Тлеющий Ад 7: Выгорающий Рай II. 99 Имён Всевышнего.

Безумие –

Это всего лишь узкий мостик, делящий разум и инстинкт.

© Radio Tapok — Твой запах тут (Rammstein cover)

А история Маммона безжалостного берёт начало своё во глубокой древности; не пали тогда ещё Содом да Гоморра грешные, не родился Гавриил на свет, — но да вовсю уже царил Дьявол на земле человеческой, рассредоточивший архидемонов-лордов по тверди Асии да назначивший титул всякому; да процветал род рогатый издавна, плодилась нечисть в городах да лесах, не скрывалась ещё от люда, незримой не пряталась, ибо и корабли Небесные над твердью земною высились, царили в вышине немыслимой, наблюдали житие людское. А в деревеньке одной ирландской, что стояла на брегу морском да на склоне, зеленою поросшем, где фоморы да люд бок о бок жили и вовсе, родился в семье одной мальчонка-фомор, сын долгожданный, крепкий, с кожею цвета желтовато-болотного да с рожками во лбу покатом; Маммоном нарекли родившегося, что от латинского «mammona» взяли, обозначающего богатства всяческие да блага земные, ценные, — оказали тем самым, что богатством для родителей чутких предстал новорожденный, великой да истинной ценностью. В семье воина сурового да жены заботливой рос Маммон маленький, в домишке деревянном да складном, не шибко опрятном в силу возраста древесины старой; круглолицый да собою крепенький, активным был мальчонка, любопытным, не по годам деловитым — руководил средь детворы иной во дворовых играх, на себя брал командование в войнушках да иных забавах, в коих дети фоморов с людскими общались тесно, предрассудков каких на сей счёт особливо не было, хоть и, впрочем, всегда находились спесивцы, коим род, от их рода отличный, не по нраву был шибко инаковостью, — но то случаи частные, нет резону о них ныне сказывать. Всё детство провёл Маммон вне домишки ветхого, не держался, что называется, за юбку матери, всё по холмам с друзьями носился; а вечерами, когда возвращался отец со службы, собою сильный да обширный плечами, — прибегал тотчас к нему Маммон маленький, садился подле кресла отцовского, что стояло возле каминчика древнего, не шибко схожего с нынешними, из Рима Древнего начало взявшими; садился сорванец бодрый да коврик плетёный, ждал, покамест опустится отец во кресло, уставший опосля службы да снявший с себя доспех, — и зачинал тогда фомор-воитель сказывать, меч внушительный отирая от грязи тряпицей, вещал сынишке о землях дальних, о народах, о Небесах да Пекле, о прошлом мира наземного сказывал, о Битве Великой Люцифера супротив Михаила; интересовался шибко Маммон историей мира сущего, да посему слушал, затаив дыхание, запоминал всё накрепко, выдыхал с восхищением, когда рассказывал отец о Лордах, что пали вослед за Дьяволом да что могущестью обладают немереной, управители за спинами царей людских; о Баронах засим чутко слушал, об архидемонах, что чином поменее Лордов, но по могуществу вто́рых, влиятельных шибко да сильных; и грезил, восклицая уверенно: — Я буду воином, как ты, отец! Улыбался тогда фомор, трепал сынишку по власам коротеньким, ибо были тогда ещё власы на голове рогатой; да отвечал с гордостью во гласе грубом: — Вот дело, достойное мужа! — А жены? — осведомлялась матерь с ухмылкою, воинственная, собою крепкая, подходила ко креслу мужьему да свысока на супруга глядела. — И жены! — отвечал ей фомор поспешно, воздевая на красавицу взор. — Не серчай, валькирия! Я ведь помню... — улыбался он ласково, беря во длань руку женскую сильную, — ...как при битве той с тобой повстречались мы, на поле брани столкнулись взглядами. Пожгла ты сердце мне будто факел пламенный, что держала тогда во руке. Что, сорванец? — обращался отец к сынишке, что улыбался мирно, глядя на таковые милости. — Скажешь, у нас — лучшая мама на свете? — Лучшая! — вскидывал мальчишка руки, засим и вовсе с коврика вскакивал, запрыгивал на колена отцовские, руки к матери тянул задорно; да обнимались втроём все разом, смеясь да рогами бодаясь, а опосля всегда говорила фоморша, бросая на мужа взгляд кокетливый, яркий, ласковый: — Ну что, мужи! Вам сегодня наловила я кушанья! Кабанов двоих задрала в лесочке, пожалуйте ко столу теперь! И удалялись все угощаться, радостные, за стол дубовый садились на кухоньке, болтали долго о всякой всячине, допоздна услаждаясь ужином, когда — отварным, когда — жареным, но чаще сырым и вовсе, хоть и не нуждались во еде особливо. Шли годы, мужал Маммон маленький, подростком стал стройным воскорости, со власами тёмными, не шибко чёсаными, да ростом не отличный от сверстников; а в беседах с товарищами, на лавочке возле домишки сидя да ковыряя палкой землю твёрдую, говаривал парень уверенно: — Вот мы с вами — простые. И таких, как нас, — много. А есть чины, что владеют землями да верховодят целыми войсками. — Ну и пусть верховодят! — отвечали мальчишки беспечно, человечьи сыны да фоморовы, гоняя друг ко другу камушки носками обувки да бороться принимаясь порою. — Они для того и есть! А мы простыми живём, и нам ладно! — Нам служба воинская предписана вскорости, — поглядывал на них Маммон, не смеясь совместно. — Вот после службы той — куда отправитесь? — Я хочу путешествовать! — отвечал один. — Я стану плотником! — отвечал иной. — Я бороздить моря буду, страсть как русалок повидать мне хочется! — усмехался другой радушно. — А ты? — вопрошали засим у Маммона серьёзного. — А я пойду дальше воином, — говорил парень твёрдо, елозя палкой по земле травянистой. — И полководцем в итоге стану. Возглавлю несметные воинства, почёт да славу себе заработаю. — Да на кой тебе? Воевать всю вечность? — недоумевали ребятишки искренно. — Мой отец говорил... — отвечал Маммон, глядя на твердь земли тёмной, исчерченную обломанной палочкой. — ...что мир он войной охраняет. Покой народов оберегает клинком. Я слушал его рассказы о битвах извечных, о том, как рушатся судеб тысячи тысяч. Вот и мне мир охранить так же хочется. Ведь мне по нраву наш мир обширный. В нём удивительно всё да красиво. И всё дурное должно быть наказано. — Ну, как знаешь! — кивали мальчишки — да продолжали гонять беззаботно друг к дружке дорожные камушки. Минуло время — и настала пора службы воинской; в то время лишь пуще возмужал Маммон, станом стройный, рослый, подтянутый, руками сильный да крепкий, и не было вкруг очей его покамест кругов чёрных да страшных, да и взгляд был другой, не наводил той жути; красив собою был юноша, статен, точён скулами да власами тёмен, ниспадающими на плечи сильные; воздыхали по нему девицы, по силе да красоте той мужеской, и куражился Маммон с обожательницами не раз в то время, возлежал с ними в зарослях на природе дикой, да для всякого в кураже том забавой сие было весёлою, особливо когда эль да ром приносили барышни, смеясь игриво да на Маммона вешаясь, что, хоть и гоготал с ними вместе, да всё одно, с уважением касался дев, почитал натуру женскую да боли ей не учинял никоей, так молвил: «тот муж, что оскорбил жену, — не достоин мужем зваться и вовсе. Он лишь бесчестный да слабый червь, не достойный жить на свете этом». Но хоть и было к Маммону внимание таковое девичье, — не нашёл юноша в деревеньке родной той девицы, что бы единственная пленила сердце да обручиться с собой заставила. А в день назначенный, когда отбывать на службу настала пора, снарядили Маммона в дорогу отец да мать, доспехи вручили крепкие да меч обширный подарили сыну в честь отбытия; восхитился Маммон сдержанно, не шибко яркий в проявленьях чувственных, принял в руки меч, рассмотрел, затаив дыхание. — Пусть сослужит тебе службу верную, — кивнул отец, возложив длань на плечо сыну смелому. — Коль порешил ты добиться титула. — Добьюсь, — ответил Маммон уверенно, взглянув на фомора твёрдо. — А когда получу тот титул — воротиться смогу к вам да почесть воздать от сердца. — Мы будем ждать тебя, сынок, — молвила матерь ласково, встав подле супруга да наблюдая юношу с печалью во взгляде чутком. — Я уверена, ты воплотишь задумку. Силы да стати в тебе — от отца. Мир будет рад таковому защитнику. Склонил Маммон голову, прикрыв глаза на миг, — да засим и обнялись втроём, да всякий — с тоскою в очах с немыслимой, ибо тяжко расставание всякое, ядом жгучим во груди изливается, будто сердце ты раздираешь надвое, кусок изрядный оставляя с тем, с кем прощаться вынужден; да после и развернулся Маммон, облачённый во доспех пластинчатый, ремнями усиленный, — отворотился юноша, сжав меч за рукоять покрепче, да и вышел из домишки вон, край родной покидая надолго. ...