя взглянул на архангела с надеждою в очах невинных, воздев голову да брови вскинув. Нахмурился Гавриил, узрев сию просьбу негласную, на игру поглядел в телевизоре. ...А чрез мгновенье и вовсе сидел уже с Максом рядом, держа пред собою геймпад второй, да на пару с парнем во приставку рубился отчаянно, яростный ликом, злобный, объятый азартом люто; Рафаил да Уриил подле были, сопереживали схватке серьёзно, доктор сдержанный слева сидел, на диване, облокотившись о колена да подперев подбородок дланями, глядел в телевизор внимательно, архангел маленький же на спинке диванной восседал и вовсе, позади Гавриила с Максом, руками размахивал, вскинув крыла великие, советы восклицал да раззадоривал пуще колкостями. — Так их! Так их! — поддерживал он с запалом. — Мочи их, Гавр! Смари, вон там лезут тоже! — Отродья Дьявола!! — рычал Гавриил страшно, тараща глаза бешеные, сотрясал геймпад во руках, истязая кнопки, и косился на него Макс опасливо, но одномоментно и с интересом, впрочем, стремящийся биться не хуже, хоть и отставал по всем показателям. — Отправляйтесь в Ад!! — рявкнул Гавриил с угрозою во гласе грубом, покамест иссекал персонаж его клинком вострым чудовищ рогатых, неистовый на пару с архангелом. — Айн Соф!! Айн Соф Аур!! Во имя Господа!! — потрясая геймпадом, выдал архистратиг и вовсе, так, будто сражение это всамделишным было всерьёз. — Да-а, велики придумки людские... — протянул Рафаил задумчиво под звуки звона клинков да рычания тварей адских. — Целый мир по ту сторону экрана технического... Как знать, не живой ли тоже? — В детстве... — ответил на это Макс под брань Гавриила злобного, не отвлекаясь от экрана мерцающего, — ...я мыслил, что это всё и правда... живое. Потому что... ну как может быть не живой полноценно прописанная личность, с лицом, с характером, действующая в настолько же детальном мире со своими законами и правилами? Может, люди и сами не понимают, что создают новые миры на самом-то деле! Многие верят, например... что мы все живём в симуляции, ну, в компьютерной. Я читал в инете... куча странностей по миру встречается. И люди исчезают мгновенно, и вещи пропадают да появляются не там, где были... и с временем тоже порой творится неладное, то пропадают часы и годы, то, наоборот, минуты на месте стоят. Я, пока вас сегодня не было, уже успел начитаться... Вранья-то много всегда, но есть среди вранья и правда. Мне и бабушка рассказывала случаи. Чертей видела, когда была маленькой, и общалась с ними. Ей не верил никто, и в итоге она сама начала считать, что всё это ей мерещится. Тогда и перестала видеть. Но знаете, когда мне рассказывала обо всём этом... было видно, что верит опять. А я особо ничего и не видел, только однажды, банка колы на столе стояла и на месте раскачивалась, хотя рядом никого и не было. Это в детстве наблюдал такое. И ещё порой слышалось, что зовут меня шёпотом, но я смотрел вокруг, и никого там не было. Ну а теперь-то понимаю, что реально существует невидимое. Знаете, это как с этими, ну, с молекулами. Они же повсюду, а мы их глазами не видим. Микроскоп изобрели специально, лишь тогда и увидели. Значит, и что-то иное изобрести возможно, что позволило бы взглянуть на невидимое, не на молекулы уже, а на всякие эти странности. — Да изобретено уже, друг мой, — поглядел на Макса Рафаил мирно. — Рост духовный да умственный, от ложного отказ уверенный. — А иные дурманом балуются, — встрял Уриил, усмехнувшись ехидно. — Чем сильней вещество, тем более видишь. — Так глюки, не? — растерялся Макс, едва ли поспевая за персонажем Гавриила лютующего. — А «глюки» — что? — изогнул бровь Рафаил деловито. — Иные грани открывает мозг телесный под силой воздействующей, в надпространства тонкие получается доступ. Однако опасно сие весьма. В грёзах сих забудешься, с головою канешь, ибо почудятся они лучше мира телесного, — но тот, кто телесный и сам, забывать не должен, что неспроста во телесном отведён ему срок, необходим да нужен. А ранее срока того не лезь в пространства тонкие, не задерживайся там надолго. Лишь горе принесёшь