С иными девами да юношами выдвинулся Маммон в путь-дорогу до земель иных, до холмов да полей нужных, где учение ожидало новобранцев долгое. Сложны путь преодолели фоморы, прежде чем добрались до места назначенного, из лесу выйдя к горам, — пещеры узрели они засим, жильё своё теперешнее, то бишь, да наставники там их встретили, полководцев-фоморов несколько, суровых на лик да сильных, во доспехи облачённых во крепкие. И упорен был Маммон во службе, обучался со рвением науке воинской, без жалобы всякой преодолевал все тягости, все учения практические, когда воспитывали силу телесную; меч освоил лишь пуще, доселе уже разумеющий в том изрядно, ибо тренировал отец отрока, наставлял заранее; и быстро снискал Маммон уважение среди совзводников, да и наставники отмечали его меж собой как воина умелого, одобряли таковое рвение серьёзного да сурового юноши. И минуло на тот день годов уж несколько, когда пришёл Маммон к наставнику главному да вопросил уверенно: — Скажи, учитель. Как стать мне полководцем да чином, возглавителем войска Дьявола? Удивился полководец немыслимо, услыхав таковые амбиции, ответил после: — Что ж, солдат... Похвальное рвение. Ты вынослив, силён да ловок. Поначалу, опосля учения, заступи в войска наши бойцом, во ряды встань с бойцами иными. Когда достанет тебе сил да храбрости — полководца своего ты на дуэль потребуй. Таков обычай. Одолеешь — во главе наших войск воцаришься совместно с прочими. Заметит тогда тебя Дьявол, придёт титул вручить тебе. Тогда ему и скажи о своём алканьи. Господин Наипервый одобряет волевое стремление. Непременно тебя он выслушает, ведь в полководцах умелых нуждается. Кивнул Маммон, речь сию выслушав, закрепил во памяти, удалился до пещеры обратно, ко сну готовиться, ибо ночь на дворе была ныне, отдыхали солдаты измученные. Да отныне и начал Маммон осуществлять свою задумку уверенную; подошёл к концу срок обучения науке воинской, и множество его совзводников удалилось опосля до дому, — лишь немногие идти дале вызвались, средь них и товарищей трое, поладивших с Маммоном прочно. Направили добровольцев военачальники до иных начальников, передали с рекомендацией далее; да под началом полководцев новых заступил Маммон с товарищами на службу в фоморово воинство, оберегающее ирландские земли от всевозможных ворогов. А спустя ещё пару лет, когда отточил Маммон мастерство ещё пуще, отныне — муж зрелый, окрепший собою лишь более, да всё так же станом стройный, подтянутый, ликом — точёный как прежде, — спустя годов тех парочку и потребовал фомор на дуэль полководца тогдашнего, дабы алканье своё изъявить да подтвердить могучесть. Да и подтвердил, впрочем, ибо рвением ему равных не было, как и силою зачастую, вдобавок: одолел Маммон полководца на глазах у воинов, воцарился заместо, потребовав визита Дьявола. А Сатана ждать не заставил долго, пришёл поглядеть на спесивца да вручить ему титул; тогда-то и сообщил ему Маммон серьёзно, воздев голову да встряхнув чуток, дабы власы тёмные со лба убрать: — Приветствую тебя, Господин господ! Служу тебе во имя мира! Так и просьба моя к тебе посему, Великий: назначь меня полководцем средь легионов адовых, что по мирам теневым патрулируют окромя мира здешнего! Хочу охранить я Сущее да знать процессы мирозданья воочию, блюсти Порядок да карать за грех. Я уверен во своём алканьи. — Похвально таковое рвение, — одобрил Дьявол сдержанно, окинув фомора взором внимательным. — Жажду, что ты назвал, в тебе вижу я точно. Знать, не лжёшь. Посему — отныне заступаешь на службу ты в один из моих легионов. Окрепни в мирах иных, искореняя Зверей да паразитов чудовищных, стремящихся проточить червоточины во пространстве да времени. А там уж ты знаешь, что делать. — Спасибо, Владыка Владык!! — рявкнул Маммон вдохновенно, склонившись пред Князем Тьмы да рукой по груди ударив. — Ты узришь мою верность слову!.. А на службе в легионе том адовом минуло ещё лет несколько; познал Маммон за года те миры иные, изучил их структуру пуще да чудовищ повидал немало, коих нет во наземном мире, но кои пробиться в него стремятся, дабы порушить да проточить червём. А руководил легионом тем барон-полководец некий, коего имени уж и не вспомнить толком, а иное выдумывать незачем; да и потребовал вскоре Маммон полководца того на дуэль, разумея серьёзно, что противник то сильнее стократ, ибо чин великий. Посмеялся барон тот, когда высказал легионер ему своё алканье, — но делать нечего, ибо таков порядок: алканью внял. Да в одном из миров схлестнулись, вкруг себя собрав зрителей толпы, под чернотою космической да на пустыре, багрянцем окрашенном. Но да и теперь вышел Маммон победителем, ибо силён был да искушён в мастерстве, недооценил его полководец спесивый, возомнивший себя всесильным, пал поверженным наземь, удивленьем преисполнив очи. Так, воцарился Маммон отважный полководцем над легионом адовым, и восхвалили его сотоварищи, что за ним в тот легион последовали, — пировали они с седмицу, воротившись в мир человеческий, обмывали чин новый этак, барона нового чествовали. А засим и сказал Маммон: — Как обещал, к родителям я воротиться должен, дабы почесть воздать им искренно. — Так и пошли же, пошли, Великий! — одобрили сие товарищи, во количестве изрядно возросшие, посему выдвинулась в путь-дорогу до деревеньки ирландской толпа немалая, возглавил её Маммон, повёл чрез леса да поля. Но когда прибыл отряд тот до мест известных, представ пред морем да на травянистом склоне, — узрел Маммон в ужасе, на месте замерший, что нет той деревеньки боле, лишь дома стоят ныне обугленные, порушенные безжалостно, страшно. Разом кинулся полководец до знакомых улочек, понёсся, гремя доспехом, да и товарищи взволновались мигом, за ним следом немедля бросились; вне себя от испуга да ужаса, бежал Маммон меж домов порушенных, очами бешеными глядя окрест, на трупы жителей местных бросая взор дикий, не разумея напрочь, что стряслось да по причине коей; а добравшись на ногах ослабших до дома отчего, остановился Маммон на пороге, дыша тяжко, да обмер пуще, ибо узрел во знакомой комнате, во гостиной родной, порушенной, два тела бездыханных, кровавых, иссечённых клинками чьими-то. Не сумел Маммон зайти в дом подалее, так и попятился с порога прочь, таращась на тела родителей да на разбросанное вкруг оружие; остановился засим пред домом, под взглядами толпы сотоварищей, да так и стоял всё, недвижимый, ощущал лишь страшное: как умирает во груди сердце чувствующее, как на части его раздирает аки клинками вострыми, выжигая ядом боли немыслимой, что и вовсе не описать словесно для тех, кто её не ведает; а тот, кто ведает, в описаньях таковых не нуждается, — но да лучше б нуждался, впрочем, лишь со слов представленье имея. — Кто соделал это?.. — заслышал Маммон застывший аки чрез воды плотные, столь глухо да столь далёко. — У кого достало жестокости?!.. — Поглядите, не осталось ли следов каких! — Да вон!! Вон!! Смотрите!! Маммон, смотри!! Да очнулся Маммон тогда лишь, когда за плечи его тронули; обернулся, дикий ликом отчаянным, — да и узрел, куда товарищи ему указывают: перья крупные окрест разбросаны, повсеместно на земле лежат, а кое-где, средь трупов фоморов да люда, лежат тела бездыханные некие, да крыла из спин их простёрты, по земле кровавой распластаны. — Это ангелы сделали!! Ангелы!!.. — заслышал Маммон поражённое. Да и ни слова не обронил полководец, разбитый горем немыслимым; постоял так ещё с минуту, таращась на трупы ангельские, — а засим и пошёл прочь куда-то, тяжко, медленно, волоча за собою мантию, из-под наплечников до земли нисходящую. ...Отныне переменилось в Маммоне нечто, жесткости преисполнилось сердце, на части истерзанное; да разумел легион уверенно, что отомстить ныне хочет барон, возненавидевший крылатых люто, до Небес он добраться жаждет, разобраться с крылатым племенем. Но для того сил набраться необходимо было достаточных, завербовать баронов иных, а коли лордов — так того и пуще; в орден Клипот возжелал попасть Маммон озлобленный, дабы лордом воцариться отныне, — но разумел, что титул сей заполучить непросто, а один из известных способов — одолеть одного из лордов сего ордена избранных. Таковою целью избрал Маммон Бельфегора в итоге; соперника узрев в нём сильного, конкурента на территории общей, собрал Маммон чрез года союзников, из баронов завербовал даже некоторых, что, видать, точили на Бельфегора зуб, да страшились в одиночку вызваться. С легионом да теми баронами и пришёл Маммон суровый воскорости во град Содом, ко Блудилищу; встал пред зданием барон, уверенный в силах собственных, да и воззвал громогласно к лорду, на дуэль по чести потребовал. Услыхал Бельфегор сей зов настойчивый, прекратил разговор звучавший, — с Асмодеем он в то время беседовал, в одной из комнат за круглым столиком, вино попивали лорды, во креслах сидящие, да обсуждали планы некие, особливо и не друзья-то даже, но знакомые, однако, ладные. — Это щ-щто за ничтожес-ство? — прошипел Асмодей, обернувшись к окнам. — О, очередной болван, — вздохнул Бельфегор с досадою, улыбнулся засим беспечно, вино попивая багряное из бокала вычурного. — Я не выйду. Мне до него нет дела. — Так не отвяжетс-ся!.. — заметил змий ровно, поглядев на мужчину. — Тогда, быть может, окажешь почесть? — изогнул Бельфегор бровь чёрную, взглянув на Асмодея лукаво, рукою плавно повёл, указуя на окна. — Преподашь спесивцу урок? Сколь доходчиво для иных то будет!.. Боле с дурью сей ко мне не сунутся. Ухмыльнулся тогда Асмодей коварно, сию просьбу выслушав, да и кивнул согласно засим. А после вышел змий к Маммону во доспехе своём злато-бронзовом, с мечом в ножнах на поясе, встал напротив барона, молвил: — Прежде, ч-щем выйдет к тебе с-сам Бельфегор великий... с-со мною с-сразис-сь, полководец! Пос-смотрим, ч-щего ты с-стоиш-шь! — Двоих разом? — усмехнулся Маммон самонадеянный, сжав покрепче рукоять меча. — Пойдёт, ящерка!! Обнажил Асмодей меч вострый, нисколь не изменившись в лике, уверенный, гибкий станом тощим, извивающий змеиный хвост, — да и воздел клинок тонкий, отразил удар меча обширного, тяжкого, когда набросился Маммон на змия, очами яростный, взметнувший на бегу том мантию под взорами легиона с баронами, что окрест стояли зрителями, на схватку глядя внимательно. Но вот ныне подводила Маммона сила, уступала змеиной ловкости, да и мастерства не доставало до лорда, умело со спесивцем бьющегося; шнырял да вился вкруг барона крепкого Асмодей вертлявый да юркий, подлетал ввысь во прыжках лёгких, под рукою полководца подныривал, измотал изрядно сей скоростью, ибо силился поспеть за змием Маммон озлобленно, воздевая меч обширный да тяжкий, но да не мог всё зацепить архидемона, лишь лезвие клинка его на себя принимал невольно, что оставляло порезы глубокие на лике, на руках да шее, да на груди, не закрытой доспехом, что опрометчивым было шибко; а воскорости и извернулся Асмодей иначе, вновь поднырнул, обогнул Маммона измученного — да и выбросил руку вперёд, подавшись разом, вонзил клинок вострый прямиком барону во грудь. Остановился Маммон, на месте замер, вдохнув хрипло, судорожно, ибо болью оглушило немыслимой; вытаращил очи полководец дико, истекая кровью немедленной, когда рывком Асмодей меч вострый из груди его вытащил, отойдя подалее да глядя на фомора гордо. Ахнули легионеры в ужасе, попятились бароны растерянно, как один все на Маммона зрили, не ожидавшие поражения этакого; а Маммон захрипел лишь пуще, воздух ртом ловя отчаянно, сбивчиво, пошатнулся — да и рухнул наземь шумно, на спину, громыхнув доспехом пластинчатым; а после и дух испустил, глядя в небо высокое пасмурное да задыхаясь от крови в горле, что изо рта его раскрытого вытекла, излилась ручьями донизу; стихли хрипы судорожные, закатились глаза маммоновы, — да и в дым чёрный обратился полководец павший, распался на дымовые всполохи, что вскружились меж собою да ввысь — да и унеслись в небеса немедля. Хмыкнул Асмодей равнодушно, узрев таковое зрелище, да на легион поглядел скептически; и от взгляда сего змеиного немедля легионеры попятились, развернулись да бросились прочь, на пару с баронами, что уверенность вмиг истратили, едва пал предводитель уверенный. ...Невесть сколько минуло времени, когда предстали пред Маммоном разбитым миры страшные, пекельные: известно, что всякий чин демонический привязан Дьяволом к мирам сим, дабы, ежели пал сражённым, так в Пекло жуткое попал опосля; теневые миры то, множественные, на планетарных твердях царящие, и темно там аки ночью вечной, царит над головою чернота глубины космической, сияет россыпью звёзд пронзительных; земли миров тех — пустыри великие, безжизненные почвой блеклою, нет лесов там, только ежели нагие напрочь, ввысь торчащие аки палки обугленные; скал да ущелий там множество, равнин великих, гор да пропастей, и хлад царит в сих землях немыслимый, пробирает до костей и вовсе. Но средь хлада того есть места и иные, — вулканы кое-где порою высятся, то одиночные, то группою малою, и обширны вулканы те, извергаются в небосвод великий, истекают лавою огненной, простирающейся по земле повыжженной; ущелья да трещины, на километры многие простёртые вдаль да вглубь, извивают разломы свои от вулканов тех, испещряют собою твердь, обнажая недра тверди пламенные; и чем ближе к местам таковым — тем душнее да жарче, да тем более там чудовищ, что снуют меж разломов да скал, подле пламени греясь. Впрочем, и хлад не особливо беспокоит чудовищ тех, наводнено ими Пекло жуткое, да не всякий, угодивший в миры сии, может выбраться из них до Асии, ибо ежели попадёшься чудищу, задерёт оно тебя до смерти, пожрёт немедленно, — а опосля столь страшной погибели вновь очутишься ты в Пекле том, и вновь предстоит тебе супротив зверям оказывать, иначе вечно тебе умирать да воскрешаться раз за разом, по-новой. В том Пекле и очутился Маммон внезапно, оказался лежащим посередь пустыря повыжженного; пришёл в себя полководец со временем, в небосвод чёрный воззрившись измученно, спохватился, разжал рукоять меча, грудь ощупал рукою во поисках раны страшной; не обнаружил Маммон увечья, сел кое-как, поморщившись, о руки опёрся сидя, огляделся засим растерянно. Да и уразумел, где оказался ныне, зажмурился горько, злобно, опустил рогатую голову — да и закричал озлобленно, яростно, согнувшись над твердью земною, оскалился во крике том, не стерпев горечи жгучей от поражения гадкого, загрёб когтями твердь земную отчаянно, одинокий средь повыжженной пустоши. ...Веков количество немалое провёл Маммон в Пекле страшном, сражаясь с полчищами чудовищ немыслимых, бросающихся на добычу желанную с оскалами дикими, бешеными; упорно путь искал полководец из сего чистилища, иссекая чудищ мечом внушительным, озлобленный, жестокий, яростный, без передышки подчас изрубал он монстров бесчисленных, кидающихся на него отовсель, обращался на месте с криком, едва ли не с рыком и вовсе, на чудищ в ответ кидался, оскаленный едва ли не пуще. Затем и вовсе, спустя века, пожирать Маммон чудовищ начал, набрасываясь без меча и вовсе да раздирая руками пасти, — ибо был уже и сильнее собой, и выше, раздавшийся отчего-то в рост, темнеющий под очами дикими тенями заметными, что чернотою предстанут воскорости, лишь минуют столетья новые; спал во пещерах, укрываясь шкурами — скальпами кровавыми монстров, от руки его павших, во снега уходил порою, что лежали кое-где, бывало, в отдалённых каких-то местностях, границей резкою выложенные, там во скалах на время скрывался, во пещерах иных, — сидел подле стены пещерной, костерок пред собой разведя, да глядел на него безмолвно, мрачно, огрубевший ликом, стройным прежде. Посему, когда вышел Маммон из Пекла, отыскавший, наконец, путь до мира людского обратно, — обомлели его сотоварищи, оробели легионеры изрядно: от красоты точёной ни черты не осталось и вовсе, от стана стройного с животом подтянутым, от влас чёрных, что сгорели однажды в лаве, коей обдало из вулкана извергнувшегося, да так и сгинули напрочь навеки, не отрасли на лысине; из недр скалы неизвестной выбрался Маммон чудовищный, из глубины земной тверди, отверз почву руками грубыми, стены скальные изнутри раздвинул, — да и вышел ко своим товарищам, что прознали о его возвращении да ожидали пред скалой той ныне. И, прежде радостные да радушные ликами, обомлели легионеры разом да отошли подалее, — ибо вышел к ним Маммон иным, переменившимся наружно да внутренне: высоченный он был, великий, обширный чревом, плотью да кровью живою напитанным, на лик — огрубевший немыслимо, аки чудовище ставший и сам; измазанный кровью, землёю да глиною, во доспех облачённый в пластинчатый, с наплечниками кожаными да с мантией длинною, прошёл полководец неспешно, отныне поступью да речью размеренный, медленный, во руке секиру внушительную держащий, что будто на пару с хозяином во размерах была ныне пуще, некогда - меч, отцом да матерью от сердца дарованный, но ныне суть свою изменивший навек; миновал Маммон легионеров окрест, что таращились на него с испугом, да ни слова никому не сказал, лишь вперёд глядел очами пронзительными, с улыбкою жуткой на устах грубых, сотрясающий поступью твердь. Дней несколько ходил Маммон по миру наземному, услаждаясь знакомыми видами да ночуя во пещерах ирландских, — а засим воззвал ко Дьяволу, дабы воротил тот его полководцем, утвердил обратно; но отрицательно ему Сатана ответил, качнув головою рогатой: — Нет, полководец мой. Не в состоянии ты водить по мирам легионы. — Не в состоянии?! — возмутился Маммон, страшный ликом рассерженным, взмахнул рукою обширно, во грудь себе кулаком двинув. — Я сильней да могущественней, чем когда-либо доселе! Я поведу по мирам легионы во имя Мира!!.. — Нет, Маммон, — осадил его Дьявол строго. — Сим походом ты миры разрушишь. Я вижу: ты не в уме да не в духе. На тверди мира сего остаёшься ты. Таков мой тебе указ. Да и ушёл Дьявол прочь, возраженья не остался выслушивать; а Маммон сел на камень обратно, во пещере глухой да ирландской, о колена опёрся мрачно, — да и смотрел так пред собою долго, одинокий во глуши лесной. С сотоварищами своими надёжными опосля он собщаться пытался, приходил к ним, дабы скрасить дни, — но отвращали товарищи лики от Маммона жуткого, сторонились, уйти стремясь, не желали продолжать общение. И осерчал так Маммон однажды, когда трое приятелей этаких отказали ему во дружбе, в кабаке то было, шумном прежде, но с появленьем полководца затихшем, ибо смотрели все на барона напряжённо, молча; «Нет, Великий, мы с тобой не пойдём, — ответил из троих один. — Ты... ужасен на лик, нам боязно. Ты стал чудовищем тем же, коих толпами раздирал во Пекле. Оставь нас в покое, молим». Осерчал Маммон на отказ, от гнева оскалился — да и взмахнул секирой внушительной с силою, рассёк предателей надвое, совместно и с барной стойкою. Тотчас бросились из кабака все прочие, во страхе разбежались напрочь, — а Маммон вышел из заведенья наружу, держа во руке топор кровавый, да и пошёл засим невесть куда, угрюмый ликом, озлобленный, жуткий.