сим деянием. — Победа!! — рявкнул Гавриил вдруг, вскочив и вовсе с дивана да на ноги, откинул он геймпад во сторону да выхватил вдруг из кармана ножик свой перочинный. — Пали отродья дьявольские! — да и воздел архистратиг руку резко, сжав крепко рукоять меча сверкучего, внушительного своими размерами, возвёл острие к потолку, таращась в экран телевизора. — Так рубите же неверным головы!!.. Захохотал Уриил весело, вперёд со спинки диванной подавшись да повиснув на руке гаврииловой, объял крепко обеими дланями, воскликнул чрез смех, покамест и Макс к архистратигу подался в панике, тягая за край футболки, дабы сел обратно: — Хватит, Гавр! Это игра всего лишь! Опомнился Гавриил, воздел брови чёрные, обернулся на товарищей рассеянно как-то малость, засим сдвинул брови хмуро да и сел на диван опять, спрятав меч сверкучий да нож складной во карман вернув. — Чёрт бы побрал эти ваши игры, — пробурчал он мрачно. — Но так ведь лучше, чем по-настоящему убивать кого-то, — поглядел на него Макс. Хмыкнул архистратиг да и мотнул головой отрицательно. — Нет, не лучше, пацан, — ответил он с косою ухмылкою. — Поверь полководцу да воину. — Все военные — чокнутые, — изрёк Макс сурово, поднявшись с дивана да собирая провода от приставки, дабы вернуть забаву сию во шкафчик тумбочки, на коей телевизор покоился. — Живым людям же рубить эти головы... Как не жалко тебе их? — А коль не людям? — осведомился Гавриил с усмешкою, наблюдая за парнем. Выпрямился Макс, запрятав прежде приставку во шкафчик, обернулся, поглядел на архангела; засим ответил уверенно: — И не людям — жалко. Боль, разруха и горе страшное — вот всё, что несёт война. — Миры новые на обломках старых строятся, — сощурился Гавриил ехидно. — А нужна ли новизна такая? Хмыкнул Гавриил, глядя на Макса уверенного, ничего не сказал покамест. — Гавр, — пискнул Уриил настойчиво спустя минуту-иную, притулившийся с краю где-то, ибо так всё и сидел, обхватив товарища поперёк руки правой да прижавшись к нему в тесноте. — Нам с отступниками решать надо что-то. Солдафон с командиршей... — да Сандальфона с Камаил окрестил так, не единственный за глаза о них так отзывающийся, впрочем, — ...наверняка уж задумали что-нибудь. Взглянул на него Гавриил мельком, в очи разноцветные искренные, вздохнул засим мрачно. — Кто? — вопросил Макс растерянно, подняв брови, так и стоящий подле телевизора до сих пор да наблюдающий за троицей архангелов странных, чьи крыла внушительные весь угол заняли комнатный, простираясь по дивану да над. — Да наши, из Сефирота, — ответил Гавриил задумчиво, уразумел затем, тишину услыхав в ответ, воздел взгляд на парня растерянного. — Из ордена управителей при Господе, — пояснил архистратиг ровно. — А что случилось? — поинтересовался Макс с любопытством, кругля очи с удивлением сдержанным. — Преступников выследить надобно, втихаря от Клипот. — Вы уходите?! — уразумел парень, всполошился заметно, таращась на архангела мрачного. — Друг мой, — обратился Рафаил к Гавриилу, взглянув внимательно поверх очков квадратных. — Детей обыкновенно не трогают, имею в виду физическое воздействие. А приятель наш, как разумею, в опасности ныне. Коль примчал ты по первому зову — стало быть, неравнодушен к судьбе его. С собой брать нужно. — В смысле? — немедля отозвался Макс. — Да обожди ты! — осадил его Гавриил, рукою взмахнув, задумался засим крепко. — Можно кому-то доверить присмотр, — рассудил Уриил, поглядывая на друга угрюмого да прижимаясь к нему теснее. — Нет, — тотчас помотал головою парень, разговор сей слушая. Усмехнулся Гавриил сдержанно, ибо повеселила его таковая уверенность; взглянул он на Макса с ухмылкою, поглядел так с минуту, — да и бросил беспечно, воздев брови чёрные да плечами пожав: — Ну отчего б и не с нами. Возрадовался Макс, в улыбке расплывшись радостно, покивал горячо. — Вот это круто! — выдал он, ощупав себя по карманам джинсов да уразумев, что телефон на месте; ключи проверил, по карманам толстовки пошарив, огляделся зачем-то. — А что брать с собой? Куда идём-то? — Я поразмыслил, — молвил Рафаил