***

Приходи, Кровавый Ангел!

Разорви свои цепи и посмотри,

что я нашёл в грязи:

Слабое, избитое тело.

Похоже, она боролась.

Что-то не так с этим миром.

© Avatar — Bloody Angel

Так, странствовать отныне начал Маммон по свету, и для странствий сих переменил доспех на иной: на латы грубые, закрытые напрочь, цветом серо-пурпурные, обширные, тёмные, с наплечниками внушительными, мантию багряную под собою держащими; да шлем отныне надел барон на главу рогатую, и был тот шлем с забралом плотным да вострым гранью передней, а изо лба его рога обширные высились, во стороны шли да ввысь, загибались засим назад. Таковым, лик да стан свой спрятавшим, ходил Маммон одиноко по миру, да не бесцельно, впрочем, — ангелов он выслеживал, туда стремился, где нисходили с Небес их воинства, да истреблял крылатых безжалостно во схватках отчаянных, иссекал топором жутким толпы ангельские, о справедливости твердя что-то, о Звере, что в Небесах засел, да называя племя небесное ангельское венцом греха смертельного, одну разруху да боль по миру Ассии сеющего. Да попутно тем странствиям в Вавилоне царил Маммон, чертог там себе возведя; когда пал Вавилон великий, — Рим воздвигся засим да житие начал долгое, и по нраву пришёлся Маммону, что наблюдал расцвет культуры римской, но чертога нового не обрёл покамест, лишь пуще пустившийся в странствия. И так ходил Маммон одинокий веков множество, истребляя те войска ангелов, что удавалось ему застать; покамест не случай один в деревеньке немецкой некоей, в период средневековья раннего, да невесть в какой год. Глухой была деревенька та, далёкой от поселений иных, и не ведал посему никто из иных земель, что стряслось с ней в тот день роковой: давно уже не встречавший войска ангельские на земле людской, набрёл в тот день Маммон на поселенье далёкое, не шибко собой великое, — да вместо домов целёхоньких увидал лишь картину знакомую: дома обугленные, полуразрушенные, повсеместно стояли скорбно, да трупами людскими павшими усеяны были улочки. Прошёл Маммон меж бездыханных тел, держа во руке секиру внушительную, да ходил так по деревне время некое, рассматривая разруху страшную, бросая взгляд на россыпь перьев редкую, кое-где на земле встречающуюся; а засим и остановился вдруг разом, ибо всхлипы услышал тихие. Обернулся Маммон неспешно в сторону, взглянул чрез забрало глухое, ни лика, ни очей не оказывающее, да и узрел, что сжалась на земле печально средь окровавленных трупов девчоночка, трясёт ручкой слабою мужчину бездыханного некоего, разодетого богато шибко; во платьице девчушка в рюшчатом, с бантами на власах вьющихся, аккуратная, хрупкая, бледненькая, рыдает над убиенным горестно, окликая его гласом слабеньким. Развернулся Маммон к девчоночке, подошёл к ней медленно, сотрясая твердь земную поступью, остановился напротив безмолвно, наблюдая горе детское страшное. Отвлеклась от отца мёртвого девочка, заплаканная да горем убитая, воздела взгляд на великого воина, дрожа от ужаса да поминутно всхлипывая. — Помоги... — прошептала она едва слышно. — Они маму и папу убили... — Кто «они»? — вопросил Маммон, гласом грубый. — Ангелы... — зажмурилась девчоночка горестно, опустила голову, вжимаясь в отца бездыханного. — Это просто немыслимо... Мне всегда... говорили... что Боженька добр да милостив... Что охраняют нас ангелочки... справедливые да сердцами добрые... Но это они... Этот страшный шум крыльев... За что?.. Что мы сделали?.. В чём провинились пред Господом?.. Хмыкнул Маммон сдержанно, наблюдая скорбь тихую, да ответил ровно: — Вот и я который век уж над вопросом сим думаю. Да не найти на него ответа. — Постоял он так ещё с минуту, разглядывая девчоночку плачущую, отошёл засим чуть во сторону, на валун придорожный сел грузно, доспехом гремя, о колена локтями опёрся, секиру в землю вонзив пред собою. — Ты не похожа не крестьянку. — Молвил воин вскорости. — Я принцесса... из королевства ближнего... — всхлипнула в ответ несчастная, прижимаясь к отцу убиенному да утыкаясь во плечо его личиком. — Как зовут же тебя? — Эвелина... — открыла глазки девчушка засим, поглядела на незнакомца заплаканно, да вопросила тихо: — А тебя?.. — Маммон. — Откуда ты взялся?.. — По свету хожу в одиночестве. Извожу грех со тверди земли. — Не оставляй меня тут, пожалуйста... — взмолилась Эвелина шёпотом, обливаясь слезами отчаянными да глядя на рыцаря жуткого. — Мне страшно... Они все... мёртвые... Поглядел Маммон на девчоночку ещё время некое чрез глухоту забрала, а после поднялся с валуна неспешно, воздев секиру за рукоять, отвернулся — да и пошёл прочь медленно, покачивая мантией длинною. Но остановился вскорости, едва заслышал плач тихий, сдавленный; оборотился Маммон обратно, посмотрел на Эвелину махонькую, что сжалась комочком скорбным над телами почивших родителей; вздохнул воин засим глубоко, то ли с досадою, то ли с иной какой эмоцией, — да и окликнул спокойно девчоночку: — Пошли, принцесса. До дому тебя доведу. Вскинула голову Эвелина тотчас, заплаканная да землёю испачканная, вскочила поспешно на ноги, вослед за Маммоном кинулась, догнала вскоре, подле него засеменила, печальная, поглядывая порою на рыцаря, великого ростом, статного, во шлеме рогатом да жутком. А после и смолвила: — Я не хочу домой. — А куда ты хочешь? — осведомился Маммон равнодушно, с горизонта не отводящий взору. — С тобой походить по землям. Мне и домой возвращаться страшно. Там войны вечные и смертей там тысячи. Я не хочу ни престола, ни власти. Хочу лишь добра да мира. Чтобы все в мире друг с другом ладили... и любили друг друга искренно. Хмыкнул Маммон с интересом, ответ сей выслушав, да ничего не ответил на это. Да так и начали отныне вдвоём они по свету белому странствовать, поначалу друг подле друга сдержанные, но освоилась Эвелина скромная вскорости, разговорилась поболе, рассказывала Маммону о жизни своей в замке обширном, о дворе да о городе; да казалось бы, принцесса изнеженная, — ан нет, до последнего терпела усталость, семенила подле воина статного, во платьице единственном зябнущая, но ни слова о том ни смолвившая. Одобрил Маммон про себя таковую выносливость, и воскорости изловил для подруги кабана во лесу, разделал, на костре изготовив ужин, а шкуру содрал умело да девчоночке дал любезно, дабы не мёрзла отныне. Ахнула Эвелина тоненькая, с благодарностью приняла подарок, укуталась во шкуру тотчас да кушанье ожидать затеяла, сев напротив костерка невеликого да наблюдая, как обращает Маммон над пламенем кусок мяса кабаньего, на ветку кривую нанизанного. — А знаешь, о чём я мечтаю? — поведала засим девчоночка, наблюдая сурового воина, немногословного, сдержанного. — О чём же? — вопросил Маммон ровно. — О том, чтобы нашлось вдруг такое место... где наказывали бы за грех всех злых. Мне ведь кажется... что нет Ада никоего, каким пугают народ извечно. Значит, нет наказания нужного никому, кто злодеянье свершил. Я мечтаю... чтоб нашёлся кто-то... кто бы возмездием для злодеев сделался. Чтоб заключал всех злых в месте этом... и наказывал за грех совершённый. Ведь и Бог... — воздела взгляд Эвелина печальная, поглядела в небо вечернее, — ...очень злой, мне думается. Хотя не видела я его ни разу. Просто если б был добрый... не допускал никому бы горя. Всё плохое убрал бы с земли. Вот и выходит... что зло гуляет по миру, будто можно ему так гулять. Но это страшно... когда умирают люди, лишь по нраву не придясь кому-то. Вот чудесное было бы место. Мир да покой на земле воцарились бы. Хмыкнул Маммон, размышляющий над речью этакой, кивнул единожды, костерок наблюдая, да и продолжил жарить мясо кабанье, на Эвелину порой поглядывая, что подтянула к подбородку коленки, обхватив их тощими ручками, да на огонь костерка смотрела, укутавшись кабаньей шкурою, печальная, очами искренная, благородная стройным личиком. Так, ходили они с неделю, и вопрошала Эвелина Маммона, как мир устроен да что и вовсе в землях дальних есть; и рассказал ей Маммон постепенно о мироустройстве действительном, о Небесах, о демонах, о Пекле да о вещах сокрытых, о судьбе своей распространялся не шибко, но со временем и о том поведал; и слушала Эвелина внимательно, удивляясь рассказам этаким, но сомнений во честности воина не оказала в ответ ни разу. Да всякий из дней таковых подле костра очередного заканчивали, ночуя там же, во местах укромных; вот и ныне набрели друзья к ночи на поле обширное, да подле поля того валуны возвышались вострые, угловатые аки обломки скальные. Средь валунов сих и примостились странники, вновь развёл Маммон костерок, перепёлок дохлых определил на ветку, готовить ужин для подруги сел. Эвелина напротив устроилась, вновь куталась она во шкуру, наблюдала с интересом кротким, как покачиваются перепёлки ощипанные над костерком пламенеющим, ярким шибко во полумраке слабом. А засим воздела взгляд Эвелина, посмотрела на Маммона статного, доспехом сокрытого от сторонних взоров, — да и спросила внимательно: — А почему ты лицо не показываешь? Остановил Маммон руку с палкой на миг некий краткий, растерявшись будто, да вновь продолжил обращать перепёлок над костерком потрескивающим. — Я увидеть хочу... — добавила Эвелина мягко, не сводя с него взгляду искренного, — ...лик своего спасителя. — Нечего там смотреть. — Ответил Маммон невесело. — У тебя там шрам? После битв остался? — Нет. — Иное увечье? — Быть может. — Какое? Скажи. — Не скажу. — Почему? — Испугаешься. Улыбнулась Эвелина кротко, наблюдая сурового воина, да и ответила ему уверенно: — Мой страх ты знаешь, а иное не страшно. Хмыкнул Маммон безрадостно, качнул головой рогатою: — Увечье моё — в уродстве. От меня отвращают лики. Сниму шлем — убежишь во страхе. Посему — не сниму никогда. — Нет уж, вздор! — настояла Эвелина уверенно, поднялась с земли на ножки, во шкуру кабанью кутаясь, повторила серьёзно, каблучком притопнув: — Я хочу увидеть твой лик! Я наблюдаю лишь забрало бездушное! Хоть чудовищем последним ты выглядишь — сними шлем! Не то есть не буду... и с глада тогда умру! Усмехнулся Маммон, от готовки отвлёкшись, поглядел на девчушку решительную. — Деловая же ты, принцесса! — оценил он, покачав головою. — Я серьёзно! — сдвинула девочка брови тоненькие. — Сними уже шлем! Помедлил Маммон поначалу, наблюдая решительность этакую, поразмышлял всерьёз, — а после и вздохнул согласно, отложил перепёлок во сторону. — Ты сама захотела, запомни. — Молвил он, воздев руки ко шлему медленно. — Убежишь — догонять не пойду. Да и коснулся Маммон дланями грубыми во перчатках латных шлема сплошного, рогатого, потянул ввысь, с себя долой; и вдохнула Эвелина судорожно, раскрыв ротик да округлив очи тотчас, ибо снял Маммон шлем, отложил во сторону, да взглянул на подругу в ответ, грубый ликом обширным, жуткий, пронзительный очами жёлтыми. Затаила Эвелина дыхание, рассматривая лик демонический; а после шагнула вдруг медленно, приблизилась осторожно к воину, остановилась рядом, задрав голову на Маммона великого, — да и простёрла вдруг ручку уверенно, воздела выше к лицу барона. Растерялся Маммон поначалу, не ожидавший такового действия, но затем уразумел, нахмурился, да опустился пониже к девочке, опираясь на руку сильную. И коснулась тогда длань девичья щеки шершавой мужеской; выдохнула Эвелина, аки завороженная на друга взирающая, огладила по щеке его мягенько, по носу, по лбу покатому, — да по рогам провела засим бережно, ощутила их твердь ребристую, во глаза поглядела Маммону, в желтизну их яркую, очерченную чернотою тягости. — Ты будто дракон из сказок... — прошептала вдохновенно девчоночка. — Такой же рогатый и сильный... И одновременно — рыцарь отважный... принцессу охранивший от бед. Смутился Маммон изрядно, взор потупил, отведя во сторону, покамест оглаживала лик его длань детская, хрупкая, махонькая, без страху да отвращения всяческих. — Не надевай больше шлема, — попросила Эвелина серьёзно, любуясь красотою грубою. — Ты замечательный и необычный. Я с тобою хочу беседовать... а не с забралом глухим да мёртвым. Воздел взор Маммон на девчушку, поглядев в очи светлые искренные, — да и кивнул, смущённый изрядно, улыбнувшись тепло да мирно. Да и впрямь внял Маммон сей просьбе, не надевал больше шлема во странствии, — а по итогу привёл Эвелину в Рим, в окрестностях схоронил близ поля, сказал: — Обожди меня здесь, принцесса. Никуда не ходи покамест. Я вернусь, лишь соделаю кое-что. Жди меня поутру. Сказал так — да и удалился вглубь города, уверенно устремился, твёрдо. Воротился же и впрямь поутру, разбудил Эвелину немедленно, — да сама она пробудилась, впрочем, едва заслышала шаги знакомые; воздел с земли Маммон девчоночку бережно, на плечо себе усадил, молвил с ухмылкою сдержанной: — У меня для тебя подарок. — Ух ты! — удивилась принцесса, прижала кулачок ко груди, держась рукою иной за рог левый на голове барона. — Что это? Что? — Сейчас увидишь, — ответил Маммон — да и пошёл с Эвелиной во град. А дошёл прямиком до замка Святого Ангела, что во времена те ещё так не звался, да и выглядел чуть-чуть иначе, уже не усыпальница для императоров римских, но и покамест ещё не замок. — Смотри, — молвил Маммон спокойно, воздел руку, прикрыв глаза Эвелине бережно, закрыв дланью обширной да грубою, и схватилась девчушка за руку мужескую, в нетерпении на плече барона ёрзая, — а когда отвратил Маммон руку, взор скосив на Эвелину хитро, воздела взгляд девчоночка тотчас — да и узрела чертог воздвигнутый, что Пургаторием наречённый будет, оттеснивший собою вглубь крепость людскую, великий да наружностью схожий, необжитый, новый, укоренившийся с изнанки прочно. — Ты хотела, чтоб было место... — объяснил Маммон Эвелине, покамест разглядывала принцесса чертог, затаив дыхание, — ...где наказывать злых будут за грех. Вот оно, твоё место из грёз. А карать для тебя... буду я. И никто не пройдёт в сию крепость, неприступна она для угроз. Охраню я тебя, принцесса, от зла извне, от произвола Божьего. Ахнула Эвелина в ответ, посмотрела на Маммона улыбчивого, — да и стиснула его в объятиях, обхватив вкруг шеи, повисла на нём и вовсе, соскользнув с плеча. — Спасибо, дядя Маммон!! Спасибо!!.. — выдохнула она со слезами на очах зажмуренных. — Ты... самый!.. Невероятный и сильный!!.. Улыбнулся Маммон лишь пуще, объяв руками стан хрупкий девичий, огладил принцессу бережно, склонив голову да любуясь сей радостью. — Изведём мы с земли грех всякий, — уверил он спокойно, ласково. — Да что с земли... Я до Небес дойду. Никто не посмеет боле... обидеть тебя, принцесса. Возведу я для тебя мир новый. И всех крылатых... истреблю навек. И припас я для тебя кровь ангельскую. Дарует она тебе жизнь вечную. — И я никогда не умру?.. — удивилась Эвелина, шмыгнув аккуратным носиком. — Никогда-никогда. — Как здорово!..

***

Я шел по головам,

Питая плоть желаний.

Я лишь сильнее стал,

Познав всю суть страданий.

Пусть сожжены мосты,

В грязи триумфа знамя,

Победа без борьбы

Пуста как мёртвый камень!

Пусть тех, кто лучше нас,

Кто чист как лёд и пламя,

В свой судный день и час

Свет веры не оставит.

Нельзя познать добро,

Не тронув грязь руками!

Пусть тот, кто без греха

Первым бросит в меня камень!

© CL-20 — Тот кто без греха

... — За новый мир!! — рычал Маммон немыслимо, таращась на воинов ангельских, да буря песчаная стихла уже тем временем, смирила пески неистовые, дозволила ход свету солнечному. — За мир без Господа!!.. — скалил страшно он клыки звериные, бросаясь на врагов отчаянно да секирой размахивая. — За мир без Зверя!!.. За справедливый да святый мир!!.. Но не иссякали ныне воины ангельские, хоть и падали, рассечённые надвое, да на смену им успевали иные, лишь больше их становилось будто; и наблюдала Эвелина горестно из-за двери Пургатория жуткого, как устаёт постепенно Маммон, не поспевающий за крылатыми вслед, истерзанный клинками вострыми, дышит тяжко, измотанный ангелами, ибо крови потерял изрядно, да пошатывается невольно на телах бездыханных несметных, изложивших собою землю аки ковром каким пёстрым, плотным. Да в итоге оборотился Маммон вкруг себя, в очередной раз обернулся далее — да с Михаилом взором мутным встретился, с очами златыми, строгими; и не успел пургатор ни топор воздеть, ни отшатнуться во сторону, ибо не хватало на то ныне ловкости, — вскинул руку Михаил уверенный, воздел копьё златое да тонкое, да и всадил с размаху прямиком архидемону в лоб, посередь меж рогами крепкими. Взвизгнула Эвелина немедленно, едва ли в уме от ужаса, да слёзы горькие истекли по щекам стройным девичьим, ручьями излились из глаз; остановились разом воины ангельские, разошлись от Маммона подалее, опустив оружие да глядя на пургатора замершего; застыл барон на месте немедля, секиру обширную из руки не выпустил, да таращился на Михаила серьёзного, что отпустил копьё вострое да отошёл на шаг, — насквозь и вовсе прошло то копьё, из затылку вышло, да кровь струйкой багряною потекла по лбу рогатому тотчас, по носу да щеке излилась, закапала с подбородка грубого. Ни слова не проронил Маммон, пошатнулся, попятился, — да и осел по стене Пургатория, до земли опустился тяжко. И тотчас кинулась к нему Эвелина отчаянная, рванулась меж воинов ангельских, подбежала поспешно, заплаканная, припала на коленах ко другу. — Не умирай!! Не умирай, молю!! — прорыдала девчушка бедная, коснувшись ручками плеча маммонова да таращась на лик потерянный. Воздел руку Маммон неспешно, взор скосив на принцессу рыдающую, огладил дланью обширной стан хрупкий девичий, воздел взгляд на Михаила засим; тот прежде прочих стоял, статный станом во златом доспехе, глядел на пургатора хладно, гордый ликом, как и воины прочие. — Когда бык падает... — произнёс Маммон тяжко, хрипло, — ...над ним воздевается много ножей. Да, Калифа? — не обратив головы́, перевёл он взгляд вправо, где Азазель вдали у стены сидел, привалившись спиною к камню, да в себя приходил, рёбра проломленные рукою придерживая; заслышал Калифа речь сию, обернулся совместно с шайтанчиками, поглядел на Маммона печально, запрокинувший устало голову. — Как иначе смолвить? — вопросил Маммон, дыша тягостно да истекая кровью из раны. — Когда лев умирает... — ответил Азазель негромко, но все глас его ныне услышали, — ...шакалы над ним смеются. — Жаль, не выбил тебе грудину до́ смерти, — усмехнулся пургатор невесело, взор отведя да пред собой устремив. — Тогда бы вместе очутились в Пекле. Не столь скучно бы было вдвоём. — Я помню, ты про Пекло рассказывал! — воскликнула Эвелина заплаканная, вцепляясь ручками во плечо барона. — Ты там окажешься? А назад... как скоро?.. — Запомнил я, принсипесса, пути оттуда, — успокоил её Маммон, по спине дланью грубой оглаживая. — Знать, не столь долгим будет мой путь. Что, златоглазый?.. — воздел он взор на Михаила строгого, ухмыльнувшись косо. — Радуешься?.. А к чему твоя радость, птичка?.. Умру — так воскресну снова... И по кругу так, без конца... Нет тюрем для нас от Господа, и почему — ты ведаешь... К тому же... зачем тюрьмы иные... когда мир весь — неволя главная... Нет наказания пуще, чем жизнь... Нет и награды ценнее, впрочем... Стой да смотри на свою победу... но девчонку мою — не трожь... Она ни в чём не повинна... Ей искалечили жизнь твои воины... Лишь в том, быть может, она виновата... что мира жаждала вместо войн... — Указу на неё нам не было, — молвил Михаил в ответ. — Посему — не трону, демон. У нас есть сердце, от тебя в отличие. — Моё сердце вы самолично вырвали... — усмехнулся Маммон невесело, вздрогнув златом копья тонкого, засевшего в голове насквозь, — ...сотни сотен годов назад... Так в чём же ты меня упрекаешь, прислужка?.. В том, что дозволил вам его растерзать?.. — Прощайся с дочерью, пока не поздно. — Ответил Михаил на это. Хмыкнул Маммон скептически, изнурённый, ослабший, плечи тяжко вздымающий дыханием глубоким, сбивчивым; да засим взор скосил на Эвелину заплаканную, лишь пуще её к себе прижал, опустил чуть голову. — Мне пора, принсипесса, — прошептал он слабо, и слышала девчушка бедная, как со свистом дыхание тягостное срывается с уст окровавленных, чрез хрипы свершается вдох. — Я знаю... — проговорила Эвелина в ответ, прижалась к Маммону горестно, кое-как объяв его ручками махоньким за шею да за плечо обширное. — Тогда — засыпай... — прошептала она печально, наблюдая лик грубый мужеский. — А я... спою тебе... колыбельную нашу... — О, любимую?.. — улыбнулся пургатор лукаво. — Её, её... — кивнула девчоночка скорбно. А после возложила Эвелина голову на грудь маммонову, на доспех окровавленный хладный, да и запела в тишине гробовой, под взорами сотен воинов: — Глазки закрывай... Под кроватью бродят тени. Помни, Ад и Рай... ...Различает еле-еле Тот, кто выше всех... Никому он не поможет, Всякий в мире грех... — ...Пусть тебя не потревожит. Спи без страха, сон... — да вторил Маммон Эвелине поющей негромко, запел с нею вместе устало, поглядывая на девчушку ласково. — ...Охраняет Пургаторий, Всех карает он... ...Учинить кто может горе Глазкам, что милей... — прохрипел Маммон печально, единственный, оглаживая принцессу по плечику. — ...Всех алмазов и агатов, Ручкам, что ценней... ...Блеска серебра да злата, Ножкам, что бегут... — ...В счастье искренном навстречу, Их не отберут... Безопасность обеспечу: Буду у двери... ...Охранять покой твой верно. — Спи спокойно, спи... — вновь запела Эвелина с пургатором, зажмурилась отчаянно, горько, ибо комок подступил к горлу жгучий: — Я люблю тебя безмерно... — Тени убегут... Ведь страшней не сыщешь зверя, Коего зовут... ...«Страх утраты и потери». Глазки закрывай, — в одиночку Эвелина пропела, гладя Маммона по груди обширной, закрытой доспехом истерзанным. — Ты будешь здесь, всегда со мной... — Рогатое чудовище... — ухмыльнулся Маммон печально. — Любимый монстр мой. — Прошептала принцесса сквозь слёзы, уткнувшись личиком во доспех кровавый. Вздохнул пургатор глубоко, с улыбкою, устремил пред собой взгляд уставший, — да и сошла постепенно улыбка с уст грубых, покамест вжималась Эвелина в Маммона, роняя слёзы на твердь доспеха; прекратив улыбаться да застыв подле стены сидящим, уронил на грудь Маммон голову, остекленевший взором очей пронзительных, да так и остался отныне, покамест не распался на всполохи дыма чёрного, что взвились в небеса немедленно да и пропали в высотах стремительно. Пала наземь Эвелина скорбно, приподнялась, опершись ручкой слабою, да узрела, как звякнуло о твердь земную и копьё тонкое, сверкнув златом во лучах дневных. Опомнилась тотчас девчоночка, обернулась на воинство ангельское, встала поспешно, заплаканная, да и бросилась ко дверям Пургатория, бегом кинулась, стуча каблучками туфелек, исчезла во проёме дверном, взметнув на бегу подол платья рюшчатого. Взглянул мельком Михаил на Гавриила с его товарищами, что неподалёку стояли средь воинов, переодетые уже, разбитые, изнурённые пленом страшным; подошёл Михаил к копью павшему, воздел с земли, на Азазеля посмотрел спокойно, что по-прежнему подле башни сидел, дыша тяжко да приходя в себя. — Благодарю тебя, Владыка Песков, — произнёс архангел ровно, — ...