спокойно, наклонившись к Гавриилу вновь, сидящий по руку левую. — Поизучал да поспрашивал. — Так. — Одобрил Гавриил, нахмурившись, подпёр кулаком подбородок. — Проанализировал я, нет ли общих каких моментов меж нынешней ситуацией да нефилимами первыми. Но во времена те виновными оказались Григори. Ныне же, сколь я разумею, Азазель, херувим падший, с Бельфегором не водит дел. Неизвестным остаётся также, на Небесах ли сии отступники, или же на тверди земной скрываются. Варианта два есть: первый — следить, кто нисходит в Асию, да наблюдать за ним. Но коль это чиновник какой, так умело следы он за собой заметёт непременно. Тем более, доселе таковых следов не замечено. Обратившись к архивам летописи, обнаружил я также, что нередкими бывали случаи, когда обнаруживались внезапно десятки наших, детей — преимущественно, пропавших доселе без вести; в Асии находили их, разумеется, в рабстве у чинов демонических али даже у чинов человеческих. Списывают на бегства периодические неразумных с Небес, как и с нами тогда приключилось... да так твердили и найденные. Но что-то в этом мне странным кажется. Не так-то просто сбежать с Небес. Это мы хитромудро выдумали, а иные? Их сотни, тысячи. Детки малые. — Мыслишь, крыса у нас завелась? — хмыкнул Гавриил задумчиво, покамест слушал Макс со всеми внимательно, на полу сев да на архангелов глядя. — Кто знает... — Я помню одну из поимок, — добавил архистратиг, нахмурившись. — На Крите то было. Гнида Тавр держал ангелят да с детьми человечьими. Укрылось как-то сие от Богов их местных, а может, им насрать просто было, ибо тогда уже проглядывали у них в адрес Небес настроенья мятежные. — Так может, это всё Боги как раз и придумали? — встрял Уриил растерянно. — Ни черта не понять, намудрено да запутано! Мы тут не детективы, не следователи, как и вовсе отгадать мы должны? — Не гадаем, но сопоставляем факты, — поправил Рафаил, покачав головою с укором. — Посему не известно, связаны ли рабы-ангелята да нефилимы, — молвил Гавриил мрачно. — Хороша же задачка. Предлагаю побродить по миру, да без крыл, разумеется. У Начал то да сё поспрашивать. — Ну для зачина, почему бы и нет, — согласился Рафаил, на лик виноватый будто, — видать, сожалел, что не вычленить из фактов имеющихся взаимосвязь уверенную. Да и не сказали архангелы ни слова более, ибо пропищал вдруг сигнал телефонный да резкий; вздрогнул Макс, не ожидавший напрочь, да выудил смартфон из кармана джинсов, взглянул на экран, на сообщение, что пришло ему только что; а прочитав — помрачнел заметно, растерянный да с толку сбитый, воздел взгляд на товарищей, что как один на него смотрели, да и изрёк мрачно: — С подработки уволили. Не подхожу, сказали. Усмехнулся Гавриил, кивнув, ибо ожидал исходу подобного. — Неуважительно крайне, — оценил Рафаил спокойно. — Кинули! — вывел вердикт Уриил, руками разведя беспечно. — Да что-то быстро они. Не прошло и месяца. — Хватит! — буркнул Макс с досадою, опустив взгляд печальный. — Да дались тебе эти листья, — хмыкнул Гавриил, наблюдая сие огорчение. — С нами рванёшь ведь и так. Поднял взор на него Макс тотчас, — да и кивнул, повеселев заметно. ...Вышли вскорости вчетвером они из подъезду многоэтажки блеклой, и без крыл ныне были архангелы, то бишь, зримые глазу людскому, но не столь приметные нечисти. Накинув капюшоны на головы, ибо у всякого из троих прилагался непременно к толстовке, предстали товарищи таковыми пред Максом, и вопросил Гавриил, взглянув на парня да заснув руки в карманы спортивок: — Ну чё, не сильно в глаза бросаемся? — Ну как сказать... — протянул Макс, сощурив очи досадливо да брови воздев. — На люд плевать, — молвил Уриил бодрый, покачивающийся из стороны во сторону. — Без капюшонов Клипот нас заприметят издали, коль окажется там тот, кто нас ведает. — В округе покамест побродим, — порешил Гавриил, устремившись вперёд неспешно. — Да поразмыслим на ходу и прочее. Да и поспешили за ним все тотчас, гурьбою этакой пошли вдоль клумб с цветами да древами, разговаривая попутно о чём-то да поглядывая окрест внимательно.