за то, что помог в сей битве. Но не ответил палачу своему Калифа, гордый ликом точёным, враждебный, отвернулся в иную сторону. Не стал Михаил повторять боле смолвленного, никак не изменился в лике, отворотился от чертога порушенного, на Гавриила взглянул невольно, на то, как смотрит на него архангел, средь товарищей стоящий подалее, да очами — разбитый, горестный, с Михаила не сводящий взор. Но недолго глядел Михаил в ответ, ибо узрел, что шагнул к нему от прочих отец Энрико с улыбкою лёгкой, уверенной, на плече Баракиила держащий, что покамест не воротился в сознание, — видать, крепко ему по голове досталось от священника сильного. — Моя работа сделана, — молвил отец Энрико мирно, остановившись напротив архангела да кивком указав на преступника. — Вот негодяй ваш искомый. Это он нефилимов плодил. — Благодарим тебя, католик, — кивнул ему Михаил серьёзно, воинов подозвал из толпы, дабы приняли Баракиила любезно. — Сослужил ты Господу службу достойную, о Церкви вашей я замолвлю слово. Склонил голову отец Энрико почтительно, лукавый улыбкою лёгкою, да ничего не сказал более, взгляд лишь бросил на Гавриила отчаянного, улыбнувшись лишь пуще, хитро, — да после и устремился прочь, минуя воинов крылатых ангельских. Окинул Михаил взором строгим воинство, опустил копьё до земли, скомандовал: — На Небеса отходим. Да и взмахнули все разом крылами, взбередили сим воздух люто, взмыли ввысь единою стаей — да и исчезли во вспышке света, как будто бы их и не было. Вздохнул Азазель глубоко, поморщившись тотчас, поглядел окрест взором измученным, да и поднялся постепенно на ноги, в чём подмогли ему вновь Хасим, Джамал да Рудракша, засуетившись вокруг немедленно. — И нам пора, — произнёс Калифа. — Отзывайте из чертога наших. Закивали поспешно хадимы, исполнять поручение кинулись, исчезли вскоре во дверях чертога. Шагнул вперёд Азазель неспешно, растрёпанный минувшею схваткой, во пыли перепачканный, да в жену по-прежнему ряженый, — попытался переменить наряд Калифа ныне, сдвинул брови, глаза прикрыв, да исчез на минуту во всполохе, но объявился немедля, прежним, на ходу пошатнувшись жалобно; не удалось сменить одёжу, то бишь, до сих пор не хватало сил. И заслышал Азазель вдруг оклик: — Стой!.. Подожди!.. Прошу!.. Обернулся Калифа неспешно, остановившись неподалёку от входа, посередь окрестностей, — да и завидел, как подоспел к нему Паймон печальный, стуча копытами о твердь земную, песком припорошенную, остановился на расстоянии некоем, будто ближе оробел подойти. — Что нужно тебе, несчастный?.. — вопросил Азазель ровно, смерив мэра недружелюбным взором. — Прости меня... — прошептал Паймон, глядя на возлюбленного очами горестными, жалобный на вид, разбитый, с отчаяньем во глазах выразительных. — Я молю, прости... Я... — попытался он оправдаться, всплеснув руками настойчиво, — ...не мог ничего поделать!.. Их там много было!.. Что я сделать мог?.. — Не лгать столь гадко, хотя бы. — Ответил Азазель враждебно, хладный ликом ныне. — Ты предал меня, надим мой. — Я... — опустил Паймон голову горько, воздел вновь, со слезами на глазах отчаянных. — Прости!.. Я... я малодушен! — ударил себя он во грудь руками обеими. — Я лишь хотел... заручиться... поддержкой! Авторитет средь своих заиметь!!.. — Заимел? — вопросил Калифа горько, скептически, наблюдая Паймона оправдывающегося, прямой станом стоял, гордо голову держащий, алел помадой на устах безрадостных. — Знать, и впрямь я для тебя цена малая, без весу всякого пред «настоящей» ценностью. — Это не так!!.. — воскликнул Паймон, аж на месте подпрыгнув малость да потрясая руками взволнованно, и от тона сего трагичного, злого, пылало сердце в огне боли неистовой. — Это не так, молю!!.. Да воротились к эмиру тем временем Хасим, Джамал да Рудракша, подле встали, на Паймона воззрившись, переглянулись друг с другом молча; а за ними потянулись и прочие, вереницами выходя из чертога, рассредоточились позади Азазеля, остановились вразнобой поблизости, на господина с иными поглядывая. — Сколь угодно вопи ты, — покачал головой Калифа. — Ты всё сказал там, во чертоге маммоновом. Нам не о чем с тобой говорить. — Да и развернулся прочь, дабы вперёд направиться, шагнул совместно с шайтанчиками. И осерчал вдруг Паймон немыслимо, наблюдая пренебрежение этакое, озлобился разом, выплюнул, взмахнув руками с досадою жгучей: — Вот и е*и себя сам!! Остановился Азазель немедля, затормозили и хадимы растерянно, — да и осёкся Паймон в тот же миг, испугался искренно, зажал рот себе руками обеими; ибо повернулся к нему вновь Калифа, да столь боли во глазах его тёмных отразилось в тот миг, столь обиды злой, страшной, уста алые искривившей презрительно. Да и лишь пуще обмер Паймон, во глаза сии таращась горестно: ибо потекли слёзы тотчас по щекам точёным лика мужеского, до низу самого излились горько, то пропадали в бороде египетской, то срывались под ветерка порывами; и там, где падали наземь слёзы, на песок, после бури оставленный, — расцветали из песка того роз бутоны махонькие, без стебля да из камня соделанные. Хмыкнул поражённо Рудракша, на Паймона глядя, посуровел лишь пуще Джамал, да Хасим покачал головою с укором, языком тройку раз прицокнул. — Прости, о, молю, прости!!.. — вновь затеял Паймон извиняться, уразумев, что сказал и вовсе. — Я не хотел... я не хотел то молвить!!.. Но просто... одиноким и дале ты будешь!!.. В чём прок от ссоры этой, скажи?!.. — В чём прок?.. — произнёс Калифа гласом дрогнувшим, качнув головою горько, не сводя с мэра взгляду страшного, злобы да боли исполненного, покамест смотрели на разговор хадимы несметные, с осуждением на Паймона поглядывая. — Ты унизил меня, надим мой. Иссёк на части моё доверие. Предал дружбу тесную нашу. Да лучше б впрямь я не зачинал той дружбы, того пуще — любовной связи... Помыслил в кои-то веки допустить до себя другом кого-то... Но нет, вновь ошибка, вновь!.. — Не ошибка!! Дай мне шанс!! Прошу!! — воскликнул Паймон испуганно, покамест встал позади него дромадер Бонифаций расстроенный, наблюдающий хозяина молча. — У нас... всё получится!! Правда!! Я больше не повторю ошибок!! Я заботливым буду да чутким!! Но ничего не сказал Азазель, развернулся лишь вновь, шагнул прочь, отирая слёзы. Растерялся Паймон разбитый, наблюдая уход возлюбленного, опустил взгляд, размышляя о том лихорадочно, что же делать в ситуации нынешней; а после и уразумел, воздел вновь голову, крикнул горько вослед уходящему: — Ты мой Маср!! Замер немедля Калифа, едва услышал таковое признание, устремил пред собой взор потерянный, ибо ёкнуло во груди болью страшною; обернулся Азазель к Паймону, посмотрел на него отчаянно. — Помнишь? — взмолился мэр с надеждою жалобной. — «Маср души моей!».. Дом в тебе я обрёл!.. И не жить без тебя мне боле!.. Помолчал Калифа с минуту, наблюдая Паймона печального, поразмышлял малость о чём-то серьёзно, а после и смолвил ровно: — Мне жаль, что во мне твой Маср. Ибо мой Маср — то не ты, родной. — А... — осёкся Паймон, таращась на Калифу горестно, вопросил растерянно, гласом, севшим немедля от горечи: — А кто же?.. Посмотрел на него Азазель безрадостно, воздел голову засим, ответил: — Шамхазай. — Семиаза?.. — уразумел мэр тотчас, да ощутил немедля, будто почва из-под ног уходит, слабеют колена стремительно. — Это его я искал извечно... во странствиях своих по миру. Я... — опустил взгляд Азазель печально, не желая раскрывать своих тягостей, — ...не ведаю, что с ним стало... когда в саркофаг меня заточили на веки вечные. Нас обоих приговорили к казни, но каков приговор ему — я не ведаю... Я ищу его вечность целую. Оттого нет нигде мне места. И оттого мне с тобой не быть. — И что тебе твоё одиночество?! — вновь вознегодовал Паймон от отчаянья. — Среди этих тебе милее?!.. — махнул он рукой на хадимов, позади Азазеля столпившихся. — Милее, чем с тем же мной?! Среди болванов да бедняков безмозглых!! Среди ничтожеств с нравом диким, поганым, среди бесчестных да грязных воров!! Хмыкнул Калифа враждебно, воздев голову рогатую пуще. — Они не ничтожества, друг мой, — сказал он возмущённо, твёрдо, покачав головою надменно, покамест стояли позади эмира арабы, индусы, турки, эфиопы да иные товарищи, рогатые, чумазые страшно, отирающие поминутно нос, — ни слова хадимы не молвили, невысокие ростом, щуплые, во кандурах да в одёжах скудных, сжимали во руках дубины да иное оружие, глядели на разговор растерянно, и как один все избиты были изрядно, перепачканы кровью багряною, за господина своего вступившиеся да жгучие очами серьёзными. — Они великий народ. — Закончил Азазель с угрозою, гордо зрящий на Паймона притихшего. Поджал губы мэр с досадою жгучей, ничего на сие не ответил. — Хадимов твоих, с коими до дворца моего ты явился... — добавил засим Калифа, — ...сопровожу я из чертога воскорости. Не ходи за мной, не преследуй. Ты ранил страшно меня в сердце самое. — Я был... — пролепетал Паймон тихонько, да опустил удручённо голову, вздохнул лишь кратко. — Уразумей, Азазель... Прошу... — Я разумею. — Отвернулся Азазель печально, твёрдый взором очей, размалёванных прежде насильно, с коих краска со слезами стекала, окромя теней извечных да стрелочек чёрных, начертанных на манер египетский. — Не вчера родился. Но за слова свои держи ответ. И да... — повернулся он чуть, вздрогнув власами кратко. — Мне «Калифа» по нраву боле. Даже Кесарь то ведает, друг мой, хоть я не смолвил ему о том ни разу. Да и взвились тотчас разом пески пустынные, застилающие земную твердь, всколыхнулись ураганом неистовым, охватили собой Азазеля да совместно с хадимами, отгородили пеленой от Паймона, сокрыли с глаз да и умчали прочь, распавшись опосля того россыпью поверх роз, из камня соделанных. И опустил Паймон голову пуще, зажмурив очи да обхватив себя руками за плечи, сжался весь под взором Бони чуткого — да зарыдал, оседая наземь. ...А тем временем пески вековые пустынные донесли Азазеля с хадимами до дворца во граде Аль-Кахира, за миг краткий переместили всполохом; и разверз жестом Калифа двери входные во стороны, прошёл быстро в зал просторный, стуча каблуками гулко, разбитый на вид, отчаянный, злобный; хадимы же за ним толпой обширной последовали, посматривая на эмира молча да друг с другом порой переглядываясь, взволнованные очами растерянными. — Мой эмир!.. — встретил Азазеля Кахир, подле лестницы очутившись из всполоха дымового, песочного, взор воздел на хозяина, тревоги исполненный сдержанной, узрел наряд на Калифе срамной, что отозвался в сердце уколом болезненным, забиться сердце заставил чаще. — О, всё впустую!! Всё!! — не выдержал Азазель в итоге, не ответил на оклик, не обратил на вазира внимание, по лестнице устремился ввысь, спотыкаясь на каблуках о ступени да руками взмахнув в сердцах. — Кус ом мак!! Хара!! Чтоб ещё раз я кого-то надимом назвал отныне!!!.. Растерялся Кахир от череды изъяснений бранных, что за речью сей немедля последовали, да поспешил за эмиром вслед, обеспокоенный шибко, чуткий; да и хадимы не разошлись по комнатам, за господином они семенили, толпой обширной заполонили лестницу, во коридоры устремились за ним, — и прежде прочих поспешали Хасим, Джамал да Рудракша встревоженные, подле Кахира шли за эмиром, что до покоев своих стремился, вперёд таращась очами гневными. — Что за мир!! Что за чушь!! — вломился Азазель в опочивальню свою сердито, руками во чувствах размахивая. — Никому, о, никому нет доверия!! Ты от сердца да от души суёшься, а тебе лишь нагадят в ответ!! Да и пусть бы пропал он к чёрту!! На кой кидаюсь я всех спасать!! — к окну засим подошёл Калифа, о подоконник опёрся руками, изогнув спину стройную да склонившись к стеклу во злобе, покамест набились во покои за ним хадимы многие, не посмевшие зайти далече, по коридору гурьбою вставшие, вереницей протянувшись вдаль; да Кахир вошёл прежде прочих, остановился подле кровати застеленной, не решился подойти к эмиру, наблюдая его взволнованно. — Что стряслось, о Великий?.. — вопросил вазир сдержанно. — Что стряслось?! — обернулся на него Азазель, встряхнув власами длинными, рассерженный шибко, яростный, оскаленный клыками вострыми. — Прав ты снова был, прав!! Доволен?! Нет надима у меня! Всё! К чёрту!! Как нет любви в этом мире дрянном!! Проскользнули средь хадимов растерянных джарийе, девы-наложницы некоторые во главе с Кифи взволнованной, встали близ троих шайтанчиков, глядя на эмира с тревогою, да танцовщицы и прочие оказали себя во толпе, кто ближе подошёл, кто подалее стоять остался. — Ни черта в этом мире нет!! — отвернулся ото всех Азазель, встряхнув головою рогатой. — Ни дружбы искренной, ни доброты, ни святости!! Ни разумеет ни черта никто!! Да уж лучше и впрямь одному!! Так никто не нагадит в душу!! Что стоите, несчастные?! — рявкнул на всех он в сердцах, не обернувшись боле да склоняясь над подоконником горестно. — Любопытно вам горе чужое?! Что на меня вы таращитесь?! Что в бабу ряжен?! Так известно, чокнутый!! Кто захочет с таким водиться?! Кто уразумеет чужую душу?! Себя-то уразуметь не в силах!! Подите прочь!! — взмахнул Калифа рукою резко, отчаянно, злобно, от подоконника выпрямился, руки на груди скрестив, — Оставьте меня одного!! — Но эмир мой... — попытался возразить ему Кахир, неравнодушный очами печальными. — Прочь!! — рявкнул Азазель истерично, зажмурившись да головою встряхнув. Переглянулся вазир со всеми, растерянными отнюдь не менее, помедлил малость, наблюдая господина разбитого, — да после и повёл всем рукою сдержанно, до выходу приглашая мрачно. Повиновались хадимы смятённые, отворотились от эмира медленно, потянулись в коридор вереницею, дабы по комнатам своим разойтись; отвернулись Хасим, Джамал да Рудракша, поглядывая на Азазеля молча, за иными удручённо направились, потащились расстроенно, нехотя; вздохнула Кифи, повела прочь джарийе горестных, минуя Кахира чинного, строгого, что последним пошёл за всеми, пред собою глядя очами безрадостными. Но да и остановился во проёме дверном вазир, замер разом, воздев взгляд растерянно, — ибо заслышал вдруг плач тихий, сдавленный. Обернулся немедля Кахир, взглянул на Азазеля чутко: а тот руками себя объял за плечи, сжался горько, опустил рогатую голову — да и не сумел удержать плача горестного, хоть удержать со всех сил стремился; не сдержал боли лютой, немыслимой, зажмурился, зубы стиснув крепко, да содрогал плечи рыданием тихим, глухим, одинокий подле окна обширного, побитый, растрёпанный, стройный станом во платье женском, во пыли перепачканном шибко. Объяло тотчас болью страшной да жгучею сердце чуткое в груди Кахира замершего; да остановили хадимы постепенно ход, вразнобой оборачиваясь, застыли все на месте вскорости, ибо и они плач заслышали следом в тишине всеобщей да тягостной. Да и не сумел боле Кахир во стороне стоять сдержанным: шагнул он к эмиру быстро, решительный походкой стремительной, остановился за господином скорбным, за плечо его к себе развернул; пошатнулся на каблуках Азазель, воздел голову на вазира резко, поднял на ифрита взгляд очей заплаканных, горестных, оробел малость в таковой близи. — Да хоть в кого ты рядись, мой Калифа. — Произнёс Кахир уверенно, твёрдо, вглядываясь с высоты росту шибкого во глаза выразительные, тёмные, с златом тайным во глубине той знойной. — Лишь дурак за наряд осудит, не разумея причины наряда. Ты не один, Повелитель. Мы — твой народ, мы с тобой навеки. Не безразличны нам твои терзания. Я... — добавил он с нажимом решительным, — ...страдаю с тобою вместе. Ты — мой Маср на веки вечные. Затаил Азазель дыхание, в очи златые глядя растерянно, ничего не ответил покамест, ибо не было сил на ответ, сжало горло до жгучей горечи. — И наш! — воскликнул вдруг Хасим, ифриту вторил, рукою взмахнув: воротились во покои джарийе да слуги, встали вновь, как и стояли до этого, на господина с вазиром смотрели, неравнодушные к горю эмира. — И наш Маср! Верно? — развёл руками шайтанчик, взглянув на двоих товарищей; те кивнули уверенно тотчас, ответили: — Так и есть! Так и есть! — И наш! — молвила Кифи твёрдо, прежде джарийе иных стоящая, — закивали девицы-наложницы, подтверждать сие усердно принялись. — И наш!! — пискнул из толпы Омар, арапчонок тщедушный, подпрыгнув малость да всплеснув рукою единственной. — И наш!! — грянули хадимы прочие, гурьбою во покои набившиеся, восклицали, воздевая руки с оружием всяческим, переглядываясь друг с другом серьёзно. — И наш ты Маср, о Великий Калифа!! Перевёл Азазель взор растерянный на хор нескладный сей, разглядывая хадимов громких, да ликом отныне лишь пуще соделался жалобный, узревший таковую преданность. Улыбнулся Кахир мягко, сдержанно, наблюдая удивленье хозяина, — да и обнял вдруг его без страху, объял стан стройный руками сильными, к себе прижал, по плечу огладив; выдохнул Калифа судорожно, тараща очи из-за плеча вазира, да и узрел, как хлынули гурьбою и прочие, устремились до них немедленно, — подскочили шайтанчики первыми, приткнулись вплотную к сей парочке, заключая в объятия крепкие да восклицая всё то же; подоспели и джарийе чуткие, облепили господина опешившего, да за ними и остальные хадимы нагрянули, обступая со всех сторон. — Родные... — прошептал Азазель в этом гомоне, зажатый прочно в объятиях множественных, да зажмурился с улыбкою жалобной, уткнувшись ликом во плечо вазира, ибо лишь пуще покатились слёзы по щекам точёным, пропадая в бороде египетской.

***

...Указав Сандальфону да Камаил вести войско на Небеса да туда же несть Баракиила пленного, устремился Михаил ныне до квартирки Макса, ведя с собою и Гавриила с товарищами; раскрыл дверь архистратиг златоглазый, обернулся к Гавриилу разбитому — да и схватил за плечо грубо, за собою повёл решительно во комнату из коридора прихожего. Воспротивился слабо архангел, разумея, что не миновать беды, да потащился нехотя, едва держась на ногах ослабших да шаркая подошвами шлёпанец; и глядел ныне Макс растерянный, как шуршат по стенам крыла архангелов, шибко обширные для тесноты квартирки, друг о друга шелестят да бьются, роняя перья порою вослед. Прошёл во комнату Михаил стремительно, толкнул вперёд Гавриила мрачно; пошатнулся архистратиг невольно, устояв едва, обернулся с тревогой к возлюбленному, — посередь комнаты остановились они, друг на друга глядя, покамест встали во проёме дверном Рафаил, Уриил да Макс, все — измученные минувшим пленом, смятённые да тревожные ликами; Уриил же и вовсе вновь во пальто обширное кутался, хоть и молвил некогда, будто сжёг его к чёртовой матери, дрожал ныне мелко, заплаканный, к Рафаилу поближе жался. Тишина гробовая воцарилась во квартирке отныне, затишье страшное, не сулящее ни черта хорошего; дышал часто Гавриил напряжённый, вздымал дыханьем сим плечи под футболкою чёрною, таращась на Михаила испуганно; златоглазый архангел зрил хладно, жутко, отныне — во кафтан свой ряженый, без доспеху богатого, ничего не говорил покамест. Но засим и промолвил строго, страшный тоном таковым в тиши: — Что это было? Оробел Гавриил ещё пуще, опустил чуть голову, дыша чрез уста приоткрытые, сжался малость. — Что это было, я спрашиваю. — Повторил Михаил с угрозою. — Прости меня... — прошептал Гавриил едва слышно, не сводя с него взору отчаянного. — Простить? — посуровел Михаил лишь более. — Ты на меня говоришь извечно... А сам? А сам? Вопрошать теперь моя очередь: кто важен тебе, Гавриил? Кто тебе важнее? — Никто, кроме тебя!! — воскликнул Гавриил поспешно, едва ли живой от боли. — Я всё слышал. Не надо лгать. И рисунки твои я видел. Его портретами исписана твоя тетрадь. — Я был... не в себе!! — встряхнул архистратиг головою, кулаки стиснув, да не сдержал слёз отныне, таращась на архангела страшного. — Не в себе!! Не в уме я, послушай!!.. — Вздор. — Бросил хладно Михаил жестокий. — Иуда так же о себе твердил. — Иуда?! — взбеленился вдруг Гавриил озлобленно, дикий ликом отныне, яростный. — Да кто из нас Иуда?! Кто не сказал ни разу, что любит Господь порою наших поё*ывать?! Кто добровольно меня отдал, не посмев перечить?! И разве, коль скажет тебе твой Боженька, чтоб крыла ты меня рубил, — разве посмеешь ты его ослушаться?! Всем тут ясно, кто для тебя важней!! Да и кинулся Михаил на Гавриила злобного, размахнулся кулаком безжалостно, ни единожды не изменившись в лике, — да и ударил по лицу возлюбленного, не пожалел на удар тот сил, до крови ему нос разбив. Отшатнулся Гавриил, удержавшись на ногах едва, оглушённый сотрясением жутким, коснулся пальцами носа разбитого, из коего кровь проистекала медленно, кропя собою уста, — да после и осерчал лишь пуще, сам на архангела в ответ набросился, роняя слёзы с дрожащих щёк. И во все глаза глядел Макс отныне, напуганный шибко, как бросаются друг на друга архистратиги яростные, без жалости кулаки воздевая, то падают, то припадают ко стенам, шурша неистово крылами во драке сей отчаянной, страшной. Взглянул Максим бедный на Рафаила, на Уриила дрожащего, узрел, что на помощь не спешат архангелы, бессильные будто и вовсе; и воскликнул тогда парень слабо, взглянув на бранящихся: — Хватит!!.. Вы чего?!.. Прекратите!.. Но не слышали его архистратиги дерущиеся, сцепившиеся во брани лютой, грохот подняли они немыслимый, воспылавшие злобою страшной; и собрался тогда Макс с силами, решимостью преисполнился твёрдой: с криком диким рванулся вперёд он, влетел меж архангелами, вскинул руки, разнять устремившись дерущихся да отпихнув их по разные стороны. — Вы с ума сошли, что ли?! — крикнул Максим отчаянно, во стороны руки выставив; отшатнулся от толчка Гавриил, разгорячённый дракою, да прошипел, глаза тараща бешено: — А ты чё, не понял?! Мы все здесь ё*нутые!! Мы живы сотни сотен лет!! Любой свихнётся на месте нашем!! Убиваем друг друга извечно, но всё никак не убьём да не сдохнем!! Ибо по новой всё раз за разом!! И нет сему п*здецу конца!! — Хорошо, что напомнил о себе, человек. — Молвил Михаил строгий ровно — да и шагнул к Максиму уверенно, воздев руку правую. — Изъять из памяти твоей нас предписано. Дабы забыл всё, что узреть не должен был. — Э!! Нет!! — шарахнулся от него Макс поспешно, вскинув руки испуганно. — Подождите! Я не хочу забывать!! Иначе... — остановился он чуть подалее, глядя на Михаила печально, — Иначе ведь получится, что всё это было... впустую. Прекратил Михаил надвигаться, изогнул бровь, наблюдая парня, да склонил чуть голову на бок, оказал, дабы продолжал Макс речь. — Я всего лишь человек, — кивнул Максим, то на Михаила строгого глядя, то на Гавриила взъерошенного, то на Рафаила с Уриилом обращая взор. — Я очень много о мире не ведаю. Но лишь недавно я не знал, что мне делать с моей жизнью, и, отчаявшись, просил Бога о помощи. Видно, и впрямь дал он мне помощь. Я в шоке. Я в шоке от всего, что увидел. Ангелы, абсолютно иные, чем о них нам всегда говорили... ну, схожие, но всё равно другие... Демоны, которых просто дохрена, и все... все разные, но... чудовищные... Какие-то битвы у вас, что-то всё время делите... Мне этот, надзиратель странный, рассказал в тюрьме, где пытали меня... про Зверя какого-то, про антихриста, про штрих-кода... в общем, ту ещё дичь нёс... Но из слов его я понял точно... что у вас тут и впрямь п*здец. И столько всего, что скрыто с людских глаз, что хранится в тайне... Я, на самом деле, уже успел подумать. И вот что я подумал: моя жизнь... неплоха. По сравнению с вашей. Это лишь в детстве кажется, что вот будешь ты кем-то другим, волшебным, а не человеком, — и вот тогда всё станет так легко и просто. Но нет, — покачал Макс головой, глядя на архангелов серьёзно, внимательно. — На самом деле... чем больше умеешь да знаешь, тем тебе сложнее. И, глядя на вас, на всех, на ангелов, демонов... не обижайтесь... но не хочу я быть никем иным... кроме как быть собой. Кроме как быть человеком. Людская жизнь очень сложна, это правда... но в ней хотя бы законы работают. Законы, контролирующие, что хорошо, а что плохо. И, человеком будучи... я должен делать всё... чтоб только не превратиться... в Минотавра, на крылья ангельские в лабиринте молящегося. И в лабиринт тот не превратить всю жизнь. Я понял... что очень хочу наладить свою жизнь. Постараться. А не сидеть лишь да плакаться, что ничего не выходит. Нужно что-то делать. Ведь никто не придёт и не сделает всё за тебя. Я не видел ни разу Бога... но мне кажется, что он зае*ался конкретно. И я очень ему сочувствую. У него очень много забот. Но я обязан прожить свою жизнь правильно, сильным, чтобы ему не было за меня стыдно. Чтобы мне самому за меня стыдно не было. Я выдержал такие пытки!.. У меня во рту теперь не хватает зубов нескольких. И эти дыры навсегда напоминанием для меня останутся... что из любой жопы можно выбраться... если усилия приложить всерьёз. Поэтому нет, я не хочу ничего забывать, не стирайте мне память. Я хочу теперь всё делать правильно. А умерев, пойти дальше, куда мне и предписано. Я так сильно хочу теперь жить, как не хотелось мне жить никогда. Ну и я никому не скажу, что вы все есть действительно. Да всё равно мне никто не поверит. А вот я буду знать... что я не просто случайный результат Большого Взрыва, родившего разумную жизнь каким-то неведомым образом, без цели и без смысла во всём. Нихрена подобного. Я хочу изучить этот мир, изучить себя... и не стоять на месте, назад не пятиться, а идти вперёд. Так что спасибо вам за всё, серьёзно. Тебе, чел, спасибо. — Поглядел Макс на Гавриила притихшего, смирившего гнев былой. — Ты очень крутой. Вы все крутые. И очень уставшие. Но если, чтоб отдохнуть, захочешь ты снова со мною спеть в группе... я буду лишь рад. Приходи ко мне, когда захочется. Да все трое. Мы же так круто выступили. Хмыкнул Гавриил задумчиво, речь сию серьёзно выслушав, да и кивнул, взглянув на Макса очами измученными. Михаил же ничего не ответил, опомнился вдруг он, явил в руку пейджер махонький, на экранчик взглянув серьёзно; а после и смолвил ровно: — На Небеса возвращаться нужно. Грядёт суд над преступником. — Так быстро?.. — удивился Макс. Усмехнулся Гавриил невесело, ответил язвенно: — Бог на расправу скор. Взглянул он мельком на Михаила сурового, мрачный ликом, разбитый, безрадостный, да засим к Максиму подошёл неспешно, остановился вблизи да напротив. — Ну бывай, пацан. — Сказал архистратиг угрюмый, разглядывая парня притихшего, что в ответ смотрел печально, мирно, перепачканный во крови засохшей, бледный кожею в синяках да ссадинах. — Долг зовёт. Но может, и впрямь как-нибудь заскочу чрез время. Удостовериться, что не помер. Кивнул Максим с улыбкой печальною, протянул товарищу руку; ответил Гавриил на рукопожатие кроткое, стиснул длань худощавую крепко, встряхнув слегка, — да и воздел удивлённо брови, когда шагнул к нему Макс засим да и в объятиях сжал уверенно, похлопав по плечу сердечно. Разжал объятия парень, отошёл обратно на шаг, воздев взор на архистратига смятённого. — Удачи, чел. — Улыбнулся он мягко, да затем спохватился внезапно, сунул руку во карман джинсов потрёпанных, нож перочинный немедля выудил, меч Гавриила, то бишь, о коем позабыл и вовсе, - да и вручил архистратигу с улыбкою, виновато слегка. Хмыкнул Гавриил сдержанно, жалобный малость на вид, да ухмыльнулся косо засим, глядя на Макса измученного, приветливого очами искренными, принял нож, во карман спортивок спрятал, ничего не сказал в ответ. Сощурил очи враждебно Михаил суровый, наблюдающий разговор сей строго, притопнул ногою гулко, воздев голову повыше, надменно, — да и исчезли тотчас архангелы во вспышке света неистового, воссиявшего вкруг станов да крыл. Тишина воцарилась во комнатке квартирки махонькой; огляделся Максим задумчиво, окинул взором опустевшую комнату, да засим к дивану прошёл неспешно, сел устало, ко спинке откинувшись, — да запрокинул к той спинке голову, сбив набекрень сим кепку красную, на лоб козырьком нависшую, прикрыл глаза на миг некий, открыл вновь, — да и улыбнулся едва заметно, мирно.

***

Воротился воскорости Паймон угрюмый до своего чертога, на Бонифации добрался быстро до Испании да до Мадрида славного; там во Селебис прошёл безрадостно, пред собой глядя очами мрачными, узрел немедля, как пируют да гуляют в коридорах чертога его рогатые подданные, не помышлявшие о возвращении мэра да услаждающиеся его отсутствием. Узрели хозяина черти да бесы хмельные, позамирали с испугу, попятились; а Паймон посуровел лишь пуще, нахмурил брови сурово, озлобился, да и махнул рукой Боне безжалостно, устремившись по коридору меж всех. И бросился дромадер немедля мимо хозяина маленького, вихрем кинулся, оскалив пасть, — да и на всякого из подчинённых испуганных смерчем быстрым шеддим набрасывался, терзал клыками, раздирал на части да до смерти, покамест шёл мимо вопящих Паймон, заложив руки за спину, спокойный да мрачный в воцарившейся панике, вперёд взирающий очами тёмными, тяжёлыми взором уверенным. А Люцифуг, Баэль, Адрамелех да Нахема ретировались давно под шумок с места брани страшной, с Мустафаром бежали в Египет, в Шарм-Эш-Шейх раздольный да солнечный, прямиком во дворец марида; ввалились лорды в опочивальню джинна, что предоставил им сие любезно, последним во покои прошедший да дверь прикрывший за собой задумчиво. — О, что за чушь!!.. — воздела руки Нахема в сердцах, скользнув чрез спальню на хвосте змеином; Люцифуг да Баэль на кровать присели застеленную, Адрамелех же примостился во креслице, да все трое молчали ныне, растерянные, смятённые неудачей нескладною. — Вновь ни черта не удалось нам!! — лютовала Нахема рассерженная, снуя по комнате да руками взмахивая. — Вновь ушёл от меня Калифа!! Спесивец чёртов!! Гордец!! Нарцисс!! Так и быть моему чертогу во тверди земной под песком!!.. Прошёл Мустафар неспешно мимо нагайны да до окна светлого, остановился там, облокотился о стену вальяжно, взглянув наружу, на град египетский. — Что молчите, несчастные?! — причитала Нахема злобно, шурша по ковру пёстрому хвостом плотным, кольцами вьющимся. — Ни на что не годитесь вы!! Ни черта не способны!! «Чины»! «Лорды»! О, чушь!!.. Как унизительно опять проигрывать!!.. — Да заткнись ты, царица... Достала... — произнёс Мустафар негромко, столь тихо, что никто не расслышал и вовсе чрез вопли горестные нагайны лютующей; прищурил он очи хитрые, в окно глядя на оживлённый град, да потирал пальцами подбородок обширный, ухмыляясь лукаво, уверенно: ибо не град солнечный пред глазами марида был ныне, а очи жгучие, взором твёрдые, очерченные на манер египетский, себе забравшие отныне все помыслы да пленившие сердце навеки.